Три шага вперед

— Катя, это очень важно. В таком состоянии тебе необходима профессиональная помощь. Сейчас я вижу, что твоей жизни угрожает опасность. За окном — начало ноября. Всего лишь пять вечера, а уже темно. Ветер завывал, заставляя оконные ставни жалобно дрожать, я увидела на стекле первые капельки дождя. В кабинете было светло и уютно, рядом со мной, на полу, лежало желтое кресло-мешок, в углу комнаты ютился приземистый стол с расширяющимися к низу ножками и игрушечный домик, к фасаду которого крепились бусины, шнурки и шестеренки. Взгляд то и дело натыкался на детские рисунки, развешанные на стенах. Тигры, слоны, львы, все они лукаво смотрели на меня своими графитовыми глазками. На нарисованных полянах цвели до-странности уродливые тюльпаны и розы, их бутоны торчали из травы, словно маячки, подающие сигнал тревоги. Психиатр поправила аккуратный кулон в виде сердца и откинула назад прядь русых волос. Она терпеливо ждала моего ответа. На фоне голубого, стерильно-чистого пола мои громоздкие ботинки, выпачканные в земле, казались еще более грязными. — А если я откажусь? — я посмотрела на врача с опаской. Она вздохнула. — Если ты откажешься, я буду вынуждена принудительно госпитализировать тебя. А это значит что, ты ляжешь в больницу и будешь ждать там суда. И суд, поверь мне, обычно решается не в пользу пациента. — Мне очень страшно. — Я понимаю, что тебе страшно. Но я точно знаю, что эта больница неплохая, несмотря на то, что государственная. Полежишь там три недели, отдохнешь, восстановишься. Тебе нужно переждать острое состояние в безопасном месте. А правда ли мне станет лучше? С другой стороны, мне не станет хуже, чем сейчас. В настоящее время все мое существование ограничивалось сном и просмотром глупых видео. Иногда мне не хватало сил, чтобы сходить в душ или даже в туалет. Каждое утро начиналось одинаково — несвежее постельное белье в бурых разводах крови, воспоминания о странных снах, завтрак, боязнь набрать вес и пластинка бритвы, дрожащая в руках. День, вечер и ночь сливались в одну мрачную реальность, которая разбавлялась незначительными событиями типа разряженного телефона. Везде, куда падал мой взгляд, была размазана кровь — на одежде, под ногтями, в волосах, на теле. Психушка — это исход моей жизни, документальное подтверждение моей ненормальности. В тринадцать лет в моих руках оказалась бритва, ознаменовавшая начало долгого пути, ведущего к скрипящим воротам приемного покоя. Честно говоря, я всегда хотела оказаться в лечебнице, тем самым доказав окружающим подлинность своих страданий. Но я ничего не знала о психиатрических больницах, мой кругозор ограничивался книгами и фильмами. В реальности, пребывание в больничных стенах могло стать настоящим кошмаром. Любой автор или режиссер склонен к романтизации: если герой страдает от ужасных условий, он все равно находит нечто светлое, обретая ту самую пресловутую надежду. И, в итоге, случается волшебное исцеление, катарсис. Зритель плачет, гремит оркестр, а герой скрывается за столбиками титров. Но я — не героиня «Прерванной жизни»*. Фактически я — очередная пациентка, слетевшая с катушек. И все же, почему не согласиться? На самом деле, я давно перестала удерживать жизнь от резких поворотов. Какой смысл бежать от того, что все равно случится? Я понимала, что психиатр не отпустит меня домой без подписанного согласия. Мысль о принудительной госпитализации вселяла мне ужас, я представляла собственные руки, закованные в наручники и тело, скрученное в простыню. Я сдержанно кивнула, давая понять, что согласна. Врач облегченно вздохнула и принялась заполнять документы. Мое сердце колотилось так, что я почувствовала, как вибрируют виски, а в желудке сворачивается тяжелый ком. Я до конца не могла осознать происходящего и чувствовала, что решение принято будто не мной, а кем-то другим. Меня в этой комнате нет, я валяюсь в грязной кровати и жду, пока цифра зарядки на телефоне доползет хотя бы до двадцати. — Поставь подпись вот здесь, — психиатр указала мне на пустую графу документа. Я вздохнула и вывела ручкой угловатый символ, вынося самой себе приговор. — У тебя есть двадцать четыре часа, чтобы прийти с направлением в больницу. — То есть, уже завтра я должна быть там? — Да, — врач ободряюще улыбнулась мне, — Проси определить тебя в четырнадцатое отделение, там хороший персонал. Можешь передать мои контакты лечащему врачу для связи. Я старательно выводила на бумаге имена и номера телефонов. Прошерстив не один сайт, посвященный психиатрическим больницам, я узнала, что у меня отнимут все — мобильный телефон, плеер, карандаши, одежду. Я буду выглядеть как настоящая сумасшедшая, в огромной ночнушке, с нечесаными волосами и бегающим взглядом. Буквы прыгали перед глазами, ручка не слушалась, рисуя непонятные символы. Я вспомнила, как несколько месяцев назад слушала любимую песню, гуляя по городу. Как находила радость в чашке черного кофе, купленного в уютной кофейне на проспекте. Вспомнила свои забрызганные грязью джинсы, волочащиеся по земле. Тогда моей самой большой проблемой было запустить стирку и развесить белье. Сейчас моя главная проблема — выжить в стенах психбольницы. Все будничные вещи, такие как пополнение карточки в метро, куртка, упавшая с вешалки, новый брелок на ключи, в мгновение стали совсем далекими. Мама прибывала в трансе. Она впала в такое состояние с самого начала ситуации. Она улыбалась, мягко пожимая мою руку, но все ее движения были скованными, как будто ненастоящими. Обычно идеальный макияж смазался, тушь осыпалась под глазами, кожа побелела, просвечивая, словно воск. Она поцеловала меня в макушку, пока мы смотрели телевизор, какую-то передачу про животных. На экране прыгали смешные маленькие обезьянки — капуцины. — Я как капуцин — улыбаясь, сказала я, — Такая же напуганная и растерянная. Мама ничего не ответила, продолжая гладить меня по голове. Тихий шум телевизора и успокаивающее движение маминой руки убаюкивали меня. Я заснула удивительно быстро, хотя готовилась лежать всю ночь без сна. Тревога, обычно не дающая расслабиться, в этот раз накрыла меня тяжелым пуховым одеялом, погружая в пустой сон без кошмаров. С утра кусок в горло не лез. Глотая горячий черный кофе, я ковыряла ложкой в каше, думая про еду. Я пыталась представить больничный рацион, угадать состав блюд, рассчитать примерный калораж. Я боялась риса, макарон, хлеба, красного мяса. Никто не угостит меня соевыми сосисками, обезжиренным творогом или низкокалорийным мороженным без сахара. Я буду сидеть в четырех стенах, без движения, а мои ноги растянутся и набухнут, словно накаченная солевыми растворами курица. Я превращусь в мясного монстра, истекающего жиром и гноем, сочащимся из открытых ран. Я вздрогнула, разглядывая собственные ноги, проверяя, не появилось ли пятен от жира на стуле. В мозг прокрались разноцветные видения — мелькнули силуэты в кипельно-белых халатах, скрипнула дверь процедурного кабинета, в нос ударил запах перекиси и чего-то гнилостно-сладкого. Порезы на правой руке закололо, я провела по запястью пальцами и тут же вытерла их о ногу — на лосинах остались темные разводы крови. Я натянула рукав джемпера пониже, скрывая раны от маминых глаз. Она сидела напротив, смотря в окно. Чашка кофе дрожала в ее руках, по фарфоровой стенке на мамины пальцы сбежала тонкая коричневая капелька, но она ничего не заметила. Мое сердце сжалось от тоски — я, решившая покончить с собой, была виновата перед всеми родными, в первую очередь перед мамой. Я разбила ей сердце. Она, женщина из мира аккуратных воротничков и красивых украшений, столкнулась с грязным миром моих кошмаров. Она, любящая порядок, такая аккуратная и вдумчивая, вошла в двери моей комнаты, где темно-коричневые вещи валялись на полу и кровати, а пятна крови навсегда