Пора возвращаться домой

– Хоть бы проклял меня напоследок, - губы едва растягиваются в кривоватой, горькой усмешке. Как же неуместно. Где-то в груди давит и саднит. К горлу подступает ком – забытое чувство, которое лучше бы и оставалось забытым. А потом – темнота.

***

Годжо Сатору впервые в жизни получил по лицу. В семье рукоприкладством не занимались, а делали больно другими способами, куда более изощрёнными и куда менее терпимыми, так что саднящее ощущение было в новинку. Можно было бы сравнить это литературно, с стремительной пощёчиной, только увы, кулак впечатался куда-то между крылом носа и губой, моментально разбивая и то, и другое. Хруста костей не слышно, зато ощущается, как медленно течёт от носа к подбородку и как слегка опухает уголок губ, саднит и ноет, предвещая через пару часов неслабый отёк и очень неприятную боль. Сам обладатель лица, в которое зарядили с размаху правой, конечно, не в курсе таких тонкостей – как уже говорилось, с ним такое впервые. В доме приходилось за каждую лишнюю ссадину или царапину отчитываться, а здесь такое, причём в первый же день. “Наследнику клана не подобает вести себя таким образом, и тем более ходить как побитый простолюдин”. И вот он здесь – стоит как побитый простолюдин, хлопает глазами и не может понять, что и в какой момент пошло не так. – Следи за языком, – шипит обладатель кулака с едва сбитыми костяшками правой руки, потряхивая рукой от неприятного ощущения в запястье. – Что я такого сказал? – в ответ совершенно невинным тоном выдаёт Сатору, продолжая в каком-то исступлении хлопать глазами. – Я просто удивился, что сюда приняли кого-то без родословной и элементарных знаний. – А просто удивился, что ваши “великие кланы” не обучают банальной вежливости и уважению к другим, – съязвил в ответ новоиспечённый одноклассник, с которым предстоит делить общежитие, рутину, занятия, тренировки, задания… Невыносимо. – Так я же со всем уважением удивляюсь, что ты из гражданских! – Ещё слово, – Сатору обнаружил себя прижатым спиной к стене, хоть одноклассник и был ниже на целых полголовы. – Ещё хоть одно слово, – повторяет он, сощуривая глаза в выражении, которое при всём своём внешнем спокойствии так и кричит “опасность”. – И будешь отскребать свою невероятно благородную задницу от стен общаги. О нет, кажется, кого-то научили владеть не самой простой в освоении техникой, но не научили следить за собственным потоком слов, как печально. Придётся выкручиваться на ходу, рискуя получить по лицу ещё раз. – Как тебя зовут? – Как вовремя ты решил это спросить, – в голосе сквозит сарказм и что-то труднопонимаемое: Сатору всегда был очень плох в человеческих взаимоотношениях, разговорах и прочем. – Гето Сугуру. Я здесь учусь. Гето отступает на пару шагов и коротко кивает, наверное, показывая, что никаких намерений продолжать драку он не имеет. Он одет не в местную форменную одежду, а в свою. Голубые джинсы с потёртостями на коленках и чёрная футболка с износившимся принтом. В доме Сатору такое никто не носит и никогда не носил, отдавая предпочтение официальной или традиционной одежде. Не то чтобы у него не было футболок и джинсов, нет, была пара штук, но на крайний случай, и те выглядели достаточно официозно. У Гето длинные волосы, отросшие до плеч и частично собранные на затылке. В семье Годжо было принято отращивать длинные волосы – но в качестве дани традициям, а не для красоты. Вряд ли Гето завязывал небрежный