Проблемы

Это продолжалось уже три дня. Беспокойные, безумные и не поддающиеся какому-либо описанию — речь, естественно, идет о днях — будни, полные забот, постепенно сводили Рацио с ума. Один день он был готов вытерпеть лишь на загадочном чувстве любви, пока тщательно им исследуемом и рефлексируемом, два — на уверениях его драгоценного о том, что все вскоре прекратится, но три? Три чертовых… дня. И три, Мудрые Эоны, кота! Первопроходец называл их тактичным словосочетанием «экзотические питомцы» или умилительным «кошечки», Веритас же отделался скупым «создания», когда передавал в руки Авантюрина три подушко-создания-похожие-на-десерт. Они чертовски громко мяукают. Они прилипчивы, требуют много внимания, еды, и Рацио не представляет, как с целой оравой пудингов с хвостами справлялся Первопроходец где-то в тайных подвалах станции «Герта». Проблема, конечно, была не в их прилипчивости и требовательности, а в том, что партнер Рацио — человек исполнительный и чуткий. Он, конечно, обрадовался «котам» в то же мгновение, в которое увидел их на пороге. На пороге, надо отметить, был Веритас и созданий этих аккуратно держал. Проблема была даже не в том, что Рацио сам виноват, что все привело к тому, к чему привело. Авантюрин слишком заботился о них. Глупая и недостойная мысль, которая сразу же где-то в голове помечается красным восклицательным знаком. «Ревность», — осознанно выдвигает теорию внутренний голос. «Он перестал со мной даже лежать рядом и болтать о чепухе перед сном», — обиженно ворчит второй, отвечающий за все иррациональное, шепот. Так вот. Для ученого важна правильная постановка проблемы, чтобы эту проблему решить. Веритас Рацио обдумывал эту ситуацию трижды, но так и не решил, кто виноват. Создания из Печи? Первопроходец, который ловко подловил Рацио и втюхал ему эти мяукающие десерты? Сам Веритас? Авантюрин, очевидно, был не виноват ни в чем. Даже если вместо того, чтобы принять ванну вместе с Рацио, он купал эти низшие формы жизни, понимающие только слово «кушать» и то, лишь с уст Авантюрина. Они даже питались мусором! Разве можно называть их «формами жизни», если они настолько примитивны? Разве можно называть их животными? Котами? Как вообще можно до такого додуматься? — Да, умнички, мои котики, — довольно мурчит Авантюрин под боком, вычесывая их… шерсть? Как назвать эту загадочную консистенцию? Субстанцию? Ладно, предположим, да — шерсть. Пудинговая. Из нее Авантюрин тоже вычесывает какой-то хлам. Парадоксально. — Ох, Эон Клипот, какие же они хорошие. — Мгм, — отвечает Рацио, стараясь сделать вовлеченный вид, а сам заставляет себя наконец дочитать последнюю страницу книги «Секреты Печи Жизни или пособие по созданию универсальной ДНК от Жуань Мэй», которая не дает никаких практических знаний и служит ему простым развлечением уже третий вечер подряд. Какое же пособие без конкретных советов? Как Первопроходцу вообще удалось создать подобных чудищ? Гениальный ум или небывалая удача? — Тебе они не по душе, не так ли? — смеется блондин, падая на мягкие подушки и улыбается, когда «коты» забираются на него, чтобы получить новую порцию ласки. — К сожалению, тебе придется смириться! Они ведь невероятно сладкие. — Не съешь только, — морщится Веритас, — не могу даже приблизительно сказать, сколько на них микробов. Очень много. — Сладкие в переносном смысле, — закатывает глаза Авантюрин и подлезает на его плечо так, чтобы поймать чужой взгляд, — они тебе точно-точно не нравятся? Не нравятся, но проблема не в этом. В чем же она? — Понравятся, если в ближайшем будущем ты вспомнишь, что обо мне надо тоже заботиться, — фыркает Рацио, выражая свое крайнее недовольство, когда эти прилипалы переползают на него. Они ни капли не тяжелые, но сам факт его раздражает. Почему Авантюрин не отнес их в лежанки, как делал уже две ночи подряд? Они послушно спали там и заползали на кровать только после мелодии будильника Рацио, когда тот начинал собираться в Академию, облепляя спящего Авантюрина со всех сторон. Веритас каждое утро им жутко завидует. В целом, он завидует им всегда, ведь пока Авантюрин работает из дома, они постоянно его видят и получают внимание. — Ты ревнуешь? — широко улыбается парень. — Абсолютно нет, — цедит Веритас. Абсолютно да. Проблема в том, что известный своей отчужденностью Доктор Рацио жутко охоч до внимания своего объекта симпатии. Тяжело это признавать, а переживать — еще тяжелее, но Веритас искренне пытается. Хотя бы ради возлюбленного. По крайней мере, он осознает, что это