въелись в ковер. Мама долго плакала, когда я рассказала ей про попытку самоубийства. Мы сидели вдвоем — я, пристыженная и растерянная, и она — плачущая, как ребенок. Конечно же, она согласилась с психиатром. Взяла выходной, чтобы проводить меня в больницу, постирала несколько запасных футболок, застелила мне новое постельное белье. Она всеми силами старалась показать, что все нормально, но мы обе прекрасно понимали, что это не так. В ее стеклянных глазах отражался свет из окна, лицо чуть опухло от слез. Я почувствовала, что скучаю по ней. Я попыталась привести волосы в порядок, но безуспешно, темные русые пряди торчали во все стороны. Дрожащие руки мамы помогли мне, она заплела простую косу, которая легла мне на плечо, еще теплая от родных пальцев. Оделась я как обычно — джинсы и серая толстовка, словно визит в психбольницу — это что-то простое, как еженедельный ритуал для проверки здоровья. Обычные врачи осмотрят тебя, поставят круглую синюю печать с нечеткими буквами и отпустят домой. До больницы нас довезла сестра на машине. Она была настроена более оптимистично. Как врач, она понимала преимущество и пользу больницы, так что относилась к ситуации, как мой психиатр: полежишь, переждешь острое состояние, а потом поедешь домой. И все же, ее голос дрожал, когда мы подъезжали к психушке. Мельком я бросила взгляд в зеркало заднего вида — на меня смотрели собственные испуганные глаза с крохотными зрачками. — Зайка, держись, — сестра крепко обняла меня, — Мы всегда рядом, ты же знаешь. Я прижалась к ней, вдыхая родной запах. От Славы пахло хлебом, молоком и бергамотом. В момент я хотела попросить ее не уезжать, не оставлять меня наедине с мамой, убитой горем. Но мне не хватило смелости. Слава уехала на работу, а мы с мамой остались стоять на тротуаре. Повисла пауза, каждая из нас пыталась придумать, что сказать. — Ну, пойдем, — наконец выдавила я. На посту нас встретила недовольная женщина. Я наклонилась к окошку, а она вырвала из моих рук направление. Женщина долго рассматривала его, кому-то звонила и, наконец, направила нас в приемный покой. Мы побрели по узкой дорожке, виляющей среди деревьев. Территория больницы оказалась очень большой. Пока мы шли, я заметила несколько домов, громоздящихся в лабиринте голых берез и дубов. На фоне приземистых желтых и серых зданий высились старые корпуса из красного кирпича, с покатыми крышами. Кирпичные дома внушали мне ужас — я сразу представила себя, лежащую в комнате для пыток, и врача, который держит в руках острые щипцы. Красные стены казались ассиметричными, кривыми, здания наклонились вперед, следя за мной своими черными глазами-окнами. Моя фантазия дорисовала расплывчатые образы пациентов-призраков, мелькающих между деревьями. Дул холодный осенний ветер, он то и дело подталкивал нас в спины, сбивая с узенькой тропинки. Деревья черными пиками врезались в серое небо, качаясь из стороны в сторону. Дома мелькали по обе стороны дороги, словно молчаливые наблюдатели, присяжные, готовые вынести мне вердикт. Мои ноги то и дело застревали в грязи — пятки ныли, натертые мозоли лопнули и по коже полилась горячая жидкость. Чтобы успокоиться, я засунула руку в карман толстовки и сжала пальцами старый плеер. Его мне подарили на десятилетие, он пережил все ошибки моего музыкального вкуса и остался рядом даже тогда, когда вся музыка стала доступна на телефонах. Мы подошли к бледно-желтому двухэтажному корпусу. У лестницы стоял мужчина в белом халате, уставившись на небо невидящим взглядом. В его руке подрагивала сигарета, и я глубже вдохнула воздух, чувствуя спасительный запах табака. Я дернула за ручку двери, но она не поддалась. Врач остановил меня и нажал на кнопку домофона, говоря, что к нам сейчас подойдут. Секунды шли, а дверь так и не открывалась. Я подумала — а может все это ошибка? Дурной сон, сейчас я проснусь и увижу улыбающееся лицо мамы и радостные глаза сестры. На самом деле, сегодня праздник, день рождения, мне исполняется десять лет и я бесконечно рада всем подаркам и вниманию. Со скрипом металлическая дверь открылась, разрушая ласковый мир моих фантазий. Мы встретились глазами с молодым парнем в медицинской форме. У него были темные кудрявые волосы, выбритые на висках и затылке, карие глаза и крепкое телосложение. На его ногах я заметила модные кроссовки на тракторной подошве и удивилась такому странному сочетанию. На территории больницы, где в глазах рябило от белых халатов и сине-зеленой формы, я увидела нечто дурашливо-подростковое, оранжевые кроссовки со светоотражающими полосами и шнурками, завязанными двойным узлом. Когда мы зашли внутрь, в нос ударил запах моющего средства и чернил. Помещение казалось скучным, пустым, но безупречно чистым. На зеленых стенах висели памятки в рамках, рядом с туалетом стояли металлические стулья с перфорированными сидушками. В углу комнаты я заметила дверь, за которой слышались голоса и бурчание принтера. Санитар указал нам на стулья, приглашая присесть. — Ожидайте, вас позовут. Мне нужен ваш паспорт. Я отдала ему паспорт, стесняясь обложки с аниме-девочкой. Он еще раз окинул меня внимательным взглядом и ушел. Время словно замедлилось. Стрелка часов неторопливо ползла по циферблату, а я дышала все чаще, словно старалась своим дыханием ускорить момент. Весь мой мир обратился в слух. Тиканье часов, чей-то смех, стук моих ботинок о пол. Где-то, в далекой нормальной жизни, булькал кулер, звенели мамины сережки, ложка стучала о дно стакана. Я нервно сжала лямки рюкзака, не зная, куда деть руки. Не выдержав безделья, я направилась в туалет. Он оказался не заперт, замок отсутствовал. Из зеркала на меня смотрела испуганная девушка. Под глазами кожа посинела, губы сжались в напряженную линию. Я почувствовала, как похолодело все тело, в пальцах и ладонях возникла странная легкость, словно руки были чужими. В неярком свете потолочных ламп я рассматривала свое лицо, проводя руками по неровностям и прыщам, стараясь запомнить каждую морщинку. Какой я выйду в нормальную жизнь? Должно быть, в этих глазах будет больше осознанности, а лицо разрумянится от ощущения свободы. Я нынешняя и я будущая вряд ли поймем друг друга. Ведь "другая я" будет просветленной, с чистой головой и легкими мыслями. Я убрала выпавшую из косы прядь и приложила мокрые ладони к глазам. Плеер в кармане качнулся, напоминая о себе. Наконец нас с мамой позвали в кабинет. Эта комната была похожа на обычный офис с двумя письменными столами, принтером, парой мусорных корзин и горой документов. Я села за стол, мама разместилась рядом. Напротив меня сидела женщина лет пятидесяти, с черными волосами и глубокой морщинкой между бровей. — Расскажите, что с вами случилось? — спросила она. — Ну-у, — протянула я, краем глаза смотря на маму. Мама выглядела очень сосредоточенной. — В общем, я пыталась умереть, — я запнулась, осознавая, насколько глупо это звучит, — Самостоятельно. Я пыталась совершить суицид. — Что конкретно вы пытались сделать? Таблетки, самоповреждения, прыжок с крыши? — невозмутимо спросила женщина. — Порезы. Я просто резалась, пока не закончились силы. — Покажете? Я закатала рукав, обнажая запястье. На коже расплылись коричневые корки крови и следы от бритвы. По опыту я знала, что от воды поврежденную кожу страшно щиплет, так что в этот раз обошлась без промывания и обработки ран. Кожа сморщилась, то там, то здесь, выступили крошечные капельки крови. Мама отвернулась. — Вы резались когда-либо еще? — Да. Я режусь с тринадцати лет, — сказала я чуть ли не с вызовом. Слова прозвучали по-детски наивно, отчего мне захотелось выйти из комнаты, хлопнув дверью. — А сейчас вам, — женщина сверилась с данными на компьютере, — Двадцать четыре. Как вы себя чувствуйте? — Не очень, — я съежилась на стуле, — Мне страшно, если честно. В целом, жить не