пучок с торчащими во все стороны прядями чёлки из любви к этим самым традициям. Сатору не понимал. Поэтому вытер тыльной стороной ладони последствия удара и коротко кивнул в ответ. – Годжо Сатору. Видимо, ты будешь учиться здесь со мной, – он слегка качнулся на носках ботинок, отводя взгляд от сверлящих его глаз напротив. – Не завидую. – Просто невероятно, Годжо Сатору, какой ты охреневший, – Гето показательно хрустит костяшками. – Подожди, ты действительно не знаешь, кто я? – Бестактный мудила, вот кто. Лицо вытягивается ещё сильнее. За такие выражения в семье Годжо сурово наказывали изнуряющими занятиями, повторяющимися раз за разом, так что желающих ругаться не оставалось вовсе. Да и не то чтобы Сатору часто слышал такие выражения. Но это полбеды – одноклассник действительно его не знал, абсолютно искренне и ничего не скрывая, да ещё и дал по лицу. Годжо, получавший с самого раннего детства обращения исключительно в духе “господин”, и привыкший к тому, что каждый первый человек в его жизни о нём слышал и его знал, встретил кого-то, кто с его феноменом не знаком. Кто-то, кто не трепетал перед его способностями, наследием, мощью и великим предназначением, а сказал в лицо всё, что думает, и вдогонку назвал мудилой. Сатору уже одет в форму – вместо подготовленной семьёй юкаты – и на фоне Гето выглядит чересчур прилизанным. Если бы не торчащие от природы во все стороны волосы, вообще бы мог выглядеть как примерный школьник. Лучшее, что сейчас Сатору мог противопоставить правому, в общем-то, Гето, это своё покорное молчание. Не хотелось бы разнести школу в первый же день. Сатору не умеет решать проблемы словами, предпочитая им кулаки, пару применений техник и угрозы. У нынешнего соперника арсенал был точно таким же, и он им уже успешно воспользовался. Сатору впервые почувствовал… что-то. Горечь. Поражение. Его уделали ударом кулака и парой метких слов, и он стоит в оцепенении. Капля крови с подбородка капает на форму. Запачкал до первого же задания или хотя бы до тренировки – в голове невнятные слова строгим и осуждающим материнским голосом. Сатору этого так не оставит. Он совладает с этим одноклассником, докажет ему, чего он стоит, заставит его себя уважать. Мысль о том, чтобы стать друзьями, его даже не посещает. Так было принято в клане – друзья это слабость, каждый человек тебе враг и соперник, каждый хочет тебе зла и мечтает тебя унизить и уничтожить. Да, это вырабатывает отличные рефлексы и чутьё на опасность, снижает градус доверия ко всему окружающему и делает ребёнка беспрекословно послушным. Один только минус – этот самый ребёнок останется в тщательно выстроенном безопасном куполе совершенно один. Гето начинает надоедать это долгое молчание. Он разворачивается прочь от надоевшего одноклассника и без лишних ремарок направляется в свою комнату в общежитии. – Скажи хотя бы, какой тебе дали ранг, – зачем-то кидает ему в спину Сатору, предполагая, что магу без родословной и специфичной наследственности вряд ли дадут что-то выше третьего. Секундная пауза. Гето останавливается. – Особый, – холодным тоном отвечает он, не оборачиваясь. Сатору как будто ещё раз ударили, но уже метафорически. – А теперь отвали от меня. Остаток дня и ещё пару дней после Годжо Сатору ловит экзистенциальный кризис на почве ранга своего одноклассника, с его точки зрения не представлявшего из себя ничего особенного. На то, чтобы с этим смириться, уйдёт далеко не одна неделя.

