Три шага вперед

Мне снилась ванная комната, заполненная белесым паром. Стены были выложены голубой плиткой с узорами, на полу громоздилась вымытая обувь, зеркало над раковиной треснуло в уголке. Я помнила каждую деталь в этой комнате, могла найти законное место любой вещи. Маникюрные ножницы всегда хранились в шкафчике, висящем над детским стулом. Тряпки для пыли и обуви висели под раковиной, идеально чистые, выстиранные мамиными руками. Под стулом валялась игрушка кота — маленький контейнер с крышечкой, оставшийся после доставки суши. Под ванной хранились жестяные облезлые тазы, земля для растений и мои игрушки для купания. Я стояла в душе, замерев под теплыми струями воды. Тело зудело, словно под кожей бегали красные муравьи, то и дело кусающие мои руки и ноги. В прозрачной оболочке сна, окутанная паром, я вдруг вспомнила, что не мылась уже несколько дней. Кожа покрылась мелкой сыпью, на внутренней стороне бедра, под мечевидным отростком, около ключиц появились грязно-серые пятна. Я почесала темное пятно и обнаружила, что кожа на нем слезает, словно белые волокна мандарина, сползающие вместе с коркой. Под ногтями оставались мягкие, похожие на капли застывшего клея, кусочки, которые я попыталась смыть водой, но они прилипли к пальцам. Я оставила попытки и замерла, наслаждаясь горячими струями, смывающими многодневную грязь. Руки беспомощно повисли вдоль тела, не было сил поднять их и намылить голову, лоснящуюся у пробора. Я наклонилась, давая волосам промокнуть под потоком воды. Меня охватило странное, словно сверхъестественное наслаждение, момент тянулся бесконечно. Я была готова провести в ванной комнате часы, дни, целую вечность. Пространство задрожало, словно жаркий воздух, мигнуло, а затем все поменялось. Я медленно плыла в просторной синеве, то и дело подталкиваемая ленивым течением. Куда не взгляни, везде дышало и волновалось могучее сердце океана, все было окрашено в голубоватый цвет, даже мои руки и ноги. Гладь воды еле заметно покачивалась, меня окружала пустота, которую нарушали лишь пузырьки воздуха, выходившие изо рта. Океан качал меня, убаюкивал, веки стали слипаться. Я дышала ровно и спокойно, вода мягко обволакивала мои легкие. Я силилась разглядеть, что же там, на поверхности? Чем дольше я всматривалась, тем больше понимала, что вода вокруг становится все темнее. Я уходила глубоко на дно. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь гладь океана, не доставали до меня, мое тело, словно наполненное камнями, тонуло. Я не чувствовала страха и паники, лишь легкое огорчение. Хотелось увидеть рябь от лодки рыбаков, блестящие, круглые тела рыбок, снующих рядом с сонной акулой, водолазов, исследующих просторы океана. Но я была одна. Внезапно, в синеве что-то блеснуло. В голубом тумане выглянуло размытое ухо с веснушками, на котором болталась серебряная серьга. Крошечное украшение покачивалось из стороны в сторону, оно хитро подмигивало мне, отбрасывая маленькие белые блики. В матовой темноте серьга казалась особенно блестящей, я протянула руку, но не смогла ее достать. Сережка расплывалась, множилась, словно я заглянула в калейдоскоп. Серебряное свечение озарило мое лицо, провоцируя множество воспоминаний и вопросов. Я закрыла глаза. — Подъем, девочки, семь утра! Я открыла глаза и сощурилась от желтого мерцания потолочных ламп. Несмотря на то, что свет включили, в комнате все-равно было мрачно. По углам спрятались черные тени, кровати то и дело поскрипывали, деревья за окном медленно качались из стороны в сторону, еле заметные на фоне темного неба. По моим ногам и рукам побежали мурашки — в палате было холодно. Я вернулась на несколько лет назад, когда каждое утро, собираясь в школу, ненавидела весь мир. В горле стояла тошнота, желудок скручивало от волнения, как если бы меня ждала контрольная по физике, к которой я не готовилась. Я медленно поднялась и села в кровати. Одеяло было теплым, нагретое моим телом, подушка вдавилась в матрас. Лопатки и руки ломило, значит всю ночь я пролежала в одной позе. Окружающие постепенно просыпались. Некоторые кровати опустели, а пациентки, повесив на плечи полотенца, спешили в сторону ванной комнаты или туалета. Разговоры тихим шелестом разносились по коридору, но в голосах не было вчерашней бодрости. Все говорили тихо, кто-то сонно хрипел, многие шептали, недовольно морщась из-за раннего подъема. — Девочки, идем подмываться в биде, — властным тоном указала медсестра, — Давайте, вставайте. Я схватила висевшее на спинке кровати полотенце и неуверенным шагом вышла из палаты. Попав в поток пациенток, таких же невеселых и сонных, я подошла к ванной комнате. Окончательно меня разбудил громкий голос Ани, которая, вместе с Аминой, уже стояла в очереди. — Катя! — окликнула она, — Иди сюда! — И откуда в тебе столько энергии? — пробурчала я, присоединившись к подругам. — Бессонница, — Аня улыбнулась своей фирменной широкой улыбкой, — Не рекомендую. — Ты не спала? — Заснула за час до подъема. Вообще не могу спать в этом месте без таблеток, — она с завистью посмотрела на меня, — Радуйся, что тебя пока колют. Мой мозг работал