особо хочется. В короткой фразе эхом отразился безумный смерч из мыслей и эмоций, бушевавших у меня внутри. Страх сменяла злость, за ней приходила тревога, волна отчаяния, как поток черной вязкой нефти, заливала мое горло. Я вспомнила запах пота от своей старой футболки, пятна зубной пасты и кофе на штанах, жирные волосы, блестевшие у пробора. Я увидела саму себя со стороны — лежавшую на кровати, гипнотизирующую глазами стрелку часов. Часы тикали так громко, что уши стало закладывать, стрелки ползли по циферблату, отсчитывая последние минуты моей жизни. Я перестала бояться смерти. Бритва, нагревшаяся от моих пальцев, рассекала кожу, оставляя глубокие борозды, наполнявшиеся кровью. В кабинете повисла пауза. Женщина что-то печатала, ее помощница, сидящая напротив, листала документы. — Вот, — она подала мне лист бумаги, — Это информированное добровольное согласие на медицинское вмешательство. От вас требуется подпись. Маме, как доверенному лицу, так же выдали документ, и мы подписали бумаги. Я заметила, что мамины губы дрожали, а в глазах блестело множество бликов, которые предвещали скорые слезы. Она глубоко вздохнула и прижала сумку к животу. — Можете подождать в коридоре, — сказал санитар маме, — Успеете еще попрощаться. Меня проводили в крохотную комнату. Напротив кушетки стояли старые покосившиеся стеллажи, на нижних полках которых в беспорядке валялись валенки. Серый свет падал из окна, спрятанного за грубыми решетками. На тумбочке лежал тонометр, приготовленный, видимо, для меня. То тут, то там, на стенах отвалилась штукатурка, тумбочка из блестящей фанеры накренилась влево, по ламинату тянулись длинные желтые царапины. По сравнению с приемным покоем эта комната выглядела захламленной, полузаброшенной. Словно пещера, куда заглядывают лишь раз, чтобы проверить, не попалась ли в щель между камнями какая-то дичь. — Раздевайтесь, — сказала моя новая знакомая. Я сняла куртку, ботинки и застыла, уставившись на нее. — Нет, полностью. Я почувствовала, как по лицу и шее расползаются красные пятна румянца. Стыд, преследовавший меня в кабинете, во время разговора, нахлынул с новой силой. Я медленно избавилась от джинсов, толстовки и футболки, оставшись в трусах и носках. Мне было неловко, потому что я не брилась. Подмышками, на животе и ногах, под резинкой трусов — везде виднелись темные волосы. Я не понимала общей ненависти к волосам на теле, но от чужих взглядов смущалась. Я стыдилась своего тела — длинных несуразных ног, массивных коленей, треугольной груди, смотрящей в разные стороны. Я мечтала о любимой безразмерной футболке, достающей до самых колен, скрывающей все мои недостатки. На холодном воздухе кожа покрылась мурашками, соски напряглись и потемнели. Я обняла себя руками, прикрывая грудь. Женщина внимательно разглядывала меня, что-то записывая в блокнот. По моим плечам и запястьям тянулись длинные серые шрамы — старые порезы, перекрывающие друг друга. Бедра пострадали не меньше, исполосованные до колен. Кое где, среди сеточки ран, проглядывали свежие царапины, набухшие от крови. Я всегда ненавидела свои ноги, кажущиеся мне слишком массивными и толстыми. На стопах и животе темнели рваные дыры — когда под рукой не было бритвы, я расчесывала кожу до мяса. И, наконец, еле заметные шрамы на лице, на левой скуле и крошечные царапины на лодыжке. Все мое тело было раскрашено в разные цвета — серый, синий, красный. Узоры украшали мою кожу, пересекаясь прямыми линиями, превращаясь в кривую решетку темных полос. Общую картину дополняли свежие красные рубцы на правом запястье. Мне измерили давление и оставили сидеть на кушетке в одиночестве. Через пару минут в комнату зашел симпатичный санитар с кучерявыми волосами. Я сжалась в комок, наклонившись к коленям, стараясь спрятаться от его глаз. Он мне очень понравился, особенно его дурацкие оранжевые кроссовки, на которые я уставилась, отгоняя чувство стыда. Он задержал на мне взгляд лишь на мгновенье, а затем отвернулся. Санитар вывалил из моего рюкзака все содержимое и начал его разбирать. Большую часть вещей, таких как телефон, запасные футболки, наушники, он возвращал обратно в рюкзак. В небольшую кучку на подоконнике переместились носки, туалетная бумага, влажные салфетки и игрушечный кролик. — Зачем так много? — с усмешкой поинтересовался он, указывая на несколько пачек сигарет. — Я думала, здесь можно курить. Он отрицательно покачал головой и печально улыбнулся. — А это? — я указала на плеер, который валялся на полу, выпав из кармана толстовки. — Извини, но нет, — санитар убрал его к запрещенным вещам. — Я возьму бумагу с номерами телефонов? — Конечно. Все мои скудные пожитки он упаковал в обычный полиэтиленовый пакет. Я с тоской посмотрела на рюкзак, мысленно прощаясь с сигаретами и плеером. Маленькие частички нормальной жизни ускользали от меня, с каждой минутой оказываясь все дальше и дальше. — Держи, — санитар протянул мне растянутую ночнушку, — Извини, поменьше размера нет. Ночнушка болталась на мне как на вешалке, а вырез был таким широким, что при любом движении слезал влево, оголяя плечо и грудь. Маленькие голубые цветочки на выстиранном хлопке мелькали у меня в глазах, злобно насмехаясь над моей беспомощностью. Я укуталась в выданный мне халат и обнаружила, что на нем нет пояса. Так как на улице было холодно, мне выдали огромную мужскую куртку с оранжевой светоотражающей полосой на спине, и валенки, которые ужасно давили на пальцы. — Теперь иди, попрощайся, — санитар улыбнулся, — Рюкзак я отдам твоей маме. Я вышла к маме. Такая смешная, в нелепой безразмерной одежде, полностью соответствующая представлению о сумасшедших. Мама крепко обняла меня, и мы долго стояли, не говоря не слова. — Ты же знаешь, что я тебя очень люблю, — прошептала она. — Да, мам, конечно. Я тебя тоже люблю, сильно-сильно. — А я тебя больше, — улыбнулась мама. — Нет я. Она нежно поцеловала меня в лоб, убирая выбившиеся пряди за уши. — Мы обязательно встретимся, я приду при первой же возможности, хорошо? — Хорошо, — я кивнула. Мама ушла. Я почувствовала себя совсем маленькой. Мне пять лет, мы отдыхаем в аквапарке. Вокруг море людей, все взрослые кажутся очень высокими, дети копошатся в воде, а мамы рядом нет. Она, наверное, ушла покупать нам напитки, или лежит на шезлонге, накрыв голову полотенцем. Передо мной выстроились сотни шезлонгов, и ни на одном из них не было мамы. Запах хлорки, скрип тапочек по мокрому полу, улыбки незнакомых людей — все это смешалось в одно серое пятно, и я разревелась. Страх потеряться проснулся во мне как никогда сильно. Я крепко схватилась за косу, стараясь ощутить уже давно исчезнувшее тепло от маминых пальцев. В уголках глаз защипало, но я с силой сжала зубы, не позволяя себе разреветься. Никто из этих людей не должен увидеть моих слез. Я хотела ей сказать, чтобы она не плакала, не портила свой макияж. Чтобы не обнимала меня так сильно, ведь ткань ее выглаженной юбки сомнется. Чтобы не смотрела не меня такими отчаянными глазами, взгляд которых разбивал мне сердце. Но я не успела — она уже ушла. Незнакомый врач вышел из кабинета, улыбаясь: — Сейчас опять загашенного привезут, — хохотнул он, обращаясь к коллеге. — Сколько мы их еще увидим, — ответил тот, лениво потягиваясь. Улыбчивый врач подошел ко мне и махнул рукой: — Ну что, идем? Мы вышли на улицу, где нас ждала машина скорой помощи. Сев в скорую, я съежилась в углу кресла, словно ощетинившийся бродячий котенок. Машина лениво продвигалась вперед, то и дело проваливаясь в ямы, сотрясаясь всем своим стальным телом. Колеса месили черную влажную грязь, капли которой попадали на стекла. Водитель молчал, надвинув кепку пониже на глаза, а врач увлеченно рассматривал мои документы. Для него все происходящее было ежедневной рутиной, как и пьяницы, которых в психушку