Три шага вперед

Ночью приходил Марк. Во сне его красные волосы горели ярким огоньком. Мы сидели в маленькой комнате с кирпичными стенами — модно обставленном подвале с неоновыми лентами и гипсовыми головами греческих богов. Это помещение появилось благодаря моим воспоминаниям о популярном лофте, куда мы с сестрой ходили курить кальян. Над нашим с Марком подвалом находился клуб, потолок все время сотрясался от громкой музыки и топота многочисленных ног. В комнате было уютно, во многом благодаря старому персидскому ковру и обилию растений в горшках. Меня всегда умиляло, что Марк заботился о своих цветах. Саморазрушение вело его по жизни, было вымпелом, который он передавал мне, но при этом Марк проявлял потрясающую, чуть ли не отцовскую заботливость. И ко мне, и к цветам. Забота у него была особая. Когда стакан с виски пустел — он всегда наполнял его до краев, когда маленькие белые таблетки заканчивались — доставал новую пачку из бесконечных границ моего воображения. Да, Марк — мой воображаемый друг. Мы познакомились не так давно. Летом этого года у меня произошло сильное ухудшение состояния, я начала резаться ежедневно, иногда несколько раз в сутки. Мое сознание помутнело, и было настолько плохо, что хотелось смеяться и шутить от отчаяния. Жизнь превратилась в лужу на асфальте — вода скапливалась и высыхала, а яма оставалась. События проходили сквозь меня, как капли дождя, и я впитывала их без особой эмоциональной вовлеченности. А яма все росла и росла. Марк стал потоком горячего гудрона, скрывшего дыру на асфальте, но не залечившего ее. Однажды, идя по улице, я увидела на перекрестке парня с ярко-красными волосами. Он выглядел, как типичный подросток — безразмерная толстовка, клетчатые брюки с вытянутыми коленками, массивные кроссовки. Я не рассмотрела его лица, зато запомнила цвет волос. На солнце макушка переливалась красно-оранжевыми пятнами и я засмотрелась на игру бликов отдельных прядок. Так и появился Марк — образ случайного парня засел в моем сознании, а воображение дорисовало черты лица, привычки, тембр голоса и характер. Марк был той самой плохой компанией. Он пил, курил травку, нюхал разноцветные порошки, катался на скейте по проезжей части, в общем, был беспечным ребенком. Ему не нужно было работать или налаживать отношения с семьей, но он все равно был проблемным подростком, потому что мое воображение создало его таким. Он сбежал из родительского дома, жил в подвале, воровал в магазинах и приучал меня к курению в затяг. Марк был высоким и тощим — безразмерная одежда с принтом тай-дай болталась на нем, как на вешалке. Он всегда ходил в одних и тех же грязных кедах, завязывая шнурки на лодыжках. У Марка был длинный острый нос, чувственные губы и маленький подбородок с россыпью прыщей. Он убирал волосы в хвост и засовывал за ухо сигареты. Мы были друзьями. Это означает, что мы не обременяли друг друга обязанностями отношений. Мы целовались, занимались сексом, но никогда не предлагали друг другу встречаться. У нас не было нужды выстраивать крепкие семейные отношения, потому что ни я, ни Марк, не верили в счастливое будущее. Мы жили здесь и сейчас. Он был рядом всегда, светил своей красной головой, принося радость саморазрушения. Мы любили друг друга, могли поделиться любыми переживаниями и мечтами. Именно Марк потакал всем моим тайным желаниям. Если в реальности я боялась связываться с наркотиками, то в воображении существовало бесконечное количество волшебных таблеток и порошков, которые поставлял мне Марк. Нас не ограничивали ни закон, ни принципы. Мы веселились каждую секунду. И он, и я, любили приходить в огромный американский супермаркет и набирать целую корзину продуктов. Пятилитровая канистра с молоком, коробка палочек "Pocky", замороженные блины с творогом и вишней, пицца " Четыре сыра", ведерки с мороженным (шоколадное с кусочками бисквита — для меня, фисташковое — для Марка). По карманам мы рассовывали жвачки, мармелад и арахис в шоколаде, а на выходе из магазина, заплатив воображаемые сто шестьдесят долларов, мы покупали хот доги и содовую, поглощая их за столиками около супермаркета. Я забывала про калории, углеводы, жиры, потому что вся еда была воображаемой и никак не сказывалась на моем весе и фигуре. Марк всегда катал меня в продуктовой тележке на парковке. Он разгонялся, упирался животом в ручку тележки, а затем отрывал ноги, повиснув надо мной. Мы раскуривали странные сигареты с карамельным вкусом, отчего окружение плыло цветными пятнами, люди превращались в нечеткие силуэты и, в конце концов, тележка врезалась в какую-нибудь машину. Оставив вмятину на красном шевроле тракс, мы бежали со всех ног, а пакеты с едой бились о колени. Прятаться от водителя нужды не было, ведь этого водителя я не успела придумать, но мы все равно сбегали с места преступления, чувствуя, как в крови кипит адреналин, а голова тяжелеет под действием волшебных сигарет. Часто, мы гуляли по центру воображаемого европейского городка. Широкие улицы и проспекты, старые серые дома, бесконечные фасады с горельефами и пилястрами, изящные колоннады и хмурые атланты, смотрящие исподлобья. Солнце светило на безоблачном небе, стукаясь лучами о пыльные стекла окон, отражаясь от витрин магазинов и кофеен. Мы шли по самому центру