исправно, мысли текли своим чередом, в теле не чувствовалось вялости и заторможенности, лишь легкая усталость со сна. Я потрогала рукой подбородок — чистый, без засохшей слюны. Реальность не ощущалась, как сон или видение. Я смогла бы пересчитать каждый цветочек на своей ночнушке, каждую веснушку на лице стоящей впереди девушки. Я жмурилась от того, насколько настоящими казались зеленые стены, ромбики на полу и улыбчивое, покрытое красной сыпью лицо Ани. Значит феназепам не работает, или работает, как снотворное? Меня расстраивала четкость собственного зрения и ясность мыслей, ведь я планировала погрузиться в медикаментозное забвение, чтобы забыть о времени, о проблемах, о том, где и почему я нахожусь. Я хотела заснуть и проснуться через месяц — здоровой, готовой к выписке и может даже счастливой. — Я нормально выгляжу? — спросила я у девочек. — Немного взлохмаченная, надо тебя переплести, — нахмурилась Аня, — А так, пойдет. — Зрачки не расширены? Лицо не слишком бледное? — Все с тобой в порядке. Пока что ты выглядишь просто испуганной, — зевнула Амина, — Но не более. Очередь продвинулась. Из ванной комнаты слышался плеск воды, бормотаниче медсестры и недовольные возгласы девочек: "Снова холодная!", " Ай, горячо!", "Струя слишком слабая!". Я выглянула из-за Аниной спины, стремясь рассмотреть, что же происходит. Я прекрасно знала, как подмываться в биде, но мне были незнакомы местные распорядки. Пациентка, чья очередь наступала, задирала ночнушку выше колен и садилась на биде, предварительно протерев ободок мокрой рукой, и подмывалась. Многие засовывали пасту и щетку в карман халата, некоторые клали на раковину рядом. Вода текла тонкой струйкой, попадая на худые, толстые, загорелые и бледные ноги. Рядом с биде, на кафельный пол, стекала лужица, в которую наступало множество ног, разносивших воду дальше по коридору. Еле заметные мокрые следы расчерчивали весь коридор, ведя в туалет, палаты, столовую. Пациентки, по большей части, мылись быстро, но некоторые сидели по пять минут, отчего очередь начинала шуметь и волноваться, торопя виновную. То и дело медсестра подходила к биде, проверяя температуру воды пальцем. Девушки не стеснялись, за исключением новичков, которых сразу можно было узнать по бегающему взгляду и пятнам румянца, горевшим на щеках. Стеснение было признаком "молодых", только поступивших, опытных жильцов больницы такие мелочи не волновали. Они не боялись, что кто-то увидит волосы на их ногах, несвежую голову, прыщи. Давнюю жительницу психушки можно было отличить по тому, как вальяжно она развалилась на диване, как безучастно наблюдает за утренней суетой, как отрывистым шагом направляется куда-то, точно зная цель своего похода. Эти женщины и девушки наизусть выучили расположение каждого карандаша, лежавшего в коробочке в столовой, болтали с медсестрами, как с родными, за завтраком или обедом успевали выбрать порцию побольше. От скуки они изобретали новые способы прихорошиться — заплетали прически, накладывали маску из зубной пасты на прыщи, просили медсестер порезать привезенный из дома огурец и клали его под глаза. Они пытались обустроить свою жизнь, выкроить кусочек личного пространства, сделать вид, что больничные стены равны стенам родной квартиры. Я с уважением смотрела на таких пациенток, считая в голове, сколько же времени они провели здесь — две недели, месяц, полгода? Нас с ними разделяло только одно — время. Я находилась в самом начале пути, юный и неопытный новичок, новое звено общества. Между нами зияла огромная дыра, в которой роились минуты, часы, дни. Тонкие рельсы временного потока звенели и скрежетали, из под колес выскакивали камни, бьющиеся о стекло, а я ехала, не зная свою остановку. Их остановка — возможно эта или следующая, уже сегодня кто-то выпишется. С новой силой на меня накатила пустота и отчаяние. Сколько мне еще ехать? Как скоро врачи решат, что я здорова, как скоро я выйду отсюда? Когда подошла моя очередь, я быстро подмылась, при этом намочив подол ночнушки. После чего я развернула пакет, достала щетку, пасту и подошла к раковине, собираясь включить воду. — Нет, — остановила меня дежурившая в ванной комнате медсестра, — Зубы мы здесь не чистим, иначе температура воды будет скакать. Чисти либо в туалете, либо в раковине, которая стоит в коридоре, рядом с дальним постом. И белье свое здесь тоже не стирай. Пока она говорила, я разглядывала помещение. Оно казалось наиболее старым из всего отделения — в нескольких местах коричневая плитка на полу скололась, стены в углах потемнели, словно в них собрался вековой слой пыли. Напротив раковин стояло три душевые кабины, пол в которых, раньше белый, пожелтел от времени, сливные отверстия заржавели. У окна, открытого, как и везде, стояла старая чугунная ванная, вся в подтеках и пятнах. Около нее, привалившись на бок, стояла тележка с ведром, тряпками и шваброй. Эту тележку медсестры возили по отделению, когда мыли полы, она страшно гремела, одно колесико вечно подворачивалось, из-за чего всю конструкцию из моющих средств кренило влево. Лампы в ванной мигнули, отчего я сощурилась и