***

Отвалить от него не получается. Во-первых, потому что, как бы сам Сатору ни отрицал это, Гето заинтересовал его по нескольким пунктам, включая его индифферентность к существованию Годжо и присвоенный особый ранг. Во-вторых, потому что комнаты у них оказываются соседними. До начала учёбы ещё около двух недель, а третья первокурсница приедет только к первому учебному дню, так что вариант для общения оказывается только один. Гето закатывает глаза и драматически потирает переносицу. – Ты же не отвалишь, правильно понимаю? Сатору с невинным выражением лица мотает головой. Боевые ранения обработаны спиртом и приведены в относительный порядок, форменный пиджак оперативно застиран и висит на спинке стула. – Ладно… Ну, прости за всё это, – Гето неловко отворачивается. – Иногда реагирую быстрее, чем думаю. Но тебе бы следовало реально тщательнее выбирать слова. – И ты тоже прости, – дискомфорт встаёт поперёк горла, Годжо ещё никогда не извинялся перед сверстником. – Я правда удивлён, что ты меня не знаешь. И что тебе дали ну… особый уровень. – Что-то не так? – косится, едва приподняв бровь. Сатору с уверенностью может сказать, что ему уже не нравится это выражение лица. – Нет, просто, – он мнётся, подбирая слова. Выходит очень плохо. – Особый дают очень редко. До сегодняшнего дня я знал только два. Какая-то безответственная женщина и я. Брови Гето едва заметно сдвигаются вверх. На лице никаких эмоций – Сатору в ужасе, потому что у самого лицо всегда хуже рекламного баннера, отражающего каждое секундное переживание, и потому что его за это отчитывали день за днём. В нём пытались воспитать скрытность и хладнокровие, но сам он не знал, хотел ли быть именно таким. Гето явно превосходил его и в этом. Самолюбие трещит по швам. – Понятно. И это всё, что он может сказать? Внутри кипит что-то, похожее на злость. Он так спокойно принимает факт собственного отличия? Он хоть понимает, что это значит? – И всё? – Что? – Это всё, что ты можешь сказать на свой особый уровень? – ещё немного, и беспомощность захлестнёт с головой от упёртости этого субъекта. – Мне особо не с чем сравнивать, так что во время обучения пойму. Гето поправляет собранные на затылке волосы, заправляет моментально вылезшую обратно чёлку за ухо, и его взгляд скользит в сторону, туда, где за открытой дверью виднелась соседняя комната его одноклассника. – У тебя серьёзно настолько мало вещей? Он кивнул на одиноко стоящую наполовину разобранную дорожную сумку посреди помещения. – А нужно много? – Да так, просто удивляюсь. У меня одна сумка была заполнена только книжками, томами манги и дисками. – Я просто решил не брать с собой, – немного натянуто ответил на это Сатору, решив тактично умолчать, что томов манги и дисков что с фильмами и сериалами, что с играми у него отродясь не было. Как и в принципе каких-то увлечений, кроме строго регламентированных семьёй. Ненадолго воцаряется молчание. – Если захочешь пообщаться, заходи. Всё равно нам ещё четыре года друг друга терпеть. От выбора слов Сатору морщится. – Да шучу я, всё в порядке. Я думаю, мы найдём общий язык, и сделаем это быстрее, если ты не будешь строить из себя чёрт знает что и спустишься со своих небес ко мне на землю. Он снова морщится, но на этот раз уже от неожиданности. Ему сейчас пообещали… подружиться? Он продолжает пялиться на Гето, и в этот раз решает всмотреться тщательнее. Взмах ресниц – и перед глазами уже подробнейшая, но невероятно утомляющая картина. Силуэт энергии у Гето впечатляющий, но плохо контролируемый, что ж, мало кто в пятнадцать способен полностью это контролировать, даже Сатору не всегда справляется, а Гето, наверное, вовсе никто не обучал. Но что-то с ним не так. Одна бровь изгибается, как в замедленной съёмке, а глаза напротив сощуриваются. – Слушай, твои глаза пиздец как пугают. Этот комментарий настолько выбивает почву из-под ног, что Сатору забывает о поддержании техники и теперь просто пялится. Он много чего слышал о своих глазах: прекрасные, необычные, красивые, глубокие. Но ещё никто не говорил, что они пугают. А главное, что Гето даже не поинтересовался, почему они такие, просто констатировал факт. – Чего? – выходит как-то совсем по-тупому. – Ну, глаза твои. Смотришь