привозили штабелями. Отчего-то я разозлилась. — Можно меня определить в четырнадцатое отделение? — сказала я чуть более резко, чем планировала. — Так мы туда и едем, дружок, — он улыбнулся, — Что же ты погрустнела? Сейчас подлечишься немного и поедешь спокойно домой. От его теплых слов и спокойного тона я немного расслабилась. Я уставилась в окно, рассматривая территорию больницы. По обе стороны дороги мелькали голые деревья, вдали темнели уже знакомые мне красные корпуса, ряд которых разбавляли приземистые и аккуратные отделения. Хмурое небо отражалось от земли, окрашивая траву и редкие листья в серый цвет. Я увидела фигуры людей, быстро снующих по тропинкам среди деревьев. Из под теплых пуховиков выглядывали халаты и штаны медицинской формы. То и дело мелькали уже знакомые мне безразмерные куртки со светоотражающими полосами. Мимо скорой нестройной вереницей прошли мужчины в шапках и валенках, в которые были заправлены пижамные штаны. Процессию замыкали две медсестры, с беспокойством следящие за подопечными. Наконец, мы подъехали к четырнадцатому отделению. Это было аскетичное серое здание в три этажа. Оно выглядело чистым, практически новым, что меня порадовало. Шагая по грязной неровной земле, я уставилась на закрытые решетками окна. Значит, книги и фильмы не врут, в психушке действительно есть решетки. Я вдохнула спертый воздух и взглянула на небо, увидев грозовые тучи. Вот-вот первые капли дождя упадут на землю, провожая меня в далекий путь к неизвестности. Рядом со скорой был припаркован грузовик, около которого стоял водитель и курил. Я жадно принюхалась к запаху сигарет, ловя последние частички табачного дыма, от которого в горле становилось сухо и жарко. Врач повел меня на второй этаж и постучался в дверь. Он что-то сказал и передал документы. — Ну, удачи, — улыбнулся мужчина и подтолкнул меня вперед. Я оказалась в маленькой комнатке. Рядом с входом стоял письменный стол, напротив которого расположились скамейка, стеллажи с документами и старые советские весы, выкрашенные белой краской, облупившейся в нескольких местах. Бледно-зеленые стены отсвечивали крупными белесыми бликами. На линолеуме, пузырившемся у порога, рассыпался узор в виде ромбиков. Со страхом я посмотрела на весы, надеясь, что мне не придется на них вставать. В комнате было непривычно холодно, осенний ветер, бьющийся об окна, залетел в помещение, лизнув мои голые ноги и растрепав косу. На столе, помимо пачки документов и тетрадей, я заметила маленькую фотографию с чьими-то родственниками. Я сразу же вспомнила маму, отчего сердце сжалось, а грудная клетка болезненно загудела. Меня встретили две медсестры в разноцветных медицинских костюмах. Одна — низкая, полная, с глазами навыкат. Она выглядела рассерженной, брови сомкнулись в одну напряженную линию, по всему лицу и шее разливались красные пятна. Вторая медсестра, черные волосы которой были подстрижены в аккуратный «шарик» с короткой челкой, внимательно посмотрела на меня сквозь очки-половинки и улыбнулась. Она убрала мою куртку и валенки в шкаф и протянула несуразные резиновые тапочки, какие обычно носят на даче или в деревне. — Давай, дорогая, проходи, не стесняйся, — ее глаза лукаво блеснули. — Вещи клади туда. Сейчас можешь взять с собой туалетную бумагу, платочки и белье, остальное выдадим чуть позже, — вторая медсестра, которая показалась мне недружелюбной, указала на стол. Я послушно выполнила требования, дрожащими руками хватаясь за рулон туалетной бумаги. — А теперь — на весы. От этой фразы мне стало дурно. Земля поплыла из под ног, больничный свет показался настолько ярким, что я часто-часто заморгала, сгоняя подступающие слезы. Потолочные лампы скрипели и мигали, отчего становилось еще страшнее, а стены комнаты накренились, сжимая меня со всех сторон. Я встала на весы и крепко зажмурилась. Пускай у меня пропадет зрение и слух, пускай я стану невесомым перышком и улечу. Я вспомнила боль, которая появлялась, когда ляжки терлись друг о друга. Кожа краснела, покрывалась мелкими прыщами и зудела. Это ощущение осталось далеко в прошлом, мои ноги больше не соприкасались при ходьбе, между ними зияло расстояние, о котором я всегда мечтала. Тем не менее, я чувствовала, как жир заполняет каждый сантиметр моего тела, ползя по трахее, забираясь в пальцы, проминаясь на животе. Мне мерещилось, что жирные маслянистые струи стекают по моим ногам, заливая пол. Я обернулась на медсестер — неужели они не видят, как комната постепенно заполняется тягучей жидкостью? Не слышат скользких слов, которые нашептывают жировые волны, стукаясь о стены, облизывая окна? Панель весов казалась убийственно холодной, она обжигала мои ноги сквозь носки. Секунды, проведенные на весах, показались мне бесконечными, будто кто-то крепко схватил стрелки часов, останавливая их ход. Я замерла, готовясь услышать вердикт, но хмурая медсестра не обратила на меня внимания, молча записав цифру в больничный бланк. Мои плечи облегченно опустились — казнь отложена. Затем меня повторно осмотрели, заново изучая сеть шрамов и ран, рассыпавшихся по моему телу. Я стояла, переминаясь с ноги на ногу, разглядывая тонкую пушистую цепочку волос, идущую вниз по животу. Около пупка темнел рваный след от ногтей, разодравших кожу до мяса. Медсестра с черными волосами проследила мой взгляд и грустно покачала головой. — Руку тебе обработают, подойди к медсестре после ужина, хорошо? — сказала она, отдав мне полиэтиленовый пакетик с вещами. Я кивнула. Меня вывели из комнаты и я впервые увидела свой новый дом «дом». Я шла по широкому стерильно-чистому коридору, рассматривая все тот же узор из ромбов, рассыпавшихся по полу. На линолеуме блестели блики от ламп, в воздухе стоял запах чистящего средства и медикаментов. В какой-то момент потолок показался мне слишком высоким, отчего пространство ощущалось безразмерным. Через мгновение коридор съежился, и мне почудилось, что я достаю макушкой до потолочных ламп. Мои ощущения стремительно менялись, но неизменным оставалось только одно — страх. Мы с медсестрой прошли рядом с несколькими закрытыми дверьми без ручек, а затем появились палаты. Это были комнаты без дверей, с несколькими кроватями, застеленными старыми коричневыми покрывалами. Некоторые пациентки заправили постель аккуратно, спрятав уголки покрывала под матрас. Другие же не заморачивались — коричневая ткань, небрежно смятая, волочилась по полу. Вдоль стен разместились тумбочки из ламинированной оранжевой фанеры, заставленные книгами, газетами и рулонами туалетной бумаги. На подоконниках, на кроватях, даже на полу стояли бутылки с водой. Я почувствовала, как холодный ветер трогает ноги — практически во всех палатах были открыты окна, по коридору гулял сквозняк. Я видела много девушек и женщин. Кто-то читал, кто-то молча пялился в потолок, кто-то спал, отвернувшись к стене. Помещения казались просторными, но неуютными, перенаселенными. Меня злил тот факт, что придется делить с кем-то личное пространство. Мне не понравилось, что больница была голой и скудной. Пол без ковров, зеленые одинаковые стены, никаких ярких цветов и дурацких обоев. В детстве, когда я жила с родителями, в моей комнате были обои с выпуклыми бумажными элементами. Я очень любила сковыривать эти детальки, а мама вечно ругалась из-за того, что я порчу обои. Здесь мне не разрешат ковырять стены, равно как не разрешат ковырять себя, иначе я останусь в больнице навсегда. Врачи заметят, что порезы не заживают и пропишут мне дополнительную дозу успокоительного, пометив в своих журналах, что я неуправляемая, а может даже агрессивная. Мои пальцы тут же потянулись к запястью, ища спасительный уголочек сухой корки. Я привыкла ковырять себя, это стало моим способом успокоения, ежедневным ритуалом, после которого запекшаяся кровь забивалась под ногти, а