потерла глаза. — Не переживай, — она мило улыбнулось, видимо подумав, что я хочу расплакаться, — Ты освоишься. Я ощущала сильную усталость, от того, что долго стояла в очереди. Бедра немели, в икрах простреливала боль, и, освободившись, я поспешила вернуться в палату. Как только моя голова коснулась подушки, пришел спокойный сон, где я не слышала ни чужих рыданий, ни гомона в коридоре. В полудреме я ощущала тепло одеяла, невероятную мягкость своих старых желтых носков, вдыхала запах хозяйственного мыла и зеленки, который источала подушка. Долго мой сон не продлился — казалось, я только закрыла глаза, а медсестра уже будила обитательниц девятой палаты и звала всех в столовую на передачки. На передачках пациентки заметно оживились. Вновь шло бурное обсуждение содержимого корзинок и мисок, в воздухе витали запахи песочного печенья, шоколада, яблок. Начался ежедневный процесс обмена и дележки имущества. Большинство пациенток были щедрыми и, открыв пачку вафель или упаковку соленых крекеров, с удовольствием делились с тремя-четырьмя подругами. Но были и собственники, которые, придвинув еду поближе к себе, злобно смотрели на каждого, кто смел приблизиться к их драгоценным миске и корзинке. Передо мной на столе вновь оказались мандарины и я с благодарностью улыбнулась Амине. — Общак, девочки! — медсестра вынула из шкафа очередную корзинку, — Кому не жалко, делитесь, новичкам нужно что-то покушать. — А общак, это для тех, кому родственники ничего не передали? — догадалась я. — Ага, — Амина положила в корзину общака большое красное яблоко, — Ты бери, угощайся. Я уныло вздохнула, увидев печенье и вафли: — Нет, спасибо. После передачек я подошла к библиотечному шкафу. На верхних полках стройным рядом выстроились книги в зеленых обложках, фамилия на корешках мне была неизвестна. Перелистнув несколько страниц, я поняла, что произведение посвящено Великой Отечественной войне и отложила книгу в сторону. Будучи в больнице, не особо хотелось читать про военные действия, а вид пожелтевших страниц с серым выцветшим текстом нагонял на меня тоску. Ниже на полках располагались классики — Толстой, Андреев, Салтыков-Щедрин. Я даже не взглянула в сторону этих книг, еще были свежи воспоминания о школе и одинаково-пустых сочинений по литературе. Верхние полки, с зелеными корешками и классикой, прибывали в идеальном порядке, а сами книги словно никто не открывал. На нижних полках, наоборот, творился полный хаос. Тома теснились в шкафу, выталкивая друг друга. Взяв одну из книг, я обнаружила, что она разваливается в руках — название стерлось, бумажные уголки обложки стали мягкими, словно застывшие капли клея. Страницы посыпались мне в руки — корешок разгибали уже очень много раз и нитки, которыми был сшит том, истончились. На этих полках большинство книг оказались выцветшими, помятыми, замученными, они явно пользовались популярностью. В груде разнообразной литературы я заметила черный томик и вытащила его — "Голодные Игры" Сьюзен Коллинз. Я сразу вспомнила, как в пятнадцать лет ходила на одну из частей "Голодных Игр" в кино. Фильм оборвался на самом интересном месте — Пит, парень-пекарь, попавший в плен, практически сошедший с ума, кинулся на главную героиню Китнисс, душа ее. Наблюдая, за этой сценой, я очень переживала и с ужасом думала, что до премьеры следующей, заключительной части ждать год, если не больше. После кинотеатра я зашла в любимый магазин бижутерии, маленький закуток с блестящими камушками и заколками в виде огромных бантов. Там, по акции, я купила серьги в виде стеблей роз, сверкающих дешевым золотистым напылением, села на автобус и поехала домой. В родной квартире меня ждал ужин — холодная куриная грудка, горошек и греча. Ложась спать, я вспоминала обезумевшие глаза Пита и странный медицинский "ошейник", который нацепили на покрытую синяками шею Китнисс. Уже тогда, в пятнадцать лет, я резалась и ждала, когда же меня заметят, поймут, услышат. Примерно в этом же возрасте я разучилась читать. В подростковом периоде у меня появилась одна странная привычка — везде и всегда все проверять. Утюг, плиту, воду, замок, газовую колонку. Когда я садилась за кухонный стол, то всегда отодвигала стул по-особенному, прислонив одной стороной полукруглой спинки к стене. Со временем в месте, где дерево касалось обоев, появилась маленькая, еле заметная ложбинка, из-за которой на меня долго ругалась мама. Выключая телевизор, я клала пульт в определенное место — в дальний угол полки, что невероятно раздражало моего отца. Перед сном я, раз за разом, включала и выключала телефон, проверяя будильник, звук, уровень зарядки, а самое главное — проверяя социальные сети, боясь, что в интернет могли попасть мои личные фотографии или секретная информация. Мне мерещился пожар из-за включенного утюга, ограбление из-за оставленной открытой двери, неудача на экзамене из-за неправильно положенного пульта. Я засыпала и мне снился огонек в газовой колонке, освящающий своим синим мерцанием всю ванную комнату. Этот огонек был особенным. Я не переставала смотреть на него, пока он не вытягивался и не становился совсем