широкого проспекта, по проезжей части, а редкие машины мелькали, словно стальные призраки. Все прохожие смотрели на нас с восхищением, ведь и я, и Марк, выглядели потрясающе. Я наряжалась в черное платье с разрезом на бедре, усыпанное мелкими блестками, а лодыжки обвивали тонкие ремешки-змейки лаковых босоножек на каблуке (в реальной жизни я никогда не носила каблук). Волосы, зачесанные на одну сторону, пышными локонами спускались на плечо. Марк надевал блестящий серебристый пиджак, сочетая его с белой мятой футболкой и скейтерскими джинсами, на штанинах которых виднелись коричневые пятна от кофе и кетчупа. Он шаркал по асфальту старыми конверсами, которые я очень любила — на розовой ткани были нарисованы цветы, маленькие листочки и яркий знак пацифик. Вдалеке играл оркестр, ветер обдувал разрумянившееся на солнце лицо, а Марк крепко держал меня за руку, то и дело откидывая со лба красную челку. Я рассматривала гипсовую голову Давида, подсвеченную розовым неоном. В руке догорала очередная карамельная сигарета, дым от которой, по-особенному густой, обволакивал все помещение. Сквозь серые клубы маленькими маячками блестели ночники в форме звёзд. В ушах стоял глухой клубный шум. — И что ты думаешь делать? — Марк развалился на просиженном диване, жуя чипсы, — Сбежать? — Меня поймают и привяжут к кровати. — И обколют феназепамом, — он поднял стакан с колой, словно бокал, улыбнувшись мне. — Ничего смешного, — я нахмурилась, — Тебе, с твоим миром без границ, не понять. — А если выкрасть таблеточек? Хотя бы одну пачку, всего ничего. — Ты хочешь, чтобы я устроила себе передоз? — Не я хочу, ты хочешь, — с нажимом ответил он, — Я всего лишь плод твоего воображения. Воплощение твоих тайных желаний. Марк был прав. Если окружающие избегали темы суицида, отшатываясь от нее, как от огня, то Марк все понимал. Когда я говорила, что хочу умереть, он брал меня за руку, смотрел в глаза и утешал. Он говорил, что это мой выбор, мое право, и если я захочу уйти из жизни — он никогда меня не осудит. Было в этом сочувствии что-то притягательное и, одновременно, опасное. Иногда образ Марка казался ангельским, словно светился изнутри странноватыми белесыми лучами, а порой он был демоненком с левого плеча, который нашептывал на ушко разные гадости. И все же, я оставляла Марка в своем воображаемом мире, потому что он был единственным, кто меня понимал. Он стал ярко красным сургучным оттиском на письме с моими тайнами. — А если попробовать дотерпеть до выписки? — я устало спрятала лицо в ладонях. — Твое дело, — Марк пожал плечами, — Так и так умрешь. Но в психушке может время весело проведешь. Правда, тебе надоест бродить по больничному коридору. — Мне все надоедает, — раздраженно ответила я, — Разве ты не знаешь? — Даже это? — он задорно улыбнулся, достав маленькую желтую таблетку. Я хотела сострить в ответ, но только покачала головой. Он прав, это мне никогда не наскучит. Не надоест представлять себя беспечной и отрешенной, ушедшей в мир веселящих препаратов. — Ты же знаешь, что я поддержу любое твое решение, — сказал он, пока мы проглатывали таблетки. — Конечно знаю. Утро в девятой палате выдалось мокрым. Не потому что за окном лил дождь, а потому, что одна из моих соседок по палате все время рыдала. Она плакала во время подъема, плакала, пока стояла в очереди на биде, плакала в кабинке туалета. Ее звали Соня. Это была высокая полная девушка с ржаво-желтыми волосами, спутанной паклей свисавшими до плеч. Она носила очки, которые вечно приподнимала указательным пальцем, чтобы утереть слезы. От рыданий нос и глаза опухли, отчего Соня выглядела, как персонаж из детской книжки, нарисованная рукой художника бедная плакса. Медсестры во главе с Надеждой Константиновной старались ее успокоить, но в их словах я не увидела ничего особенного. Дело в том, что я ожидала профессиональной поддержки от работников психиатрической больницы. Каких-то психологических приемов или фраз, способных привести любого нестабильного человека в чувство. Но вместо этого звучали привычные слова: «Все будет хорошо”, “ Ты справишься”, “ Это временные трудности, дальше будет лучше”. Так говорила моя мама и миллиарды других мам. Возможно, Соня тоже вспоминала маму, потому что рыдать она начинала еще сильнее. После передачек я легла на кровать и прислушалась. Спать хотелось очень сильно, но меня отвлекала пересменка персонала. Каждый день медсестры передавали смену новому составу. Перед пересменкой проводился осмотр. Персонал проверял содержание тумбочек, ища запрещенные для хранения карандаши или тайники с едой. Санитарки ругались с пациентками из-за неправильно заправленных кроватей ( подол покрывала обязательно нужно заправлять под матрас!), грязных расчесок, неподписанных бутылок. Больных немного прихорашивали — расчесывали, потуже завязывали халаты, заставляли надевать чистые носки. На пересменку всегда приходила главная медсестра, которая придирчиво оглядывала свои владения и делала замечания. Она казалась строгой, а ее снисходительный тон по отношению к пациенткам меня очень раздражал. Ее звали Мария Антоновна, она закалывала волосы крупным крабиком со стразами, носила белые больничные тапочки без единой пылинки и всегда приглаживала оттопыренные карманы медицинского халата. Я