на полу валялись крошечные коричневые ошметки кожи. Разнообразие вносили картины, которые висели в коридоре. На некоторых были изображены пейзажи, на других цветы. Они словно призывали — остановись и насладись искусством, жизнь так прекрасна! Отвратительно. По обе стороны коридора, у стен стояли коричневые диванчики и кресла, с первого взгляда показавшиеся мне новыми. Но, приглядевшись, я увидела потертости и царапины на обивке из дешевого кожзама — следы пребывания пациенток и персонала. Мы прошли мимо большой столовой. Она была стерильная и строгая, как и все остальное помещение. Кажется, даже стулья стояли на одинаковом расстоянии друг от друга. — У тебя есть бутылка? — спросила хмурая медсестра. — Нет. — После тихого часа можешь взять свободную там, — она указала на тумбу под раковиной, — Только подпиши свою фамилию. — А где стоит кулер? — У нас нет кулера. Набирай воду прямо из раковины, там стоит фильтр. Я удивленно подняла брови, но промолчала. Очень сомневаюсь, что этот фильтр существует. Наконец мы дошли до нужной палаты. Над входом была отчетливо вычерчена цифра «9». Сама палата оказалась больше остальных, в ней стояло тринадцать или пятнадцать кроватей, и все они были заняты. Кроме одной. К сожалению, свободная кровать стояла не в укромном местечке возле окна, а в среднем ряду, прям по центру палаты. Кровати были неотличимы друг от друга – железный каркас, решетчатая спинка, а еще странные ручки по обе стороны матраса. Они были литые, прикрепленные к самому каркасу, всего я насчитала шесть штук. — Сейчас у нас тихий час, — сказала медсестра, — Постарайся поспать. Она кивнула девушке, которая сидела на посту около палаты, они перебросились парой фраз, которые я уже не услышала. Медленно, невероятно медленно я прошла к своему месту, сжимая в руке полиэтиленовый пакетик с вещами. Пациентки вокруг сопели, храпели, шмыгали носом, причмокивали, и я невольно удивилась — как можно спокойно спать в таком месте? Несколько пациенток открыли глаза и равнодушно уставились на меня. Одна девушка, маленькая и худенькая, сонно прищурилась и помахала мне рукой. Я неуверенно помахала в ответ. Матрас был очень твердым, не пружинил, плоская подушка жалко промялась под весом моей головы. Я покрепче запахнула халат и схватила рукой угол одеяла. Слезы тонкими ручейками покатились по щекам, заливаясь в ухо, намочив спутанные волосы и ткань подушки. Все это ужасно несправедливо. В чем я виновата, если просто хотела уйти из жизни и никому никогда не мешать? Я взрослый человек, который волен поступать так, как считает правильным. По моему мнению решение уйти из жизни было справедливым. А теперь я торчу в настоящей психушке, где за каждым моим движением следят десятки глаз. Да, моя психиатр сказала, что больница хорошая, но это не значит, что здесь мне будет хорошо. Самым нелепым было то, что, я добровольно согласилась на лечение, подписала документы, отдала вещи. Практически безмолвно приняла удар судьбы и, как собачонка, верная своему хозяину, повиновалась словам лечащего врача. Почему я должна жить по строгому режиму? Лежать и ждать, пока кончится чертов тихий час. Я хотела включить музыку, достать альбом, карандаши и порисовать. Но рисовать я не могла, ведь все мои вещи отобрали. Казалось бы, такая невинная вещь, как цветные карандаши, но даже они считались оружием убийства в больничных стенах. Я вертелась с одного бока на другой, пытаясь заснуть, но это казалось невозможным. Меня окружали новые запахи, люди, новый свет, лившийся из окон, спрятанных за грубыми решеткам. Кровати стояли так близко, что я смогла детально рассмотреть узоры на халате соседки, вздрагивающей от сдавленных рыданий. Помимо страха я почувствовала отвращение. Мне никогда не нравилось находиться в большой толпе, слушать чужие разговоры, чувствовать тепло незнакомого тела, прижавшегося ко мне во время час пика в метро. Я привыкла жить обособленно, не деля ни с кем свое личное пространство. Своя еда, постель, свой маленький безумный мирок, куда вхожа только я и мои воображаемые друзья. Я всегда ненавидела лагеря, где детей, как собак, воспитывали быть удобными, правильными, сплоченными. Быть всегда рядом, забыть о личных интересах, слиться в одно целое. Я надеялась, что в больнице будут небольшие палаты на два-три спальных места. Но в девятой палате мы были перемешаны в одно целое, словно куски мяса, брошенные в блендер. Время тянулось невероятно долго. Сколько прошло? Двадцать минут? Час? Медсестра на посту возилась с какими-то списками, периодически поглядывая в нашу сторону. Два или три раза к ней подходила пациентка, что-то бормоча про маму и звонок, на что медсестра снова и снова обещала поговорить с врачом. В конце концов, женщина расплакалась, шепча какие-то проклятия. Когда она прошла мимо моего места, я смущенно улыбнулась и кивнула, пытаясь без слов выразить свою поддержку. Она смерила меня холодным взглядом и легла на кровать, отвернувшись к окну. Наконец включили свет. — Подъем, девочки, встаем! — прокричала медсестра. Она прошла по палате, одаривая пациенток своим вниманием. С кем-то она говорила тихо и нежно, некоторых гладила по голове, пара человек улыбнулись ей, словно увидели старого друга. Медсестра выглядела молодо, на вид ей было не больше двадцати пяти лет. У нее были русые волосы, собранные в тугой хвост, хорошая осанка, медицинский халат и забавные кроксы розового цвета. Черты лица крупные — нос с небольшой горбинкой, пухлые губы, глаза с длинными ресницами, скрытые за стеклами очков. Ее голос звучал громко, она четко проговаривала каждую букву, не заглатывала окончания слов. Многие девочки продолжали валяться в кровати, кто-то лениво зевал, сидя по-турецки. Я заметила у нескольких пациенток заторможенные движения и отсутствующий взгляд. Они сидели, уставившись в одну точку, не обращая внимания на волосы, лезущие в глаза и белые пятна слюны, засохшие на подбородке. К посту медсестры стекалось небольшое количество народу. В центре внимания была полная девушка, что-то увлеченно рассказывающая своим подругам. Они восхищенно наблюдали за тем, как ее ловкие пальцы заплетают косы одной из пациенток. Полная девушка выглядела дружелюбной и ярко выделялась на фоне бледных, изъеденных тревогой женщин. Она бросила какую-то шутку своей собеседнице, стоящей рядом. Ее собеседница была маленькой и тощей, с короткими черными волосами, убранными в смешной хвостик на затылке. Она выглядела нездоровой из-за желтоватого оттенка кожи, на фоне которой огромные карие глаза казались черными. Ее нельзя было назвать девушкой, скорее девочкой, которая сильно ссутулилась и заламывала руки. Коридор наполнился пациентками. Они выходили из своих палат, кто-то по одиночке, некоторые парами. Многие гуляли небольшими группами из трех-четырех человек. Дойдя до конца коридора, они поворачивались и шли в противоположную сторону, пока не наталкивались на запертую дверь врачебного кабинета. После чего, ритуал повторялся — пациентки кружили по коридору, меряя шагами блестящий линолеум, разглядывая мигающие потолочные лампы и картины, висящие на стенах. Такой вид развлечения ужаснул меня. По моему мнению, не было ничего хуже, чем бродить в четырех стенах, подобно тигру, мечущемуся в клетке. Мне стало невероятно грустно от вида гуляющих пациенток. Я не могла понять, как они не скучают, бродя вот так, от стены к стене, словно маленькие шарики- попрыгунчики, отскакивающие от любой поверхности Я вышла в коридор и присела на диванчик, озираясь по сторонам. Медсестра, болтала с пациентками и заполняла какие-то документы, то и дело поглядывая в мою сторону. — Привет, — передо мной возникла полная девушка, сияя своей широкой улыбкой, — Я Аня. А тебя как зовут? — Катя. — Я здесь вот поэтому, — она без стеснения задрала рукав халата, открывая