тоненьким. В эту секунду я произносила мантру: "Ты такая же худенькая, как этот огонек". Ежедневно мы встречались в ванной комнате и я стояла несколько минут, следя за танцем пламени, выжидая заветного момента, чтобы произнести свое заклинание. Привычка проверять и считать коснулась и чтения. В детстве я проглатывала одну книгу за другой, не задумываясь об их физической оболочке. Но, будучи подростком, я зациклилась на самой форме книги. На уголках обложки, которые впивались в пальцы во время чтения. На браке печати, когда слова начинали двоиться и чтение превращалось в настоящую головоломку. Но самое ужасное — я зациклилась на цифрах и числах. Я без конца проверяла количество прочитанных страниц и не могла сосредоточиться на содержании. Героиня шла в сад, чтобы встретить тайного любовника, а злобное число двадцать шесть прыгало у меня перед глазами, не давая погрузиться в историю. Мне до боли хотелось прожить чью-то книжную жизнь, влюбиться в героя, пережить с ним неудачи, дойти до счастливого или несчастного финала. Без книг мне стало пусто, как если бы внутри меня цвел сад, который в миг посерел и высох без заботливой руки. Тогда я решила, что схожу с ума, что у меня шизофрения. Я пыталась представить голоса, которые приказывают мне дергать дверь определенное количество раз или считать страницы. В моей голове мир измерялся счетом на четыре. Четыре раза отодвинула стул, четыре раза моргнула, прежде чем поесть, четыре раза включила телефон. Жизнь подчинялась сухому ритму, словно сломанному вальсу. Я прочитала в интернете, что такое поведение называется обсессивно-компульсивным расстройством. Мой первый психиатр (которого я поменяла спустя несколько встреч) убеждал, что у меня нет ОКР, ведь я трачу слишком мало времени на различные проверки. Его не волновало, что компульсии мешали мне жить, что, выходя из дома, я каждый раз пересматривала фотографии выключенной плиты, что по три минуты дергала запертую дверь, отчего пальцы и кисть немели. Его в целом мало что волновало. Зная мои проблемы с питанием и восприятием собственного тела, он предпочитал закрывать на все глаза. В свое время он прописал мне кветиапин*, в списке побочных эффектов которого чуть ли не первое место занимал набор массы тела. Конечно же, я не стала пить эти таблетки, выкинув рецепт сразу после приема. Для этого психиатра я была очередной странной девочкой, от скуки заболевшей какими-то там болезнями, эмоционально-нестабильной и инфантильной. А сколько, интересно, нужно тратить времени на проверки, чтобы подтвердить диагноз? Может нужно купить электронные часы и высчитывать минуты, потраченные на очередную компульсию?Сколько нужно худеть, чтобы получить желаемое слово "анорексия" в заключении? Сколько ночей нужно не спать, чтобы понять, что у тебя бессоница? Таблетки и диагнозы стали моей главной надеждой и спасением. Вот она я — девочка с проблемами, о которых никто особо не хочет думать. А вот она я — пациентка психушки с несколькими диагнозами. Второе, как по мне, выглядит намного убедительнее и серьезнее. Я покрутила в руках книгу. Она была матовая, но потеряла свою красоту — множество пальцев оставили на обложке жирные следы. Прелести чтения были мне далеки, но я все равно решила захватить том с собой. Может быть, я прочитаю десять страниц, может двадцать, вероятно, книга пролежит у меня под подушкой без дела. Но вдруг мне повезет, и я смогу, как в детстве, увлечься историей и на краткий миг забуду о больнице, врачах и пустоте, пожирающей меня изнутри. После передачек мне вновь захотелось спать. Видимо, феназепам действовал на меня, как снотворное. Я была рада вернуться в остывшую постель, закутаться в одеяло и погрузиться в легкую дремоту. Сквозь сон я слышала, как по палате ходят люди. По незнакомым голосам, мужским и женским, я поняла, что пришел обход. Голоса то удалялись, то приближались, шелестели страницы, слышались тихие вопросы, которые врачи задавали пациенткам. Я старалась открыть глаза, проснуться, но организм протестовал против моих попыток. Где-то совсем рядом прозвучали слова про суицидальные мысли и порезы, и я поняла, что речь идет обо мне. Тон разговора был будничный, почти легкий, отчего я почувствовала, как внутри разгорается огонек злобы. Я для них — разменная монета, очередная фамилия в списке, контейнер для таблеток. Что они знают обо мне? Почему им позволено решать, как и чем меня лечить? Во снах всплыло румяное бородатое лицо моего психиатра, того самого, который выписывал кветиапин. Он что-то говорил, а я, сидя в кресле его белоснежного кабинета с висящими на стенах жизнеутверждающими цитатами, оформленными в рамочки, горела заживо. Горели мои руки, волосы, ботинки, стул. Он смотрел на меня немигающим взглядом и говорил что-то про терапию, не замечая, как я превращаюсь в горстку пепла. Вместе с собой мне хотелось сжечь и врача: его лицо с аккуратно подстриженной бородой, выглаженный воротник рубашки, аккуратные подвороты на горчичных брюках и ненавистные, всегда блестящие туфли, из которых выглядывали красные, не сочетающиеся с обувью носки. Догорая, я смотрела в лицо