узнавала о ее присутствии по резкому запаху духов. Я с грустью смотрела, как уходит Надежда Константиновна, мой новый друг. Я уже скучала по ней. Ее место на посту заняла полная приземистая медсестра с коротким каре. Соня продолжала громко плакать, и женщина подошла к ней, что-то громко шепча. Я не смогла разобрать слов, но тон медсестры был строгим, если не раздраженным. Соня тихо всхлипнула, уткнувшись лицом в подушку. За завтраком Аня торжественно подняла кружку с шиповником, обращаясь к нам с Аминой: — Поздравляю! — С чем? — я уставилась не нее с непониманием. — С днем посещений конечно же. День для избранных. — То есть, не для нас, — подытожила Амина. — А во сколько придут родные? — нехотя спросила я, уставившись в тарелку с кашей. Сегодня это была разваренная пшенка. По привычке я набирала кашу на самый кончик ложки и долго жевала ее, прежде чем проглотить. Горло и язык обожгло — пшенка была очень горячей. Дождавшись своей очереди, я насыпала в ладошку немного соли и опрокинула ее в тарелку. — Обычно посещения проходят с двенадцати до двух дня, а еще родные могут прийти с четырех до пяти вечера. — Ого, много времени, — я расстроилась еще сильнее. — Не обольщайся, — усмехнулась Аня, жуя плавленый сыр, — На разговор с родственниками отведено строго полчаса. Правда, если отпускают гулять, то можешь хоть два часа болтаться по территории больнички вместе с родными. — Так вот, почему Соня плачет? — спросила я, — Она не может увидеться с родными сегодня. — Соня плачет постоянно, — отмахнулась Аня, — Такими темпами она надолго застрянет в девятке. После завтрака я развлекала себя тем, что максимально медленно чистила зубы. Обычно это занятие занимало у меня не больше минуты, но сейчас я застряла над раковиной, счищая грязь с каждого зуба. Меня невероятно раздражало большое количество людей, но я не могла отказать себе в удовольствии подышать сигаретным дымом, запах которого доносился из открытого окна. Осень стремительно приближалась к зиме, с улицы дул ледяной ветер, но я все равно продолжала стоять, опираясь на подоконник, вдыхая крупицы внешнего мира. Я представляла, как беру сигарету (сначала, как всегда, вставив ее в рот неправильной стороной), поджигаю ее любимой розовой зажигалкой с блестящими звездочками, и закуриваю. Вдыхаю так глубоко, насколько это возможно. Дым клубами выходит изо рта, медленно растворяясь в воздухе. Я вспомнила, как крутила самокрутки с подругой, как мы бегали по холодным заснеженным улицам в любимую кофейню. Тогда жизнь казалась простой, состояла из светлых и добрых эмоций, которые, сплетаясь подобно паутине, превращались в хрупкое, но такое искреннее счастье. — Курят, придурки, — с завистью проговорила девушка из очереди. — Ага, — поддержала ее другая, — А нам нельзя. — И пижамы у них классные, — встряла в разговор третья, — А у нас дурацкие ночнушки. Я полностью разделяла их праведный гнев. Временной промежуток от завтрака до обеда был самым долгим. Завтрак заканчивался в десять тридцать, а обед начинался в два часа дня. В дополнение ко всему, сегодня предстояло пережить дурацкие посещения. Хоть я и была «феназепамным» пациентом, вялым и вечно сонным, но все равно остро чувствовала эту временную яму между приемами пищи. К двенадцати часам нас разогнали по палатам. Никто не возмущался, пациентки притихли, лишь иногда тишину нарушали всхлипы Сони. Медсестры были взволнованны не меньше, чем во время пересменки — они носились по коридору, листали бумаги и постоянно забегали во врачебный кабинет в конце коридора. Дверь врачебного кабинета находилась по центру стены, рядом со входом в отделение. На ней висел лист с просьбой «Не хлопать!» и восемью восклицательными знаками (каждая пациентка пересчитывала эти знаки в моменты особо сильной скуки). Но дверь все равно громко хлопала примерно раз в десять минут, что доставляло сильный дискомфорт жительницам восьмой палаты, находившейся совсем рядом с врачебным кабинетом. Наконец, послышались фамилии. Медсестра громко читала по списку, а девочки пулей выскакивали из своих палат, спеша навстречу родным. Шуршали пакеты, по линолеуму шаркала обувь в бахилах, слышались голоса, женские и мужские. По большей части я улавливала в разговорах радость, но иногда проскальзывали холодность и осуждение. А иногда и безразличие. Когда время выходило, звучали слова прощания, сыпались поцелуи и обещания. Пациентки брели обратно в палату, держа в руках книги, сменную одежду, сборники судоку. Простые вещи, такие как любимые носки или новый журнал со сканвордами, ценились здесь, в психушке, гораздо больше, чем в обычной жизни. Они прибыли из сказочного мира свободы. У каждой пациентки был собственный, пускай скудный, багаж из вещей, который каждая охраняла и берегла. Я планировала поспать, чтобы минимальное количество времени слышать и слушать возгласы чужих родственников, но вспомнила про одно маленькое запретное развлечение. Забравшись на кровать, я укрылась одеялом до самого подбородка, прижав к груди пачку носовых платочков. Пальцы быстро нащупали раны на руке, и я медленно потянула за кусочек торчащей корки, сдирая ее. Кожа слезала медленно, крупицы засохшей коричневой крови осыпались на простыню. Я понимала, что нужно действовать поэтапно. Больничные условия, с