руку, где я увидела несколько тоненьких порезов, — Напугала мужа и он вызвал скорую. А ты почему? Я молча показала запястье. — Ого. Амина, смотри, еще одна. К нам подошла худенькая девочка с черными волосами. Она еле заметно улыбнулась мне. — А ты здесь почему? — спросила я у нее. — Депрессия, — пожала плечами Амина, — Ну, еще я пыталась убить себя, в каком-то смысле. — В каком-то смысле? — Пойдем, прогуляемся, и она тебе все расскажет, — позвала Аня. Мы влились в общий поток гуляющих, медленно ступая по полу, усыпанному узором из ромбов. Я старалась наступать в центр каждого ромба, и не смотреть вперед, чтобы лишний раз не видеть больничные стены с унылыми картинами. — Я приготовила около пятидесяти таблеток золофта и намеревалась их выпить, чтобы убить себя. А еще делала вот такие штуки, —она показала на серые шрамы и круглые отметины от сигарет на своей руке, — Но это, так, мелочи. У тебя хуже. — А как ты попала сюда? — Решила сходить к психиатру в ПНД, а он отправил меня сюда. Не успела я опробовать свой план по уничтожению, — она невесело улыбнулась. — А почему ты вообще решила пойти к психиатру, а не… Ну, ты знаешь, — я запнулась, — Я не к тому, что надо себя убивать и все такое, но что тебя остановило? Она пожала плечами: — Не знаю. Просто было совсем уж фигово, не могла ничего делать. Наверное, сработал инстинкт самосохранения. — А я вообще-то не сама сюда попала, это все муж, — встряла в разговор Аня, — Он, видите ли, испугался, что я порезала себя кухонным ножом. Мы продолжили свой путь, пройдя мимо столовой. — А теперь тихо, — заговорщически прошептала Аня, — Пока они не заметили. — Что? Кто не заметил? — я повертела головой. — Медсестры. Понимаешь, девятая палата, где мы лежим — надзорная. Мы не можем сидеть в столовой в свободное время, смотреть телик и все такое. Гулять разрешено только до середины коридора, чтобы оставаться в зоне видимости медсестры на посту. Ты только и можешь, что есть, ходить в туалет и спать. Еще разрешается взять книгу в библиотеке. — А где библиотека? Аня указала на старый советский шкаф у входа в столовую, на полках которого неровной стопкой лежали книги. Мы дошли до конца коридора, где, напротив туалета, стоял еще один пост, за столом сидела медсестра и возилась с бумагами. В туалет тянулась длинная очередь. Еще одно ужасное откровение обрушилось на меня — здесь всегда и везде очереди. Маленький мир пациенток крутился в пространстве без дверей и ручек, каждая боролась за свое место под солнцем. Очередь, словно живое существо, дрожала, волновалась, ее нутро издавало звуки, эхом отскакивающие от стен. Разговоры, шепот, сопение — все это окружило меня, поглотило, как ядовитый туман. Я обернулась к картине, висящей около туалета. Отвратительно яркая природа, с отвратительно красивыми лебедями, которые плавали по отвратительно синему озеру. Кажется, я наизусть выучу расположение каждой детали на этом пейзаже, пока буду коротать время в очередях. — Не забудь взять бутылку для воды, — напомнила Аня. — Кстати о воде, — я нахмурилась. — Тебе тоже пели песни про фильтр? — усмехнулась Амина, — Мне кажется, все это бред, и мы пьем обычную проточную воду. — Но это же ужасно, — ответила я, — Мало ли что в ней водится. — Да, а еще от нее прыщи, уже видеть себя в зеркале не могу, — в подтверждение своих слов Аня почесала подбородок, покрытый мелкой сыпью. — Тут есть зеркала? — у меня загорелись глаза. — И не надейся. Есть только одно, - Амина указала в сторону девятой палаты, — На посту, у медсестры. И то, оно крошечное. — А что вы здесь делаете в свободное время? — спросила я. — О-о-о, — протянула Аня, пока мы шли в обратную сторону, — Так много всего. Даже не знаю, с чего бы начать. — Едим, спим, ходим в туалет, — перебила Амина, наигранно закатив глаза, — А еще подмываемся в биде по утрам и получаем таблетки. Кстати, полностью мы моемся каждую пятницу, в банный день. То еще представление. — А как проходит перевод в другую палату? — Смотри, — Амина выставила вперед руки, сосредоточенно уставившись на свои ладони, — Девятая палата — надзорная. Там тебя наблюдают и держат, пока лечащий врач на обходе не решит, что ты достаточно адекватная для перевода. Переводят в шестую палату, она полу-надзорная. У тебя есть своя тумбочка для вещей, можно хранить книги, журналы, одежду. А еще "шестым" можно сидеть в столовой и заниматься своими делами, рисовать, смотреть телевизор, собирать пазлы. Самое главное, — она торжественно посмотрела на меня, — Пациентам из шестой палаты разрешают видеться с родственниками в дни посещения. В целом, в шестерке ты расслабляешься и занимаешься своими делами. Медсестрам удобно за тобой наблюдать, ведь шестая палата расположена напротив девятой, рядом с постом. — В девятую и шестую палату обход приходит каждый день, — перебила Аня, — В остальные палаты три раза в неделю. — А что после шестой? — Любая другая палата, — Амина пожала плечами, — Там ты пробудешь до конца, до выписки. В остальных палатах живут точно так же, как и в шестой, разница лишь в том, что обход проходит не так часто. Я открыла рот, чтобы задать еще вопросы (а их у меня было очень много), но Аня перебила меня, лукаво улыбнувшись: — А тебе уже кололи что-нибудь? — Не-а, — я резко повернулась к ней, — А должны? — О да, — Аня окинула рукой коридор, — Ты заметила, что некоторые девочки какие-то странные, заторможенные? Я кивнула. — Так вот. Первое время всем колят феназепам* или галоперидол*. Это обычная практика, сюда нередко поступают в состоянии острого психоза. Особо буйных привязывают к кроватям. Остальных, более спокойных, колят на всякий случай, чтобы избежать сильного стресса. — А вас с Аминой тоже кололи? — А как же, — они переглянулись, улыбаясь. — До сих пор помню это состояние, — Аня мечтательно подняла глаза к потолку, — Все, как в тумане. Ничего не воспринимаешь, все время спишь, никаких переживаний. — Только ты тупеешь, — сказала Амина, нахмурившись, — От этих препаратов ты словно ватный, толком слова не скажешь. У меня немного приподнялось настроение. Под феназепамом я не замечу течения времени и дни в больнице пролетят быстрее. Если быть честной, я всегда была неравнодушна к различным препаратам, меняющим сознание. Я боялась связываться с наркотиками, хотя знала, как и где их достать. Но страх не мешал мне баловаться антидепрессантами, нормотимиками и транквилизаторами, выписываемыми лечащим врачом. В периоды сильной депрессии я могла выпить пять или шесть таблеток атаракса*, смешав их с серенатой* и ламикталом*. Обычно последствия были несерьезными — сильная сонливость или вялость, но пару раз мне было очень плохо. Однажды, выпив семь таблеток серенаты, я проснулась среди ночи с дикой головной болью и тошнотой, такое состояние продлилось весь день. Я искала острых ощущений, чувствовала себя непокорной и свободной, когда превышала дозировки. Мне хотелось узнать, каково это — находиться в пограничном состоянии, когда разум отделяется от тела, а в мозгу рождаются странные туманные образы. Я глушила свою боль и одиночество, изо дня в день находя пустые блистеры от таблеток под подушкой. Моя привязанность к препаратам была еще одним маячком, который светился и кричал окружающим: "Посмотрите, я страдаю. Мне плохо!". Я закрыла глаза и представила, как волшебная жидкость феназепама всасывается в мою кровь, и я обретаю невесомое спокойствие. — Ужин! — властно позвала медсестра, — Собираемся в столовой! Мы побрели к столовой, окруженные гулом голосов и громкого смеха. Столовая была большой и просторной, здесь с легкостью умещались пациентки со всех палат. Я увидела перед собой несколько квадратных столов, белые столешницы которых ярко блестели, отражая свет из окон. В углу комнаты стоял старый рояль с коричневыми царапинами на закрытой крышке. По