психиатру. Его образ будто отдалялся, расплывался в пространстве, становясь белоснежным пятном, невидимым на фоне стен. Я проспала до самого завтрака, который начался в десять часов утра. За завтраком всем выдали сыр и, пока санитарки разносили на подносах шиповник, медсестра крикнула: — ЩД, не забывайте садиться за один стол, а то я вас опять растеряю! — ЩД? — я перевела удивленный взгляд на Амину — Щадящая диета, — объяснила она, — Диабетики и все такое. Столу диабетиков (и все такое) еду приносили в первую очередь. Я потянулась, пытаясь рассмотреть содержимое тарелок, но обзор мне закрыли спины медсестер. Я не могла не думать о еде. Что я буду есть сегодня на завтрак? А если это сладкая манка на молоке? В ней же очень много крахмала и углеводов, это самая бесполезная каша. Наверняка, в нее добавят здоровый кусок сливочного масла, которое растает и каша покроется тонкой пленочкой желтого жира. Я не притронусь к такой еде. За неделю подобного питания я потолстею на пять килограмм, если не больше. Но медсестры заметят, что я отказываюсь от еды и тогда они привяжут меня к стулу и будут кормить насильно, засовывать в меня бесполезные калории. Манка, красное мясо, мучное, все то, что я запрещала себе годами, польется в мой организм ядовитым потоком, заставляющим ляжки толстеть и тереться друг о друга. Раздали куски белого хлеба, а потом принесли кашу — геркулес, плавающий в кипятке. Я облегченно выдохнула. На вкус каша была пресной и несоленой, но я была рада такому завтраку. Порция оказалась крошечной, так что ела я медленно, набирая кашу на самый кончик ложки, подолгу пережевывая скользкую массу. На меня накатил прилив эйфории. Мгновенье назад я представляла ужасы насильного кормления, а по моей спине скользили холодные капельки пота, выступившего от страха. А сейчас, я сижу довольная, поевшая водянистой, разваренной, низкокалорийной каши. Может быть, я смогу питаться в больнице? Порция всегда будет одинаково-маленькой, с таким количеством еды не получится переесть и превысить калораж. Мое настроение стало еще лучше, когда я почувствовала пустоту в желудке. Я представляла себя героиней — тогда как другие, не наевшись, бежали за добавкой, я, съев крошечную порцию, храбро переносила чувство голода, не соблазняясь на лишнюю ложку каши. — А что вы говорите на обходе? — спросила я после завтрака, пока мы с Аней и Аминой прогуливались до середины коридора и обратно. — Что все хорошо, — Аня засмеялась, — Всегда все хорошо. — Но это же не так. — Конечно, не так, — ответила Амина, — Но если ты будешь говорить правду направо и налево, то никогда не выкарабкаешься из девятой палаты. — И еще, — Аня подняла указательный палец, — Не плачь. Тут везде есть свои уши. Медсестры ведут протокол, наблюдают за каждым пациентом, особенно в девятой палате. Если будешь плакать на глазах у всех — напишут, что ты эмоционально-нестабильная. Об этом узнают врачи и тут даже пресловутое «все хорошо» не поможет. Будут держать тебя до последнего. Не плакать? Я думала, что выражать свои эмоции, пускай и слезами — признак психически-здорового человека. Такой запрет вызывал у меня раздражение. Врачи будут смотреть на тебя, как на подставку для документов, следить за тобой глазами медсестер, а еще, все время ждать твоих слез, чтобы убедиться, что ты ненормальная. Им все равно — они каждый день возвращаются в теплые, уютные квартиры, где на столе ждет только что приготовленный ужин или пицца из доставки. А тебе торчать в психушке, всем и каждому доказывая свою адекватность. — Слушай, а почему ты вообще здесь? — спросила я у Ани, взглянув на смешные маленькие царапинки на ее руке. — Я же говорила. Порезалась кухонным ножом, испугала мужа. Вот он и вызвал скорую. — Но… Ты такая радостная. Как будто тебе здесь не место. — Врачи просто не знают, что со мной делать, — она подмигнула, — Выписать просто так не могут, потому что диагноз не знают. А я вообще не в курсе, что со мной. Могу только сказать, что всегда очень шумная и громкая. — Может, муж попросил тебя не выпускать? — мрачно улыбнулась Амина, — Боится. — Если это так, то я надеру ему задницу, как только выйду отсюда. Пациентки выстроились в очередь около процедурного кабинета. Каждая называла свою фамилию и номер, а в ответ получала горстку таблеток. Зеленые, белые, круглые, вытянутые. Каждая лечила свои проблемы, хотя любую из девочек с виду можно было назвать обычной, даже нормальной. Интересно, а что буду пить я? Какую из этих волшебных пилюль? И прислушаются ли местные врачи к рекомендациям моего психиатра, которая передала список таблеток, что я пила до больницы. Я поплелась в туалет мимо процедурного кабинета. Туалет для меня был комнатой страха. Нет, он не выглядел как комната из хоррор-фильмов, с плиткой, заляпанной желтоватыми пятнами и сливными отверстиями, из которых смотрела пугающая темнота. Он был аккуратным и чистым, как и любое другое помещение больницы. В маленькой комнате, пол которой был выложен коричневой плиткой, уместилось три кабины и раковина. Периодически с потолка капало, у окна, где обычно собиралась лужица, стояло жестяное