их постоянным надзором и фиксированием каждого моего шага, не позволяли мне содрать всю кожу разом – слишком заметно. Я понимала, что капли свежей крови привлекут чересчур много внимания. Так что, приходилось ковырять по чуть-чуть, по кусочку от каждого рубца. Содрав корку, я тут же промакивала рану платочком, оставляя на нем красные пятна. Кровавые платочки я засовывала под подушку. Я не трогала центральные части порезов, так как в этих местах бритва глубже всего вошла в руку. Сними я корку по центру рубца , открытая рана смотрелась бы слишком яркой и заметной на фоне обработанной зеленкой кожи. Я сосредоточилась на краях порезов, там, где кожа заживала быстрее всего. Во мне проснулась еще одна привычка — по общепризнанным меркам мерзкая и некультурная. Отковыряв очередную полоску корки, я прятала ее во рту и медленно разжевывала. На вкус она была соленой и мне в голову тут же пришла ассоциация с сушеными кальмарами, которых подают к пиву. Лежать без сна пришлось долго, потому что кровь никак не хотела останавливаться. Я то и дело бросала взгляды на пост, чтобы проверить, не наблюдают ли за мной. Медсестра корпела над какими-то списками, лишь изредка поднимая голову и обводя палату взглядом. Пока она была занята, я воспользовалась моментом и быстро стряхнула с простыни кусочки сухой крови. Они рассыпались по полу, растворившись в ромбовидных узорах линолеума. Осталось избавиться от платочков. Я засунула их в оттянутый карман халата и побрела в туалет, предварительно отпросившись у медсестры. Раненую руку я спрятала, натянув рукав пониже. Проходя по коридору, я столкнулась взглядом с огромными голубыми глазами. На меня смотрела маленькая худенькая старушка. Седые волосы были аккуратно зачесаны назад, халат запахнут, голые ноги с набухшими венами согреты ворсистыми носками в полоску. Она выглядела очень интеллигентной, даже аристократичной, со своими точеными чертами лица и раскидистыми темными бровями. Что-то по-детски невинное крылось в обвисших щеках и еле подрагивающих пальцах. — Здравствуйте, — осторожно поздоровалась я. Она не ответила и даже не кивнула, как будто не заметила моего присутствия. Старушка смотрела сквозь меня, бормоча что-то неразборчивое. — Надежда Викторовна, пойдемте обратно в палату, — к ней подошла медсестра, нежно погладив по плечу. Старушка вновь ничего не ответила, но сопротивляться не стала, и побрела в сторону девятой палаты. Я проводила новую знакомую взглядом, пораженная ее детской наивностью. За внешней простотой крылся какой-то секрет, запрятанный в глубинах сложного и непонятного сознания. Надежда Викторовна могла оказаться кем угодно, даже психопаткой, жаждущей убийства, не зря же она загремела в психушку. Что думают ее родные? Грустят, а может, наоборот, радуются, что скинули ненужный груз на плечи врачей? Мысли о старушке долго преследовали меня. Я думала о том, каким ребенком выглядела в глазах своих родных. Ведь сейчас, увидев Надежду Викторовну, я, на секунду, встала на место ее дочери или мужа, которые жили рядом с психически-нестабильным человеком. Можно ли обижаться на родных, когда они отправляют психа на лечение? А можно ли винить психа, если он сходит с ума и не справляется самостоятельно? Меня поразил собственный инфантилизм. Я, взрослая и самостоятельная, приняла решение уйти из жизни, ни на секунду не задумавшись о чувствах сестры и мамы. Если честно, я не жалела родных, когда наносила себе порезы. Я превратилась в ребенка, который, в силу своего возраста, не осознает всей грандиозности последствий, зато ее осознают родственники, находящие очередное кровавое пятно на футболке или дверном косяке. Может, оно и к лучшему, что я здесь? Может, мне стоит прикинуться безнадежно неадекватной, чтобы остаться в психушке и причинять боль семье дозировано, по средам и субботам, во время встреч? Марк прав. Я нужна только ему и никому больше. Родные всегда говорят, что любят и прощают, но это ложь. Прощающие и любящие остаются без сердца. Они отдают всех себя на благо любимых и становятся пустыми. А Марк был вечно наполненным, он ничего не отдавал и не забирал. Он просто существовал, а самое главное — он не врал. Не говорил, что все будет хорошо и жизнь наладится. Я упала в громадный карьер страданий в тринадцать лет. Я увидела, как подружка режет руки и решила повторить за ней. А затем это занятие стало приносить не только удовольствие, но и пользу. Всю обиду и злость на мир я пускала в сливное отверстие ванной, вместе с водой и кровью. Тогда, из одинокого, робкого ребенка я превратилась в одинокого, злого подростка. Родители не понимали меня. Верили, что все порезы — это царапины от кошачьих когтей, игнорировали мои сдавленные рыдания, кричали, когда нужно было просто послушать. Я нашла в самоповреждении свой запас сил. Зависимость так и работает. Ты пробуешь один раз и незаметно привыкаешь к определенной последовательности действий, магическому ритуалу, который вбирает в себя все твои страдания. Я влилась в фундаментальный поток привычек — резать, смывать, прятать, сдирать. В тринадцать лет я остановилась в развитии, застряла в фазе покинутого подростка со шрамами по всему телу. Мой инфантилизм рос пропорционально цифрам моего возраста, я — ребенок в теле двадцатичетырехлетней