крышке были рассыпаны пазлы и раскраски. На подоконнике, за шторой, я заметила небольшой тайник — коробочку цветных карандашей и несколько книг. На стене висел телевизор, выключенный на время приема пищи. В столовой было светло и холодно, большие окна, пропускавшие серый ноябрьский свет, распахнулись от порывов ветра. На улице я увидела все те же голые деревья, зарывшиеся во влажную от дождя землю, крыши корпусов и маленькое несуразное строение с надписью "Морг". Близость морга показалась мне мрачно-ироничной, и я улыбнулась. Ближе к входу располагалось маленькое окошко, закрытое роллетом. От окошка исходил запах хлеба, говядины и чего-то сладкого. Запах напомнил мне о детском саде, где каждый сантиметр столовой был пропитан ароматами мяса и муки. Запах из детства. Медсестры вынесли большие жестяные миски с надписью "Для отходов" и поставили на отдельный маленький столик у стены. Гомон вокруг пугал меня, легкая эйфория от разговора с новыми подругами улетучилась. Аня и Амина привели меня к крайнему левому столу и посадили рядом с собой. — Это стол девятой палаты, — торжественно сказала Аня, — Тут у нас все дружные, не бойся. — Девочки, сыр! — прокричала молодая медсестра, сидевшая на посту около моей палаты. Она называла фамилии и к ней по очереди подходили пациентки, забирая упаковки с сыром. Плавленый, в треугольничках, сливочный, маасдам, с грибами и орехами — у каждой пациентки были свои предпочтения. Но не было цельных кусков, которые можно отрезать ножом. Здесь, в психушке, запрещены острые предметы. — Откуда у них сыр? — спросила я Амину. — Родственники приносят. Пока ты в девятой палате, видится с родственниками нельзя, но они могут передать фрукты, сладости и сыр. Сыр выдают перед завтраком и ужином. Исподтишка я наблюдала за остальными девочками. Заприметив знакомый принт на халате одной из пациенток я увидела, что она плачет, низко наклонившись над столом. Слезы стекали из глаз, задерживались на кончике носа и падали в маленькую лужицу на столешнице. Рядом сидела совсем юная девочка, улыбнувшаяся мне во время тихого часа. Она плавно раскачивалась вправо-влево, смотря невидящим взглядом сквозь меня. Напротив расположилась пациентка, которая блаженно улыбалась, глядя по сторонам. Она наматывала выбившуюся из прически прядь и отпускала ее, формируя завиток, а затем повторяла все заново. Некоторые девушки оживленно беседовали с подругами, кто-то лег на стол, положив голову на руки, пара человек, отвернувшись, глазели в окно. Аня и Амина весело болтали друг с другом, пока медсестры приносили на подносах напитки в жестяных кружках. Мы распределили их по столу и я передала кружку женщине, которая плакала и просила медсестру позвонить маме. Я улыбнулась ей, но она отвернулась, пряча красное лицо в светлых спутанных волосах. Жидкость на вкус была кислая, похожая на домашний абрикосовый компот без сахара. — Его величество шиповник! — улыбнулась Аня, подняв кружку, — Нас все время им пичкают, якобы он улучшает пищеварение. — Не так уж плохо, — я пожала плечами, — По крайней мере, не мерзко. — А что сегодня на ужин? — Аня привстала и посмотрела на стену за моей спиной, — Не вижу. Я проследила ее взгляд и увидела на стене рядом с нашим столом два листа, закрепленных в прозрачной пленке. — Что там? — Это ежедневный рацион. Его вешают каждое утро и мы можем посмотреть меню на день. На самом деле, некоторые дни я уже запомнила. Например, по воскресениям на ужин дают запеканку, а во вторник на обед пикша с гречей. Нам принесли хлеб на подносах. Я заметила, что многие с удовольствием брали два или три куска, и с завистью вздохнула. Выпечка была одним из моих главных запретов, я боялась ее, как огня. Если вдруг я съедала кусочек хлеба, то заставляла себя бегать и приседать в два раза больше, чем обычно. И, между тем, я обожала его запах и вкус. Аромат свежего хлеба окутал всю столовую, мой пустой желудок судорожно сжался, требуя хоть какой-то еды. Я прижала руки к животу и надавила на него, пытаясь унять боль, наблюдая, как окружающие поглощают бутерброды с различными видами сыра. Наконец нам принесли основное блюдо — котлету с макаронами. Я расстроилась из-за макарон, но не смогла устоять перед ужином. Есть хотелось очень сильно, я толком не завтракала и не обедала сегодня. Котлета была вкусная, хоть я и не любила говядину, а макароны — холодные, склеенные в одну вязкую массу. По столу туда-сюда гуляла солонка, еда оказалась совсем не соленая. Кто-то сыпал горстку себе в ладонь, чтобы не задерживать остальных, некоторые солили хлеб, пара человек высыпали соль на стол, формируя небольшие белые кучки. Я старалась есть медленно, чтобы насытиться холодным, скользким ужином, распробовать его. В горле возник спазм, когда липкая масса попала мне в рот. Я чувствовала себя виноватой, за то, что не смогла устоять, что съела макароны, от которых мое тело раздувалось на глазах. Я ощущала, что перестаю помещаться на стуле, так сильно располнели ноги и ягодицы. Желейные капельки жира потекли по ногам, заползая под колени. Чувство страха вперемешку с отвращением сдавливали горло. В этот момент моим единственным желанием было исчезнуть, испариться из холодной неродной комнаты. — Так вкуснее, — Аня указала на свою котлету, сверху накрытую сыром, не замечая моего упавшего настроения, — Не переживай, ты тоже скоро получишь сыр, как только родственники узнают, что к чему. После ужина мы отнесли грязную посуду к маленькому столу с "отходами". Тарелки и кружки были жестяными, из приборов — только ложка, никаких вилок и ножей. В отдельную миску пациентки выливали остатки еды и кусочки хлеба. Я достала из ящика свободную бутылку и набрала воду. На вкус она была железистая и очень грубая. — Мне сказали, что нужно подписать фамилию, — я указала Амине и Ане на бутылку, — Где это сделать? — Пойдем на пост, — они позвали меня за собой. На посту молодая медсестра сидела с несколькими пациентами и показывала им видео со своего телефона. Видимо, видео было связано с оригами, девочка рядом с медсестрой пыталась сложить бумагу, но у нее ничего не получалось. Я зацепилась взглядом за телефон. Вот он, признак нормальной жизни, маленький маячок в этом безумном мире. Медсестра оторвала бумажный скотч, приклеила на бутылку и написала мою фамилию. — Держи, — она улыбнулась, сверкнув брекетами, — А что у тебя с ногами, что за мозоли? — Да так, ботинки неудобные. На самом деле, это была странная особенность моего тела — мне всегда натирала обувь, даже любимые массивные ботинки. В тапочках ноги оказались открыты взору окружающих, на коже блестели желто-красные набухшие волдыри, под которыми виднелись следы от старых мозолей. Все мое тело — лабиринт из разноцветных шрамов. Руки, ноги, даже лицо — я привыкла наблюдать темные пятна и полосы, почти забыла, что когда-то, в детстве, моя кожа была мягкой и гладкой. Медсестра проводила меня к процедурному кабинету в конце коридора и быстро возвратилась на пост. Я инстинктивно пошарила ладонью, ища ручку, чтобы открыть дверь, но тут же вспомнила, что ручек здесь нет, только странные отверстия. Ко мне подошла санитарка и открыла дверь собственным специальным ключом. Психиатрическая ручка, я читала о такой. Процедурный кабинет — крохотная белая комната со светлыми стеллажами и ящиками. В кабинете смешались запахи перекиси, нашатырного спирта и средства для мытья пола. Стены, выложенные белой плиткой, были безупречно чистыми, как и пол, еле заметно пузырившийся под ножками стеллажа. Общую атмосферу порядка разрушал письменный стол, где валялись пустые упаковки от таблеток. На стене у входа висела магнитная доска, расчерченная в огромный график, пестревший фамилиями, цифрами и дозировками. — А что, уже таблетки? — в дверь заглянула незнакомая девушка. — Лена, как в первый