на меня так, будто сожрёшь сейчас, ещё и светятся. От этого немного не по себе. – А, это. Это, ну, как бы так сказать, – он неловко перебирает пальцами волосы и старается смотреть куда угодно, но не на Гето, тогда как тот продолжает прожигать его взглядом. – Это техника такая, они такие от рождения, и, в общем… вот. Всё красноречие как будто разом испарилось, ровно как и знания о собственной технике. Ниже падать было некуда, этот Гето и так его ни во что не ставит, разговаривая с ним на равных, а Сатору ещё и ведёт себя как дебил и двух слов связать не может. – Ну и что же ты рассмотрел? – Гето как будто совершенно не волнует, что собеседник утратил навык осмысленной речи. Сатору хмыкает в короткой усмешке. – Твоя техника как-то воздействует на проклятия. Подчинение или, может, манипуляция. Свою энергию ты неплохо подавляешь, но не можешь контролировать, так что иногда случаются выбросы, привлекающие проклятия к тебе. Очень-очень хорошая штука, если ей овладеть и подобрать подходящий арсенал проклятий. Только на близких дистанциях без подходящих техник ты беззащитен, так что придётся осваивать ближний бой или оружие, – он коротко переводит дыхание. – А ещё у тебя в заднем кармане пачка сигарет. Гето от неожиданности дёргает плечами, но потом мягко и искренне улыбается впервые за все пару часов знакомства с Годжо. Сам Годжо чувствует неловкий порыв улыбнуться в ответ, но делает это лишь самыми уголками губ. – Подловил. Давай оставим это между нами, хорошо? Сатору всё-таки улыбается в ответ и кивает. – Не переживай, сдавать тебя в мои планы не входит. Работа сложная, издержки профессии, вот это вот всё, – он неопределённо ведёт рукой в воздухе, будто бы описывая “это всё”, а вторую руку прячет в кармане, от нервов впиваясь ногтями в собственную ладонь. – Но тут, вроде как, не осуждают за такое. – Я не то чтобы постоянно курю, так, пару раз в месяц, чтобы проветрить голову в экстренных случаях, так что вряд ли кому-то попадусь на глаза. Но спасибо, что никому не скажешь. Я… ценю это. Об эти слова восприятие Сатору спотыкается. – Я ничего такого не сделал. – Ты встал на мою сторону, хотя мог бы тут же пожаловаться директору. Это уже дорогого стоит. Гето выглядит как кто-то, кто сталкивается с похожими ситуациями не впервые. Сатору думает, что ценить банальное понимающее и человеческое отношение к себе забавно, и старательно игнорирует тот факт, что всё ещё пытается наладить с Гето контакт как раз по причине этого самого человеческого отношения. Сатору не хочет признавать, что в его жизни человеческого отношения практически не было и это для него в новинку. В новинку то, что кто-то воспринимает его как равного. – Знаешь… а заходи прямо сейчас. Мне интересно, что там с твоими пугающими глазами. Разговор затягивается до самого вечера. Из комнаты Гето они плавно перетекают в комнату Годжо, где за не несущей особой смысловой нагрузки болтовнёй Гето помогает разобрать вещи и начать обживать новую комнату. Получается так себе: ни украшений, ни плакатов, ни даже книг Сатору с собой не взял. Понимал, конечно, что вряд ли захочет возвращаться к семье на праздники и каникулы, но всё равно свои немногочисленные личные вещи оставил позади. Уезжая, решил, что в случае необходимости купит что-то новое. – А ты не хочешь, не знаю, повесить что-нибудь, чтобы было не так пусто? – Гето сидит на кровати, поджав под себя одну ногу, и оглядывает помещение, напоминающее скорее гостиничный номер. – Мы можем съездить в город и подобрать сюда что-нибудь. “Мы знакомы один день, и ты уже предлагаешь обставлять мою комнату? Смело”, - думает Сатору, но решает что да, украшения ему бы не помешали. В этот день Гето чуть ли не засыпает в комнате Сатору, сидя на полу, прислонившись к кровати спиной, и уходит глубоко за полночь, ещё раз извиняется за разбитое лицо и напоследок отмечая, что поговорили они очень и очень мило, но комментарий этот тонет в зевке. Сатору давит уже собственный зевок и усиленно согласно кивает, будто одного кивка было бы недостаточно. Немного позже, уже ложась спать, он, поддавшись какому-то дурному порыву пару раз слегка стучит по стенке, разделяющей их с Гето комнаты. С той стороны раздаётся стук в ответ.