девушки. И сейчас эта девушка в том месте, где и должна быть — в сумасшедшем доме. Смыв в унитаз улики, я вернулась к палате. На столе я заметила раскрытый блокнот с несколькими фамилиями, и старенький стационарный телефон. Он постоянно пищал — звонили из других отделений или приемного покоя. Именно с этого телефона пациентки звонили родным, болтая о жизни на свободе, прося привезти любимое печенье или яблочный сок. — Это список на звонок? — спросила я, указав медсестре на блокнот. — Да, — сухо ответила она, даже не взглянув на меня. — А как можно записаться? — Через твоего лечащего врача. — А если я не знаю, кто мой врач. Она подняла глаза и уставилась на меня с нескрываемым раздражением: — Значит, он к тебе еще подойдет познакомиться и поговорить. Вот как. Мне предстоит беседа с мозгоправом. Интересно, каким он будет? Старым, с волосами, торчащими из ушей или молодым и наивным? При мысли о юном специалисте я вздрогнула, вспомнив своего психолога. Именно он был виноват в том, что я попала сюда. Из-за его слов и действий я окончательно сошла с ума. Воспоминания о некоторых людях способны ранить сильнее, чем бритва. Мой психолог был именно таким человеком. — Ты совсем поникла, — заметила Аня, жуя кусочек черного хлеба, — Неужели так расстроилась из-за дня посещений ? Мы сидели за столом, уплетая скудный обед. Я мрачно наблюдала за кучкой пациенток, рассевшихся на диванах напротив столовой. Их, избранных, накормили родные, так что девушки не нуждались в больничном пайке. Сегодня мы обедали пловом с перловкой. Кусочки говяжьего фарша скрипели у меня на зубах, разваренная крупа обжигала горло. Отчего-то плов казался мне очень жирным, словно в тарелке растопили огромный кусок сала. Чувство вины накрыло меня с головой, с каждой ложкой раздуваясь и становясь тяжелым, словно каменная плита. Ежеминутно я запивала пищу водой, представляя, что вливаю в желудок волшебную микстуру для похудения. Я задумалась, не попросить ли у медсестры слабительного. Рвоту вызывать у меня не получалось, но магическая таблетка легко могла помочь избавиться от еды. Я передернула плечами, стараясь высвободиться из потока спутанных мыслей. Голод тяжелой битой врезался в живот, ползя вверх по трахее, заставляя челюсть болезненно сжиматься. — Все нормально, — выдавила я сквозь зубы. — Я тоже скучаю, — не унималась Аня, — По деткам своим особенно. Муж, наверное, совсем не справляется. Скорее бы нам разрешили увидеться. — А к тебе кто будет приходить? — спросила я, повернувшись к Амине. — Сестра, наверное, —она пожала плечами, — А к тебе? — Мама, — я невесело усмехнулась, — Только не понятно, сколько мне еще торчать в девятке. Вас вот, наверняка, скоро переведут, вы дольше меня лежите. — И мы не плачем, — вставила Аня, — Не реви лишний раз, и тебя вместе с нами переведут. В целом, сейчас ты образцовый пациент девятки — спишь и ешь, особо не достаешь вопросами. — Кстати, а что за Надежда Викторовна? — я вспомнила про старушку. — О, наш божий одуванчик, — улыбнулась Аня, — Уже познакомились? — Ага. А что с ней? — Деменция. Она безобидная, не размазывает какашки по стенам и все такое, иначе в четырнадцатом не лежала бы. Думаю, рано или поздно ее переведут в отделение с такими же бабушками. — И ей никак нельзя помочь? — я встретилась с Аней глазами. В ее взгляде сквозила грусть. — А как тут поможешь, это необратимый процесс. Она и не говорит почти, только что-то лопочет. Никто не знает, что творится у нее в голове. — А родные ? — Кажется, к ней приходят подруги. Это очень мило с их стороны. И действительно, подумала я, это очень мило. Почему-то осознание того, что Надежда Викторовна не одна, меня успокоило. — Слушайте, а та медсестра на посту злая, да? — смотря на рыдающую Соню, я вспомнила женщину с коротким каре. — Александра Сергеевна? — удивилась Амина, — Не-а. Она нас с Аней прикрывала, когда мы в сидели в столовой и играли в лото. — Да, в целом она тетка нормальная, — согласилась Аня, — Не ругается особо, просто ворчит. Ей понравился аромат моего геля для душа. — А выглядит неприветливой. — Тут многие так выглядят, — Аня указала мне за соседний столик, — Видишь ту даму? Я перевела взгляд на худенькую девушку, уныло ковырявшую ложкой в тарелке. У нее были крупные черты лица, полные губы и глубокая морщинка между бровей. Вся она была острой и жесткой, словно скульптура, грубыми движениями высеченная из камня. Волосы, собранные в пучок, лоснились на свету и так плотно были стянуты на затылке, что веки расплывались на лице, выглядевшем болезненно-напряженным. То и дело девушка бросала взгляд на соседок, наблюдая за ними, как за дикими зверьми в зоопарке. — Это Марина, — продолжила Аня, — Ни разу не видела, чтобы она с кем-то говорила, все время молчит. Я думала, что она немая. Как видишь, выглядит Марина не особо дружелюбной. Но недавно она, ни с того, ни с сего, поделилась со мной яблоком и даже улыбнулась. Тут много людей, которые могут показаться злыми или агрессивными, но, по большей части, это совсем не так. Мы все — друзья по несчастью. Возможно, у меня получиться подружиться с кем-нибудь еще? Я задумалась, бредя по коридору. Страх общения не давал мне покоя, но нормальные люди из внешнего мира казались страшнее здешних. Девушки из психушки были