ведро с красной цифрой "14". По высоте двери кабинок доставали мне до живота, на них не было ни защелок, ни замков. Сидя в кабинке, можно было случайно столкнуться с какой-нибудь пациенткой взглядами, и тогда и она, и ты, смущенно отводили глаза, делая вид, что ничего не произошло. В туалете, как нигде, я чувствовала, как нарушаются мои личные границы, что заставляло меня бояться и злиться одновременно. Некуда было убежать от чужих глаз, от бесконечной вереницы пациенток, ждущих своей очереди, от взгляда медсестры, следящей за обстановкой со своего поста. Уже в первый день мой желудок сжался в маленький комок, отказываясь переваривать пищу и я поняла, что буду ходить с камнем в животе еще несколько дней. Опытные пациентки без стеснения делали все свои дела, не обращали внимания на звуки и вздохи, то и дело звучащие в туалете, но даже они по утрам бегали к медсестре за заветной таблеткой слабительного. Если в остальном отделении окна периодически закрывали, то в туалете они всегда были открыты, в комнате стоял ледяной ноябрьский холод. Стоя в очереди, пациентки жадно вдыхали уличный воздух и говорили одно и то же: «Вот бы сейчас погулять». Часто в комнате пахло табаком. Именно из туалета тянулся дразнящий запах и все, курившие на свободе, дышали глубоко и медленно, чтобы подольше задержать в легких остатки сигаретного дыма. — А ведь раньше нам можно было курить, — проворчала одна из пациенток, пока мы стояли в очереди, — Но старшая медсестра с недавнего времени запретила курение в нашем отделении. — Почему? — я нахмурилась. — А я что, знаю что ли. Просто запретила и все. Зато пацанам, — девушка кивнула в сторону окна, — Можно. — А здесь есть мужское отделение? — Да, — она зло уставилась на меня, — Под нами, на первом этаже. Они иногда таскают кровати или мешки с постельным бельем к нам на этаж. Внезапно, я вспомнила блестящую серьгу и нахмурилась. И как его пустили в психушку с украшением? Я попыталась вспомнить лицо, рост, любые подробности внешности парня с сережкой, но в мозгу всплыли лишь мешковатая пижама и серебряный блеск кольца, висящего в ухе. — Девочки, давайте побыстрее. Я закрываю туалет на уборку, — громко поторопила медсестра на посту Странная особенность, о которой мне рассказали Аня и Амина — туалет все время закрывали. После завтрака, во время выдачи таблеток, на уборку. Еще одна причина, по которой я возненавидела эту комнату. Быть на виду, да еще и торопиться — каждый раз мой желудок протестовал против таких жестоких ограничений. Внизу живота возникала болезненная тяжесть, а в горле стоял ком. До обеда пациенты могли заниматься чем угодно. Столовая постепенно наполнилась девочками, одни доставали картины по номерам со шкафа, другие играли в шахматы или лото. Громко работал телевизор — был включен какой-то музыкальный канал, программу то и дело прерывала реклама колбасы, фастфуда, таблеток для похудения, новых смартфонов. На столах были разбросаны цветные карандаши, антистресс-раскраски и фишки от настольных игр. Несколько человек собрались вокруг рояля, разложив на крышке огромный пазл с морским пейзажем. Санитарка на посту, перекрикивая шум, назвала несколько фамилий. Аня и Амина поднялись с диванчика. — Вы куда? — В поликлинику, — Аня покрепче затянула пояс халата, — Сегодня снова к каким-то врачам пойдем. Может быть лор или терапевт. Я уже была у гинеколога, Амина тоже. — И как ? — Как будто ты не знаешь, как все происходит, — она хитро сощурилась, — В меня просто засунули руку, пощупали и отпустили. — А далеко эта поликлиника? — Минут десять идти. Нам с Аминой повезло. Поликлиника — это единственный шанс прогуляться на улице. Можно, конечно, гулять с родственниками на встречах, но пока мы в девятой, это исключено. Я с завистью уставилась на девочек, столпившихся около поста. Медсестра выдала им бесформенные спортивные штаны, в которые пациентки торопливо заправляли сорочки. Картина вырисовывалась забавная. Большие и маленькие, толстые и худые, девочки стояли в коридоре в серых штанах, которые пузырились в области живота. Те, кто поменьше, подбирали волочившиеся по полу штанины, высокие старались натянуть пониже ткань, прикрывая голые лодыжки. Они все, в этих дурацких халатах и выцветших скомканных ночнушках, торчащих из штанов, походили на группу странных супергероев. На лицах были написаны взволнованность и любопытство, ведь некоторые из них, возможно, неделями не выходили на улицу. Группа направилась к двери в начале коридора и скрылась из виду. Существовало два выхода из отделения. Один находился в комнате, где меня взвешивали, второй - в начале коридора, рядом с врачебным кабинетом. Через эту дверь в больницу попадали врачи и медсестры — она то и дело открывалась, в помещение заходил персонал в верхней одежде. Казалось бы, вот он — путь на волю, несколько шагов и я на свободе. Но мне бежать некуда, территория больницы — лабиринт из одинаковых корпусов и голого леса деревьев. Дороги разбиваются на тысячи тропинок, везде снует персонал, а между отделениями то и дело мелькают машины скорой помощи. У меня забрали одежду, обувь, паспорт и даже