***

Годжо удивлялся, как Гето понимал его с полуслова, всегда выслушивал, несмотря на постоянные подколки и подшучивания, но о себе не слишком распространялся. Сатору плохо разбирался в людях, в том, что они чувствуют, редко правильно считывал невербальные сигналы и ужасно понимал намёки, но старался учиться всему по ходу дела. За первый месяц или два он выяснил, что сарказм – второй родной язык Гето, что он тонкий ценитель тупого и сортирного юмора, редко говорит что-то о себе и своих переживаниях и больше впитывает чужие слова. Это немного, но психологический портрет уже выстраивался, и Сатору усиленно дополнял его так, как только мог. Ещё Гето не слишком любил сладкое, пил кофе в чистом виде или с небольшим количеством апельсинового сока (от одной мысли о вкусе этой жижи у Сатору сводило скулы), предпочитал не стесняющую движения одежду, охотно гладил бродячих по территории кампуса котов и собак, не сушил волосы феном, подолгу залипал в окно и очень мало что понимал в магических вещах, которые Сатору считал базовыми. Он довольно быстро и усердно учился, беря на заметку всё, что ему говорили, и за пару месяцев сравнительно неплохо стал владеть некоторыми видами оружия. Он много практиковался в одиночестве, также много практиковался с Годжо, устраивая спарринги, из которых оба выходили все в синяках. Сатору считал это не слишком честным, всё-таки его готовили к этому с детства, и что своим телом, что магией он владел в разы лучше, но Гето компенсировал всё усердием и потраченным временем. Пока Сатору лежал у себя в комнате и наслаждался очередной позаимствованной у Гето книжкой, тот с силой избивал манекены или донимал учителей. Они всё ещё были довольно далеки друг от друга. Сатору уже подготовил целый список вопросов, которые ему бы хотелось задать Гето о его жизни, об обычном людском мире, не связанном с магией, кланами и старейшинами, да о самом Гето в конце концов. Всё, что было на руках у Годжо – наблюдения и косвенные факты. Даже со своим эмоциональным интеллектом табуретки он понимал, что большая часть того, что он хочет спросить – чересчур личное. Гето же не лез к нему с расспросами о клане и будущем, которое ему пророчили. Вот и Годжо решил не лезть на личную территорию, границы которой Гето весьма чётко обозначил. Хотя где-то в горле жгло обидой. Странно, ведь по вечерам раз в несколько дней Гето звонил только родителям, но не друзьям, которые, наверное, должны были остаться у него из прошлой жизни, ещё до всей этой истории с поступлением сюда. Было странно, что Гето как будто бы в целом легко расстался с прошлым и с головой рухнул в неизвестность, и выглядел он так, будто его это ни капли не волновало. Только когда Сатору во время очередных посиделок на веранде за домашкой решает вдруг заикнуться о том, почему Гето так легко всё бросил, тот кривовато усмехается, говорит “Так получилось” и отпрашивается на пару минут. Даже не поворачиваясь, Сатору видит, как за углом Гето прислоняется спиной к стене и закуривает. Эту тему из списка вопросов приходится вычеркнуть. По крайней мере, на время.