раз, — раздраженно сказала санитарка, — Сама знаешь, что таблетки после передачек. Женщина обильно смазала мою раненую руку зеленкой и выпустила из кабинета, закрыв за собой дверь и спрятав ручку в карман. В воздухе витал еле уловимый запах табака, отчего я резко повернула голову, ища источник аромата. Кажется, пахло из туалета, но неужели девочки курят на глазах у персонала? Никто в здравом уме не разрешит им пользоваться зажигалкой. В голове роились вопросы, но я оставила их при себе, молча следуя за медсестрой обратно к посту. — И что теперь? — спросила я у Амины, которая, согнувшись, сидела на диванчике. — Теперь, в восемь вечера, передачки. Это сладости и фрукты, которые приносят родственники. Потом выдача таблеток, можно почистить зубы, подмыться в биде, постирать носки и все такое, а в десять часов выключают свет. Тем, кто в шестой и других палатах, разрешено зависать в столовой, смотреть телевизор, рисовать, играть в настолки. Но у нас такой привилегии нет, так что тебе остается только одно — спать. Тоска накрыла меня с новой силой. Часы здесь тянулись медленно, каждая минута была привязана к общему расписанию. С одной стороны — тягучая скука, накрывающая, словно тяжелое, наполненное гречишной лузгой одеяло, с другой — постоянное беспокойство из-за строгого режима и бесконечных запретов. Я оказалась между двух огней. Время играло со мной в бестолковую игру, заставляя замирать в мгновении и оставаться в нем, пока крик медсестры не вернет меня в реальность. Что хорошего в режиме дня? Почему он должен стать для меня частью терапии, этапом выздоровления? Я быстро устану жить по расписанию, как устала менять постельное белье или ходить в душ. Я боялась пустоты. Пустота поглощала меня, обнимала своими черными руками, впрыскивала яд и я становилась бессильной. Слабой. Неживой. Пусть лучше меня напичкают таблетками, которые помогут забыть о стрелке часов. — Знаешь, я ведь все еще не против умереть, — тихо сказала Амина. Я промолчала, не зная, что сказать. Я бы не смогла отговорить ее или заставить надеяться на лучшее. Я понимала Амину. — Я работала кассиром в пиццерии, жила с сестрой. Родители остались в другом городе. В моей жизни не было ничего интересного и яркого, и тут появилась депрессия. Тут родилась спасительная мечта о смерти. И я все еще не понимаю, почему должна просыпаться по утрам и тащится туда же, куда и все. Я не говорю про больничный распорядок, я говорю про реальную жизнь — работу, семью, детей. Я не для этого родилась. — Я тоже думаю о смерти, — призналась я, осторожно сжав ее руку, — Я тоже пыталась себя убить. — У тебя так много шрамов, — ответила Амина. — У тебя тоже, — сказала я, и мы улыбнулись друг другу. Время до передачек, как ни странно, прошло быстро. Меня увлекал и процесс хождения по коридору, и дурацкие картины, и общение с Аней и Аминой. Амина мне очень понравилась, она была настоящей главной героиней из фильмов про психушку. Худая, с бумажной желтой кожей, острыми коленками и огромными, вечно влажными черными глазами. Она бы прошла кастинг на главную роль — неидеально красивая, но невероятно притягивающая своей загадочной, мрачной красотой. Амина много шутила, но улыбка, которую я замечала, была фальшивой, как нарисованная дуга, принадлежавшая лицу карандашного человечка. Маленький черный чертик сидел на ее плече и нашептывал какие-то мысли, о которых она никому никогда не расскажет. Удар за ударом я пыталась пробить защитную оболочку и узнать — что творится у нее внутри. Аня подкупала своим оптимизмом. Мне казалось, что ей не место в психушке, ведь она все время смеялась, шутила и выглядела совершенно здоровой. Она любила свое большое грузное тело, то и дело рассматривала румяное лицо в зеркале и вечно расплетала и заплетала светло-русые волосы. Ей было столько же, сколько и мне — двадцать четыре года. Дома ее ждали муж и две дочери, а еще машина, в которой она души не чаяла. На ее фоне я казалась субтильным подростком с наследством в виде блокнота для рисования и пачки сигарет. И все же, в Ане была какая-то тайна. Она говорила много, но разговоры эти обходили стороной самое главное. Вряд ли она попала сюда просто так, по прихоти мужа. Крошечные царапины на ее запястье — только начало истории. Нас позвали на передачки в столовую. Я села на свое место и стала наблюдать за пациентками. Как только называли фамилию, девушки подходили к большим двухстворчатым шкафам и получали из рук медсестер пластиковые миски с фруктами и корзиночки со сладостями. В столовой было очень шумно — пациентки обсуждали любимое печенье, раздавали вафли, ссорились из-за последнего квадратика шоколада. Медсестры безуспешно пытались утихомирить больных, то и дело выкрикивая фамилии самых активных и шумных. Девушка, поприветствовавшая меня во время тихого часа, вяло жевала желейную конфету, качаясь из стороны в сторону. Аня, разломав большое овсяное печенье, передала его пациентке, утиравшей слезы. Высокая женщина с перевязанной рукой принесла на девятый стол пачку пресного печенья "Мария", угощая нас. Я с завистью смотрела, как пациентки жуют запретные для меня сладости. Внезапно, передо мной на столе появились мандарины. — Бери, у меня есть еще, — улыбнулась Амина. Клянусь, это самые вкусные мандарины в моей жизни. После передачек санитарка прочитала по списку несколько фамилий. Услышав свою, я подошла к процедурному кабинету, около которого образовалась небольшая толпа. Когда очередь дошла до меня, медсестра внимательно сверилась со списком и приготовила подписанный шприц. Я замерла, поняв, что настало время колоть феназепам. В животе все сжалось от волнения и страха. Это был приятный, чуть покалывающий страх, который возникал каждый раз, когда в детстве у меня брали кровь или делали манту. — Ничего страшного, это просто феназепам. Тебе будет спокойнее, — с мягкой улыбкой сказала медсестра. Я кивнула. После укола мои ноги и руки стали тяжелыми, онемели. Шум, до этого раздражавший меня, словно запылился, растаял в пространстве. Я слышала обрывки фраз, чей-то смех, грохот отодвигаемых стульев, но звуки проплывали мимо меня, будто туман, наталкивающийся на стеклянный купол. Я почувствовала безмятежную радость и спокойствие, как если бы оказалась дома, за чашкой кофе и легким обедом. Чувство голода, тревога, тоска — все это отступило. Я с радостью разглядывала картины, вдыхала запах шоколада и улыбалась каждой пациентке. Веки расслабились, боль в руке отступила, ноги волочились, громко шаркая шлепанцами по полу. Я добрела до своей кровати и свалилась на нее. Меня больше не раздражала назойливая стерильность помещений, матрас стал удобным, а одеяло — толстым и мягким. Кровать показалась мне уютным гнездышком, окруженным какой-то магической аурой Окружение слилось в бело-зеленые пятна, в которых я различила несколько высоких силуэтов. Парни в забавных полосатых пижамах принесли большие мешки с постельным бельем. Полосы на их пижамах спрыгнули в гущу пятен и зарябили у меня в глазах, рисуя в воображении странные линии и узоры. Я перестала различать пол и потолок, полосы тоненькой решеткой прыгали, то и дело вибрируя и дрожа. На смазанной стене висела, накренившись, картина с цветами и их красные бутоны казались слишком яркими, так что я зажмурилась. Помещение словно накрыл туман, разноцветные капельки слились в одно большое мрачное пятно. И тут что-то блеснуло. Маленькая серебряная серьга хитро подмигивала мне, вися в ухе одного из парней. Блики от серебра запрыгали, оставляя за собой белые следы на туманной кляксе. Как ему вообще разрешили оставить серьгу? Здесь всех заставляют снимать украшения. Один за другим, вопросы, собранные за день, возвращались в мою голову, но я не успела найти ответы. Веки закрылись, пятнышки спрятались и на меня тяжелой тягучей массой спустился сон.