если я смогу выбраться незамеченной, то сразу же потеряюсь и, в итоге, сяду под первым попавшимся деревом и разревусь. А потом меня найдут, накачают транквилизаторами, привяжут к кровати и закроют в психушке на полгода, ведь я — эмоционально-нестабильная пациентка с деструктивными наклонностями. Я раздраженно передернула плечами — пустота и тревога вибрирующими волнами прокатывались по моей спине, отчего становилось невероятно тоскливо и страшно. Нужно было чем-то себя отвлечь. До обеда я проспала. Транквилизатор волшебным способом помогал мне не заскучать, и, лишь только моя голова касалась подушки — я засыпала. Мне нравилось, что сновидений не было, во сне я погружалась в тепло и уют, будто заходила в комнату, стены, пол и потолок которой были обклеены мягкой ватой. В мире сна пахло чем-то сладковатым, как будто я пришла на ярмарку с аттракционами, где, то тут, то там, продавали сладкую вату и пончики с карамельной начинкой. Сахарный запах смешивался с ароматами реальности — пахло хозяйственным мылом, зеленкой и таблетками. Удивительно, что пробыв здесь чуть меньше суток, я уже привыкла к своему спальному месту. Я не воспринимала кровать как чужую, вдыхала запах белья, комкала подушку, как дома. Отрезвлял лишь вид своих, привезенных из внешнего мира, желтых носков. Смотря на них, я чувствовала, как сильно скучаю по дому. За обедом я сидела вместе с Аней и Аминой, вернувшимися из своего маленького похода. Обе покрасневшие, довольные, словно двадцатиминутная прогулка между корпусами оказалась двухдневной поездкой на природу. Они с жадностью набросились на еду, пока я осторожно ковыряла ложкой в тарелке. Сегодня на обед — тушеные овощи, плавающие в подливе. Я разглядывала блюдо, считая пузырьки на овощной жиже, пытаясь на глаз оценить количество масла, добавленного в рагу. Обед выглядел вполне безобидно, к тому же, порция вновь была крошечной. Я решилась и зачерпнула ложкой рагу. На вкус оно было, конечно же, не соленым, скользким, но довольно вкусным. Исподтишка я наблюдала за женщиной, которая требовала позвонить маме во время вчерашнего тихого часа. Она казалась бодрой и веселой, шутила со своей соседкой, с аппетитом уплетала вторую порцию рагу, накрошив в нее хлеб. О слезах напоминали лишь еле заметные отеки под глазами и красноватые пятна на щеках. Интересно, а почему она здесь? Неужели, попытка суицида или наркотическая зависимость? Если на то пошло, я никому из присутствующих не смогла бы поставить диагноз. Все выглядели удивительно нормально, со своими особенностями, тембром голосом и внешностью, но ничем не отличимые от обычных людей в метро. А следует ли из этого вывод, что обычные люди в метро — сумасшедшие? Я так и не взялась за книгу в этот день. Большую часть времени я спала, иногда просыпалась и выходила побродить до середины коридора, общалась с Аней и Аминой. Аня организовала бурную деятельность. К ней уже выстроилась небольшая очередь, пока она, ловко двигая пальцами, плела пациенткам разные косы. — На грязную голову лучше плести, — ворчала она, — Не подходите ко мне с чистыми волосами, они сильно пушатся и скользят в руках. Я пощупала свою голову и убедилась, что на ней творится полный хаос. Пряди торчали в разные стороны, щекоча лоб и нос, хвостик косы жалко болтался на плече. Но я хотела оставить прическу до последнего, ведь ее заплетала мама. Я хотела чувствовать ее рядом как можно дольше, вспоминать ее руки и запах. Та мама из детства, счастливая, с нарядным круглым воротничком и темно-вишневой помадой, казалась очень далекой. Сейчас я закрывала глаза и видела перед собой разбитую и несчастную женщину, практически потерявшую родного человека. Тушь размазалась по щекам, пудра забилась в морщинках вокруг рта. Красивое цветастое платье словно потемнело, поникло, серьги безвольно висели в ушах. Мама все знала и видела. И если я не боролась с самой собой, смиряясь со своей мрачной и темной частью, то мама не могла ее принять. Она боялась этой части. Это самое ужасное — быть родственником разрушающегося человека. Некоторые разрушаются из-за болезни, кто-то от старости, но есть особая категория. Они разрушаются из-за того, что живут. Я была обычным человеком, пока не поняла, что должна умереть. Все люди умирают, это прописная истина, но не все думают, что должны сделать шаг навстречу смерти. И, казалось бы, я не больна, у меня понимающая семья, есть какие-то таланты, но маленький кусочек мозга напоминал о себе каждый день, подавая сигналы, возрождая тайное желание смерти. А почему нельзя назвать это судьбой или целью? Есть прирожденные бизнесмены, врачи, ученые, а есть — профессиональные прожигатели жизни, лентяи, наркоманы. С одной стороны — я милый и добрый человек с открытым сердцем, а с другой — кусок плоти, выбравший своей целью быструю смерть. Возможно, больница нужна мне для того, чтобы поменять цель, чтобы мечтать об обычной жизни. Но что будет потом? Я выйду отсюда, поживу счастливо месяц, а потом найду в старом рюкзаке бритву, окровавленные салфетки и перекись. Мои родственники будут поддерживать мое стремление исправиться, а я буду глотать