ненормально, но у него никогда не было подобного опыта — с Авантюрином он познал новые грани… чувствительности. Эмоциональности, скажем. Чувств в нем было настолько много, что он всерьез задумался о посещении специалиста. И с осознанием чувств не справился бы, не получив докторской степени по биологии. Он осознавал, почему его тело реагирует нетипично и что это совершенно в пределах нормы, но для полного понимания ситуации ему явно не хватало курса психологии. Или психолога. — Возможно, — все же поправляет себя Веритас, нервно прикусывая губы. Без опыта на этом загадочном поле боя — читать как «в отношениях» — Рацио чувствует себя шагающим по портативному минному полю, которое сам же спроектировал во время испытания антизвездного оружия. — Очень мило, — посмеивается этот бес в крошечном теле, не способном уместить все ехидство, заметное даже в улыбке, — но ты ведь знаешь, что я люблю тебя намного больше Десертика, Пироженки и Тортика? Он им еще и имена дал. Как он их различает, если эти создания абсолютно одинаковые? — Мгм, — настойчиво ворчит Рацио, а после, смахивая с себя одно создание, переворачивается на бок и сгребает Авантюрина в объятия. — Я тоже тебя люблю больше, чем Биологию, Философию и Математику… — Имена твоих бывших девушек? — хохочет Авантюрин. — Постыдился бы. Авантюрин, конечно, ничего рядом с ним не стыдится. Он улыбается, сверкает своими бесятами в глазах, которые начинают охоче потирать руки, а после вжимается в Веритаса всем телом. Это что-то значит, не так ли? Рацио пока не может определить «что». Авантюрин наедине был весьма игривым и тактильным, поэтому предположения строить — дело еще более гиблое, чем спрашивать в лоб. От последнего Авантюрин тут же сжимается, как огненный детеныш жаложука, готовый вот-вот разорваться на крошечные кусочки. В тонком деле, которое он все еще боится называть сокровенным словом «отношения» и предпочитает отмолчаться лишний раз, когда спрашивают о семейном статусе, Рацио до сих пор боится ошибаться. Странная черта для ученого, но и Авантюрин — не научное исследование или очередная диссертация. Авантюрин — это про принятие, про долгие разговоры на кухне, на которой он никогда не готовит, но постоянно работает. Про то, что ему было отчаянно одиноко, когда Рацио уходил на работу, потому что во время командировки на Пенаконии они проводили космически много времени друг с другом. Про то, что Веритас не придумал ничего умнее того, что хорошей идеей будет подарить ему какую-нибудь зверушку, о которой Авантюрин смог бы заботиться. В планах не было трех подушко-созданий-похожих-на-десерт. Которые прямо сейчас удивленно мяукают, смущая Веритаса, что пытается отстранить от себя бестию, настойчиво к нему липнущую. Научился этому от пудинговых «котов»? — Не понимаю, почему тебе не нравится, — выдыхает Авантюрин в шею так жарко, что по спине бегут мурашки, прыгая на поясницу и вызывая легкую дрожь, — я ведь сейчас очень заботлив! И все мое внимание только твое. В этом и проблема. Еще одна. Эоны, сколько же их накопилось… Создания на кровати игриво мяукают, не понимая, что происходит, но очень рвутся поиграть с Авантюрином, запрыгивая на его ногу. — Я бы предпочел, чтобы этих… созданий, — вздыхает Рацио, когда бедро Авантюрина вжимается в его пах слишком тесно, — не было на нашей кровати, когда мы занимаемся… подобным. — Но им так одиноко, — театрально и с глубокой горечью произносит Авантюрин, а после ахает куда-то в плечо Веритаса, когда последний решает его проучить и сжимает ладонями чужую талию. Удивительно, как две ладони могут обхватить чье-то крошечное тельце почти целиком. Рацио придется следить за его питанием так же, как Авантюрин следит за временем кормления созданий. — Это мне одиноко, — возражает Веритас, вклиниваясь бедром между чужих ног и вжимаясь сильнее, — ты обращаешь все внимание лишь на них, когда я прихожу после работы. — У тебя получается просто очаровательно, ох, ревновать! — усмехается Авантюрин, а сам цепляется за него настолько крепко, что Рацио поверил бы, что его возлюбленный — настоящий кот, обладающий очень острыми когтями. — Как мило… Дальше звуки из его рта смешиваются в неопределенную кашу, и Веритас солгал бы, если бы ответил, что это не его вина. Нет никакого желания отрываться от пылающего, раззадоренного и требовательного Авантюрина, который редко позволяет себе так открыто показывать свою заинтересованность и слабость перед ласками. Это не самый удобный способ доставления удовольствия, но самый действенный в их ситуации: Авантюрин ненавидит оголяться. А Рацио и не настаивает. К тому же есть что-то сокровенное в том, чтобы гладить его через мягкую шелковую пижаму, по которой легко скользят ладони, и изредка забираться подушечками пальцев под тонкую ткань, целуя глубже, чем обычно. Веритасу Рацио нравятся поцелуи — с ними почти не возникает проблем. Они целуются так много и часто, что недостаток опыта с лихвой компенсируется трудолюбием и страстным запалом. Язык Авантюрина горячий, а стоны очень приятны на слух. Он вздыхает, позволяя голосу совсем немного сорваться с губ в коротком, но будоражащем мычании, а после коротком вздохе, который Рацио тут же сцеловывает. Он толкается бедрами хаотично и быстро, ревностно сжимая руками Авантюрина и не позволяя от себя убежать, когда смущение за очередной стон накрывает светлую голову. — Тише, — напоминает Рацио, когда Авантюрин вдруг начинает бормотать о том, что ему жаль за подобные звуки, — все чудесно. Мне очень нравится. Ты молодец, Рин. «Молодец» на него действует почти так же, как на роботов-гончих Пенаконии командное «место». Авантюрин успокаивается, расслабляясь почти полностью и глубоко дышит, но держится за Веритаса еще крепче. Будто он сейчас уйдет. Но он не встанет с кровати, даже если Вселенная будет рваться на кусочки, потому что в руках будет кое-что ценнее всего мира, который Веритас когда-либо знал. — Еще немного, — шепчет Авантюрин и вздрагивает от мяуканья совсем рядом, а после стыдливо прячется на груди Рацио. Настолько крохотный, что поместился бы на ней целиком, как пудинговый котенок Десертик. — Да, — вздыхает Веритас, проводя ладонями по чужим бедрами и укладывая руки на чужие ягодицы, вжав в себя и начиная имитировать толчки, оказываясь с каждым разом все плотнее и теснее. В штанах неприлично мокро, шелк пижамы Авантюрина кажется нагретым до предела, а совсем скоро срывается на пошлые звуки, которые он не в силах контролировать из-за перевозбуждения, испытываемого рядом с Авантюрином. Этого оказывается чертовски мало, все в голове мешается: как лучше, что лучше? Рацио выдыхает сквозь зубы, перекатывается на бок, держа Авантюрина крепко и надежно, а после аккуратно укладывает ладонь на его пах, немного сжимая через одежду. — Веритас! — мычит Авантюрин, дрожа и пытаясь свернуться в клубок, чтобы избежать прикосновения, от которого все тело колотит возбужденной трясучкой, а ноющий член приятно пульсирует. От того, как чудесно звучит его имя с чужих припухших губ, Рацио ведет. Он старается быть осторожным, когда касается поцелуем чужой щеки, а после выцеловывает лицо, перекошенное смесью тлеющего удовольствия и нетерпеливого отчаяния. Становится жарко, но этот жар не пугает — Веритас позволяет себе окунуться в него, распробовать, ощутить и насладиться, как бы дико не ощущалось это непривычное ему до сих пор чувство. Страсть, влюбленность, вожделение? Веритас Рацио, не особо сведущий в подобных терминах, предпочитает честное и понятное всем «любовь». — Я люблю тебя, — выдыхает он, надавливая на чужой член сильнее, улыбаясь беспорядочному скулежу в свою шею, — очень люблю, Рин. Авантюрин в его руках беспорядочно дрожит, подвывая, когда становится совсем невыносимо, и через мгновение под рукой становится очень-очень горячо. Рацио целует его висок, пытаясь справиться с обжигающим чувством, которое раскаляет все в животе, и прижимает крошечное тело к себе так тесно, как только может. Авантюрин периодически вздрагивает, пережидает волну накатившего оргазма, а после обнимает в ответ, тихо шепча ответное признание, словно передав в руки очень ценное сокровище, не сравнимое с даром Десяти каменных сердец. «Мяу», — возмущается один кошачий тоненький голос рядом. «Мяу, мяу!» — подмяукивают ему еще два. — Ох, нет, — вздыхает Авантюрин, — я ведь кормил вас час назад… — Не давай им больше, — ворчит Рацио, пытаясь удобнее улечься, чтобы было легче игнорировать свое неудовлетворение, — а мне давай побольше. — Я на тебя плохо влияю, док, — ухмыляется Авантюрин, а после прижимается к нему, с хитрой улыбкой забираясь аномально горячей ладонью под домашние штаны и белье. — Очень, очень плохо влияю. Веритас позволяет себе возмутиться, но когда чужие пальцы плотно обхватывают член, растирая капли предсемени, его хватает лишь на вымученный полустон: — Однозначно.

***

От будильника следующим утром Рацио просыпается, полностью оккупированный тремя желейными котами и одним Авантюрином, закинувшим на него ногу. И, что удивительно, с этим не возникает никаких проблем.