проще, они честно могли рассказать о тяжелой депрессии или галлюцинациях. В больнице не было нужды врать. Создавалось впечатление, что личные тайны раскроются перед другими сами собой, ведь секреты, как и время, были местной валютой. Подруги обменивались тайнами, а взамен получали самое желанное — поддержку. Когда ты совершенно один, запертый в стерильных стенах больницы, любое слово утешения кажется маленьким драгоценным камушком, который попадает в самое сердце и освящает его изнутри. Я понимала, что дружба в больнице была самой большой ценностью, пациентки все время ходили парами или группами, держась за руки, перешептываясь и шутя. Один из вариантов досуга в психушке — сидеть в коридоре и болтать обо всем на свете. Даже я, только попав психушку, уже успела испробовать этот способ развлечения, познакомившись с Аней и Аминой. Они безоговорочно приняли меня такой, какая я есть — с постоянными перепадами настроения, мыслями о переедании, депрессивным состоянием. И я приняла их, удивительно просто и легко, словно мы были знакомы много лет. Прошло чуть больше двух дней, но я уже ощущала приятное тепло, когда видела в толпе знакомые лица. — Ты думаешь, что это навсегда? — зашептал Марк, разглядывая моих подруг, — Что вы теперь до конца жизни будете дружить и поддерживать друг друга? — Зачем думать о далеком будущем, если я просто хочу насладиться моментом? — огрызнулась я. — Вранье. Я же знаю твои мечты. Ты хочешь, чтобы эта дружба была вечной. — И что в этом плохого? — я посмотрела на него с раздражением. Красная голова горела посреди коридора, словно тревожный маячок. — Это все — ложь. На самом деле вы не нужны друг другу. Закончится больница — оборвется дружба. Они все равно не понимают тебя, — Марк положил руку мне на плечо, — Но зато понимаю я. Я не нашла, что ответить и медленно кивнула, наблюдая, как мимо, словно ленивые облака, проплывают пары и группки пациенток. Коридор заполнили разговоры, кто-то обсуждал рецепт щавелевого супа, звучали размышления о семье и детях, некоторые напевали знакомые песни. А я стояла посреди непрерывного людского потока и думала о словах Марка, чувствуя, как тоскливо сжимается сердце. Мне хотелось верить в лучшее, в что-то яркое, как лампочка, которая висела под потолком в нашем с Марком подвале. Марк не любил ее включать, а мне нравилось, как горит желтый огонек, отбрасывающий уютный теплый свет. После обеда я присела за пост и прислушалась к разговору Александры Сергеевны с пациентками. — Ну, и какой прок от твоих страданий? — с раздражением спросила она у сидящей рядом со мной девушки. — У меня вообще-то депрессия, — огрызнулась та в ответ. — Депрессия! Не смеши меня. Никакой депрессии не существует, это все твои внутренние тараканы. В мое время никто и слова такого не знал, а сейчас все направо и налево ставят себе диагнозы. — Депрессия существует, — тихо проговорила я, — Вы же работаете в психиатрической больнице, вроде бы должны это знать. — Я обычная санитарка и сюда попала случайно, — Александра Сергеевна окинула меня оценивающим взглядом, — А ты, что, тоже с депрессией? — Что-то вроде. — Девочки, — женщина посмотрела на всех нас, сидящих и стоящих рядом с ней, — Не надо оправдывать свои страдания. Вы способны справиться со своими проблемами, но просто не хотите взять себя в руки. Жизнь так устроена, что всегда будут тяжелые моменты, но с ними надо учиться жить. От злости я передернула плечами. В подростковом возрасте, когда я не могла перестать плакать, мне говорили: "Возьми себя в руки!". Когда психолог видел мои порезы, он заявлял: "Нужно научиться решать проблемы по-другому". Мама твердила : "Тяжелые моменты будут всегда, ты должна с ними справляться". И ни одна из этих фраз, ни один подобный совет не помогли мне почувствовать себя лучше. Слыша такие слова, я ощущала, как что-то внутри меня надламывается, как шаткая пирамида моей жизни накреняется и падает, бьются старые окна, трещат балки, проваливается бетон. То, что сказала медсестра, заставляло каждую из нас чувствовать себя виноватой за собственную слабость. Я посмотрела вокруг и мысленно послала каждой из присутствующих лучик поддержки. По виноватым лицам и натянутому молчанию я поняла, что пациентки думают о том же, о чем и я. Мне вспомнилась несчастная Соня, ее красное зареванное лицо. Возможно, Соня плакала из-за вины, ведь не могла принять собственную слабость, нездоровье, психическую выжитость. Я возненавидела Александру Сергеевну, как ненавидела всех, кто пытался внушить мне, что депрессии не существует. Большую часть тихого часа я лежала, думая о словах медсестры, слушая, как Соня громко сморкается и всхлипывает. Меня поглотили тоска и страх. Я не понимала, чего ожидать от разговора с врачом, и какие слова я услышу в свой адрес. Будут ли это обвинения? Или разговор получиться сухим, а врач, общаясь со мной, ни разу не оторвет взгляда от документов? Мысли постепенно замедлились, стены палаты сузились и я погрузилась в беспокойный сон, где то и дело мелькало лицо Сони и печальные, поддернутые влагой глаза Амины. Понемногу я забылась и проснулась только тогда, когда медсестра громко заявила, что тихий час окончен. Я собиралась сесть в коридоре и немного понаблюдать за гуляющими, но ко мне подошла санитарка, держа