***

– А можно мне одну? В ответ – непонимающий, смешанный с долей скептицизма взгляд. – Ты же терпеть не можешь запах сигарет, – говорит Гето, обхватив губами фильтр и пытаясь отыскать по карманам зажигалку. – Да, но курить я ещё не пробовал, – усмешка и скошенный в сторону взгляд из-под линз очков. – Мне интересно. – Мне не жалко, но ставлю на то, что целую ты не осилишь, так что давай одну на двоих. – Сам сказал, что тебе не жалко, а потом признаёшь, что всё-таки жалко. – Давай не будем разбазаривать ценный и редкий ресурс, – Гето в шутку грозит пальцем в сторону друга. – Вот когда найдёшь, где ещё достать без особых проблем, тогда дам целую. Сатору наигранно закатывает глаза и протягивает руку. Сигарета с губ Гето перекочёвывает ему между пальцев, а потом между пальцев Годжо. Он берёт сигарету между указательным и средним и, пока Гето продолжает копаться в карманах, обхватывает фильтр губами и чуть прикрывает глаза, приспуская очки на переносицу. – Сексуально выгляжу? – и в подтверждение своих слов проходится по волосам ладонью с целью красиво зачесать. Выходит только разлохматить лишь сильнее. – Ага, Апполон во плоти, – Годжо считывает извечный сарказм и громко ржёт с реакции друга, делающего вид, что он здесь ни при чём. Тот только выуживает зажигалку и щёлкает ей перед лицом Сатору. Горький дым моментально заполняет веранду и лёгкие, вынуждает закашляться и разъедает глаза. Сатору заходится приступом кашля, но сигарету из рук не выпускает, только складывается пополам, будто пытаясь выкашлять весь дым. – Тише, тише, не надо так резко, – Гето мягко кладёт руку ему на спину. – Можешь вдыхать плавнее? Смаргивая выступившие слёзы, Сатору кивает и с усилием разгибается. Гето не советует ему затягиваться, потому что и сам так не делает. Плюс ещё может разболеться голова, а Гето не хочет, чтобы Годжо стал ещё более пришибленным, чем он уже. Поэтому на третьем или четвёртом вдохе Гето протягивает руку обратно. – Думаю, тебе уже хватит. Сатору чувствовал, как горло свело и как легко кружится голова. – Определённо хватит. Гето забирает у него сигарету и в тишине, прерываемой редкими покашливаниями, докуривает. Сатору старается игнорировать мысли о том, что в жизни бы не стал пробовать, если бы не Гето. – Я не понимаю, почему тебе нравится эта гадость. – А мне и не нравится, – Гето отворачивается, чтобы выдыхаемый дым не попал на Годжо. – Просто неплохо успокаивает. – Есть же другие способы успокоиться. – Да, но этот – для экстренных случаев. – И что же сейчас такого… экстренного? Сатору прикусывает язык, стоит словам вылететь изо рта. Гето поначалу даже не смотрит на него, продолжая пялиться куда-то за линию горизонта. Он тушит сигарету об уголок пепельницы и, сломав окурок пальцами пополам, коротко смотрит на Годжо. Взгляд не выражает ничего, лицо по-прежнему нечитаемое. Они знакомы чуть меньше года. За всё это время Гето курил едва ли больше десяти раз – Годжо видел, что пачка, с которой Гето встретил его в первый день в колледже, закончилась лишь месяц назад. Ему бы хотелось думать, что это он так благотворно влияет на друга, что тому расхотелось курить, да и вообще, они так замечательно проводят время вместе, что Гето о сигаретах и не задумывается. Сейчас в пачке осталось две штуки. Плохая статистика за последний месяц. Гето так и не отвечает, хотя, кажется, хочет что-то сказать. – Что-то случилось? Я выслушаю, если тебе это нужно, – Сатору не хочет признавать, что им движет скорее любопытство, нежели желание помочь. Он старался быть более эмпатичным по отношению к другим, но понимал, что к некоторым эмпатию не сможет испытывать никогда. Например, к старейшинам, вызывавшим у него отторжение с самого детства. Другое дело – Гето. Но он молчит. Теребит рукав формы и молчит. – Сугуру? – Ничего такого, о чём бы следовало беспокоиться, – в ответ на обращение по имени Гето поворачивается и немного грустно улыбается. – Просто мои загоны. Это слишком тупо для того чтобы говорить вслух. – Если это тебя волнует, значит уже не тупо, – Годжо удивляется сам себе и чудесам проявляемого сочувствия. – Ты многому научился за этот год, – горько усмехается Гето. – По крайней мере уже не грубишь неосознанно и почти вежливо выражаешься. Годжо не переводит взгляда на друга, ему это и не нужно. Ему обзор позволяет видеть всё: едва заметные движения бровей, сводимых к переносице, впивающиеся в ткань формы пальцы, сжимаемые в тонкую полоску губы. Гето смотрит куда-то себе под ноги. – Я всё ещё могу тебя выслушать, – он делает шаг в сторону, оказываясь ближе к Гето. Их локти соприкасаются, и пальцы Гето разжимают рукав формы. – Мне это ничего не стоит. – Спасибо, – выдыхает Гето. Вместо продолжения фразы он кладёт голову Сатору на плечо. От неожиданности Сатору едва заметно дёргается. Он привык выключать все свои барьеры рядом с Гето, но ощущение тяжести и щекочущих шею чужих волос всё равно очень непривычное. Да, они были довольно тактильны друг с другом, но скорее в шутку, скорее для того чтобы друг друга подоставать. Сатору теряется и не знает, что делать дальше. И поэтому, видимо, решает окончательно отключить мозг и довериться чутью. Он наклоняет свою голову тоже, и теперь мог чувствовать щекой растрепавшиеся после дня тренировок волосы Гето, а руку тянет чтобы разгладить ткань, которую только недавно терзали пальцами. – Я здесь, – вполголоса начинает он. – Сугуру, я всегда здесь, если понадоблюсь. Гето молчит. Потом чуть трётся щекой о плечо Годжо. – Спасибо… Сатору. Куда-то вонзаются иголки. На следующий день Сугуру обещает рассказать.