таблетки и смывать кровь с пола в ванной. За тихим часом прошел ужин и передачки. Я уже немного запомнила распорядок дня, так что не удивилась, когда Аня с Аминой поспешили занять очередь на вечерние таблетки. Мне все еще ничего не выписали, так что оставалось только наблюдать за скоплением народа в конце коридора. Пока никого не было, я присела рядом со столом, за которым сидела медсестра и заполняла документы. Сегодня это была не молодая и бойкая девушка, а приятная женщина, та самая, встретившая меня на поступлении, с волосами-шариком и очками-половинками. Она хитро прищурилась, глядя на меня поверх очков: — Ну что, милая, освоилась? — Не очень, — смущенно призналась я, ковыряя угол столешницы. — Ну ничего, ничего, — она похлопала меня по здоровой руке, — Первое время все путаются и теряются. — А как вас зовут? — Надежда Константиновна. — А меня Катя. — Я знаю, дружок, я знаю, — она бросила взгляд на мои шрамы, — Я все знаю. — А сколько здесь в среднем держат? — Ну, знаешь, — Надежда Константиновна сцепила руки, обводя один большой палец другим, — Всегда по-разному. Но чаще всего месяц или полтора. Все, конечно же, зависит от ситуации. — А что, есть те, кто и на полгода остаются? — я похолодела. — Если не хуже, — она грустно улыбнулась, — Есть у нас девочка Алиса. Ее лишили дееспособности, так что она живет здесь почти два года и неизвестно, сколько еще пробудет. Если хочешь, поговори с ней сама, она все расскажет. Мы надолго замолчали. — Можно карандаш и листок? — спросила я наконец. Надежда Константиновна смерила меня наигранно-подозрительным взглядом: — А не будешь безобразничать? — Я же здесь, под вашим наблюдением, — я рассмеялась от ее напускной строгости. — Ну смотри. Она достала из ящика старые документы, разорвала лист, зачеркнула на нем чью-то фамилию и данные и отдала мне, перевернув бумагу чистой стороной наверх. Затем вручила коротенький тупой карандаш и вернулась к своим делам, периодически бросая взгляды в мою сторону. Я уставилась на лист, не понимая, что и зачем хочу нарисовать. Начали подходить пациентки, а я ближе наклонилась к столу, закрывая собой бумагу. Никогда не любила рисовать под чьим-то пристальным взглядом, а еще больше не любила, когда мне мешали придумывать. В моей голове проснулась маленькая разноцветная фея, показав крошечные крылышки из бутона розы. Она несмело оглядывалась, ища подруг, пока не заметила большой подсолнух, который кивал ей тяжелой головой. Подсолнух потянул к ней листья-руки, словно приглашая на беседу или на чай. В воздухе тут же возник крошечный чайник и чашки из белого фарфора. Новые знакомые уселись на траве и завели непринужденную беседу об яркости облаков и каплях росы, которые в это утро были особо блестящими. Потом, откуда-то издалека, послышалась музыка, и фея с подсолнухом принялись танцевать, поддерживая друг друга руками и лепестками. В какой-то момент фея взлетела в воздух, а подсолнух пустился за ней, легко оторвавшись от земли. Пока они кружили, с травы поднялись капли росы и превратились в поток, который завертелся вокруг друзей, одаряя их приятной утренней влагой. В моей голове все играло пастельно-радужными цветами. Феи, подсолнухи, чистое лазурное небо, легкий скрип детских качелей. Как передать все эти фантазии бумаге, когда в руках жалкий огрызок серого карандаша? Я еще ближе наклонилась к листу и вывела неуверенную линию — контур прически и лица. Затем шея, ушки, плечи, нос, улыбка. И самое главное — глаза. Миндалевидные глаза, невероятно умные и проницательные. На меня смотрел портрет той самой феи. Вместо волос у нее красовался бутон тюльпана, уши были длинные и острые. Сама того не замечая, я передала ей свои черты и выражение лица. Фея не казалась беззаботной, как в моей фантазии, она смотрела серьезно и даже напугано. — Ну что за прелесть, — похвалила Надежда Константиновна, заметив мой рисунок, — У тебя талант. Вокруг тут же собрались девочки и наперебой начали обсуждать мою фею. Одни хвалили, другие просили нарисовать что-то еще, а я была возмущена и рада одновременно. Я хотела нарисовать рядом подсолнух, но поняла, что не помню точно, как он выглядит. Так что я добавила очертания крыльев, сложила лист пополам и спрятала под подушку. Укол феназепама стал заключительным аккордом странного и сумбурного дня. Мне хотелось одного — чтобы пришел врач, назначил мне транквилизатор внутривенно три раза в день, ежедневно. Чтобы потрясающее ощущение спокойствия не оставляло меня до самой выписки. Комната вокруг словно уменьшилась — потолок завис чуть ли не над самым носом, стены окружили мою кровать. Я оказалась в стерильном саркофаге, накрытая теплым одеялом, скрытая от всех действием препарата. Мне показалось, что все вокруг мягкое, как вата, что я сама превратилась в тряпичную куклу, набитую нитками, и только покалывание в больной руке напоминало о реальности. В мою тряпичную ручку было воткнуто несколько булавок, которые оставили глубокие шрамы. Сквозь сон я почесала порезы и с удовольствием заметила, что они покрылись толстой коркой кожи. Значит, будет, что расковырять в свободное время.