в руках маленький листочек. — Тебя ожидает психиатр, — сказала она, сверяясь со списком, — Бегом во врачебный кабинет. Нехотя, я поплелась по коридору, считая каждый свой шаг, оттягивая момент встречи с психиатром. Дверь в кабинет открылась и я увидела несколько небольших комнат. Стены здесь были выкрашены в небесно-голубой цвет, из окон открывался вид на магистраль, по которой то и дело сновали разноцветные машины. Пахло бумагой, чаем, а еще творожной запеканкой со сметаной. Пространство наполняли звуки: печатал принтер, слышались чьи-то голоса, ложка билась о дно стакана. Воспоминаниями я вернулась в приемный покой, где, несмотря на атмосферу психиатрической больницы, жизнь шла своим чередом, люди приходили на работу, занимались делами, в перерыве пили кофе и курили. Я заметила вешалку с верхней одеждой и пакеты с продуктами, и представила, как какой-то врач сегодня вернется домой и превратится в любящего папу, принесшего дочери любимое печенье. Я зашла в одну из комнат и увидела несколько письменных столов, заваленных документами. За одним сидела девушка, что-то быстро печатая на клавиатуре компьютера, ближе ко мне еще одна незнакомка внимательно листала папку бумаг, иногда поднимая глаза к монитору. — А, Катя, присаживайтесь, — сказала мне девушка. Она выглядела очень молодой. Мягкий силуэт лица обрамляли пушистые кудрявые волосы темно-русого цвета, она красиво подчеркнула косметикой форму бровей и вывела длинные черные стрелки в уголках глаз. Врачебный халат до-странного ей не шел. Толи был велик, толи не сочетался с ее подростковым образом (на ногах незнакомки я заметила разноцветные кроксы с сердечками, а ее пальцы украшали бисерные кольца). Девушка держалась уверенно, выглядела очень сосредоточенной, даже строгой. Карие глаза внимательно окинули меня взглядом, остановившись на шрамах, темнеющих на скуле. Я была рада, что мой лечащий врач — женщина. Все мужчины, которых я видела на отделении, казались мне слишком замкнутыми и сухими. — Меня зовут Евгения Александровна, я ваш лечащий врач. Сейчас я задам вам несколько вопросов, чтобы лучше понимать всю ситуацию и правильно подобрать лечение. От вас требуется просто отвечать на вопросы. Я все понятно объяснила? Я кивнула. — До больницы вы посещали психиатра и пили таблетки, правильно? — спросила она, еще раз бросив взгляд на монитор. — Правильно. Я пила ламиктал и серенату. Серената мне не помогала, так что ее заменили на флуоксетин. На нем стало еще хуже. Еще, когда меня начинала мучать сильная тревога, я пила атаракс. — У вас был опыт передозировки препаратами? Я отрицательно качнула головой, а Марк, сидящий в углу комнаты, хмыкнул. Мы оба помнили, как я объедалась прописанными психиатром таблетками, заполняя ими внутреннюю пустоту. — Наркотики? — Нет, — чересчур испуганно ответила я. Марк, развалившись на столе с документами, закурил карамельную сигарету. Воображаемый дым подкрадывался ко мне густыми серыми клубами. В глазах защипало, окружение расплылось цветными пятнами, силуэт девушки, сидевшей передо мной, задрожал и раздвоился. — Точно? — лукаво прищурившись, спросила Евгения Александровна, — Мефедрон, амфетамин, травка, альфа-ПВП? — Нет, нет. Я боюсь наркотиков. Врач записала что-то в своем блокноте. — Вы попали в психиатрическую больницу из-за суицидальной наклонности, верно? — спросила она. — Да. Я пыталась себя убить - Расскажите мне про то, что предшествовало попытке самоубийства. — Ну, — я замялась, — Я много резалась. На самом деле я режусь с тринадцати лет, но порезы стали усиливаться в феврале прошлого года. — Что тогда случилось? — Ничего особенного, я просто поняла, что не хочу жить. И стала резаться сильнее. А затем страх смерти постепенно стал уходить и вот, я здесь. Я не лукавила. Все и правда произошло так, за исключением одного «но», о котором я уж точно была не готова рассказывать незнакомому человеку, а тем более психиатру в дурке. — А почему вы резались в подростковом возрасте? — Ну-у, — протянула я, — Это была аутоагрессия. — Конечно, это была аутоагрессия, — усмехнулась врач, — Но почему? — Я была очень обижена на друзей, на родителей, на всех, кто не замечал моих страданий. Я часто злилась, но родители эту злость пытались искоренить, говорили: «Нельзя кричать на родителей!» А если я обижалась, то твердили мне: «На обиженных воду возят». Так и получилось, что всю ярость я стала вымещать на себя, с помощью порезов. — Помогало? — Да. Я вспомнила, как кровь лилась из глубоких порезов на бедре, струйками стекая на идеально-чистый пол. Рубцы уродливыми линиями перечеркнули мою ногу, источая грубый железистый запах. Я запаниковала, схватив свою старую футболку и прижав ее к пульсирующей коже. Мои ступни оставляли кровавые следы на кафельном полу. На раковине, шторке, стиральной машине — везде красными огоньками светились пятна от моих пальцев. Ватные диски рассыпались под ногами, ошметки алой туалетной бумаги валялись в груде одежды. Рука, держащая тонкую пластинку бритвы, дрожала от страха и возбуждения. Красивый ворсистый коврик нежно-голубого цвета, который мама так старательно подбирала под интерьер комнаты, полосил от кровяных разводов. Ванная комната, чистая и светлая, похожая на безоблачное небо в ясный день, вся покрылась уродливой красной сыпью. Я потратила целый час, смывая следы преступления, особенно долго отстирывая кровь с нежного ворса ковра. — А что говорил ваш психиатр? — Мне поставили пограничное расстройство личности и депрессивный эпизод средней тяжести. Чуть позже диагностировали ОКР и расстройство пищевого поведения. — У вас проблемы с питанием ? — она подняла брови. — Мне все время кажется, что я толстею. Я очень боюсь еды и считаю калории. И хоть все говорят, что я худая, в зеркале я вижу огромные ляжки, — я сглотнула, — Можно вас попросить? — Я слушаю. — Пожалуйста, не давайте мне таблетки, от которых можно набрать вес. Я не стану их пить. Она задумалась, крутя в пальцах карандаш. Я чувствовала себя неловко, потому что диктовала какие-то условия. Она могла разозлиться и назначить кветиапин, от которого пациентам все время хочется есть. А могла и прислушаться ко мне, не став пичкать таблетками, провоцирующими жор и вечные отеки. Сейчас мы — соседи по парте, которые только что познакомились. Мой новый друг может оказаться моим злейшим врагом. — Хорошо, — наконец ответила врач. — Спасибо. — А что за ситуация у вас с ОКР? — О-о, — я кисло улыбнулась, — Я все и везде проверяю. Утюг, плиту, газовую колонку, двери, розетки. Знаете, в газовой колонке есть такой голубой огонек. Я не переставала на него смотреть, пока пламя не становилось достаточно «тонким». И тогда я говорила себе: «Вот теперь ты такая же тонкая, как этот огонек». Еще, я любитель постоять несколько минут, дергая дверную ручку. — Катя, вы ходили к психологу? — спустя небольшую паузу спросила она. Я вздрогнула. — Да. Мы с психологом занимались диалектико-поведенческой терапией*. - КПТ*, отличный выбор. И вам помогало? - Ну-у. Иногда. В последние недели мне было не до применения навыков, хотя психолог настаивал на этом. Про психолога я старалась говорить максимально кратко, без лишних подробностей. Зачем ей знать то, что я стремлюсь забыть? — Как вы чувствуете себя сейчас? — Я разбита, если честно. Мне очень страшно и грустно, хочется лечь и ничего не делать. А еще сильно мучает ощущение пустоты. Знаете, когда из тебя словно внутренности высасывают и оставляют одну огромную дыру, в которой живет отчаяние. Очень сложно объяснить это ощущение, но оно преследует меня постоянно. Я чувствую себя одинокой. — Понимаю, — она, внезапно, улыбнулась. Врач сложила несколько листов в папку и убрала в ящик. На столе рядом с компьютером я заметила смешную кружку с разноцветными котами. Отчего-то мне захотелось смеяться и плакать одновременно. Такая простая домашняя вещица в совершенно чужих для меня стенах. Интересно, а Евгения Александровна пьет чай с сахаром или без? — Я думаю, что наш разговор можно закончить. Больше вопросов у меня нет, пока что. Я подберу вам лечение. — Спасибо, — тихо сказала я. Вечером в больнице мне становилось особо тоскливо. Темный пейзаж за окном контрастировал с ярким искусственным освещением, на полу и стенах слилось множество теней, отбрасываемых пациентками и персоналом. Я разглядывала длинную лампу, подвешенную на выступе под потолком. Это была кварцевая лампа, одна из многих, находившихся в каждой палате. Несколько раз в день нас выгоняли из палат и включали кварц, но я никак не могла понять его предназначения. Отчистить воздух, уничтожить микробы, вылечить сумасшествие? Мне нравился розовый цвет, который источали кварцевые лампы. Я вспоминала пестрые окна многоэтажек, где, под яркими лучами неоновых светильников, нежились растения. Такие окна всегда казались мне мистическими, за их стеклами мрачный волшебник с моноклем разводил очередной колдовской раствор, произнося заклинание. В воображении я стала маленьким ростком, наслаждающимся розово-фиолетовыми лучами лампы. Марк заботливо ухаживал за мной, поливал, раздвигал шторы, чтобы солнечные лучи попадали на крохотные листочки. Незаметно он подсыпал какой-то порошок в грунт и тогда росток становился сильным и красивым. Феназепам был моим спасением. Услышав свою фамилию, я, бодрее чем обычно, шла к процедурному кабинету и ждала заветной встречи. Мне казалось, что эффект наступал мгновенно. Руки и ноги приятно тяжелели, спина расслаблялась, все мое тело становилось податливым, словно пластилин. Я ни о чем не думала. Мысли, словно пули, отскакивали от стен моего сознания, а в голове появлялся приятный шум, от которого закладывало уши. Единственное желание, которое возникало у меня после приема феназепама — это желание спать. Больничная кровать становилась самым чудесным уголком на свете. В детстве мама читала мне истории про Мумми-троллей, и я всегда хотела укладываться спать в таком же уюте, как и они. Впадать в зимнюю спячку в домике, занесенном снегом. Сейчас, когда в сознании все плыло, психушка казалась мне тем самым домиком и я была рада находиться в больничных стенах. Ведь там, на свободе, так много опасностей и тревог. А здесь меня кормят, дают успокоительное, оберегают от лишних переживаний. Я спряталась под одеяло, с наслаждением ерзая голыми ногами по прохладной простыне. Перышко, вылетевшее из подушки, пощекотало мне нос. Нащупав корешок книги, я достала ее и убрала в дальний угол кровати, положив рядом с бутылкой воды и пакетиком со сменным бельем. Еще успею почитать, а сейчас — сладкий сон.