***

Сугуру не рассказывает. Не потому что не хочет, а потому что на своём же первом официальном задании они провалились так, что уму непостижимо. Нет, проклятие, конечно, изгнали, но ценой собственного здоровья и здравого смысла. Сугуру получил настолько, что теперь явно останутся шрамы, а Сатору, увидев его ранения, вышел из себя, и весь его хвалёный контроль полетел к чертям. За долю секунды он неосознанно перегрузил восприятие всех в радиусе сотни метров настолько, что сразу же после выздоровления его ждёт выволочка на ковре у директора. Были, правда, и ещё косяки: отсутствие завесы и то, что атака на восприятие повлияла и на них с Сугуру тоже. Организм мага, конечно, способен выдержать больше, чем среднестатистический человек, но Сатору всё равно лежит, постанывая от малейшего движения, чувствует сильный туман в голове и страдает от света ещё больше, чем обычно. Сугуру повезло ещё меньше: он весь вечер после задания, откуда их выволокли учителя, провёл в обнимку с унитазом, переживая полный спектр ощущений от сотрясения мозга смешанного с параличом. Он мог двигаться только с очень большими усилиями, чего Сатору избежал, потому что дуракам, видимо, везёт. Сатору лежит в тёмной комнате и избегает вообще каких-либо звуков, запахов и особенно – света. Но у родни другие планы, и лежащий на прикроватной тумбочке телефон начинает противно звенеть и моргать экраном. – Да бля-я-я-ять, – протяжно выдаёт Сатору и сбрасывает звонок, долго жмёт на клавишу выключения и швыряет телефон куда подальше. – Заебали! За время знакомства он много чего понабрался у Сугуру. Ругательства были в том числе. Обострённым от сотрясения слухом он, кажется, улавливает смешок из соседней комнаты. Пару раз стучит на пробу. – Да ёб твою мать, Сатору! – слышится с той стороны, и Годжо, поморщившись от боли, хихикает. Два стука в стену отдают в голове набатом, о чём он тут же сожалеет, но уголки губ ползут вверх сами собой.

***

Последствия сотрясения проходят медленно и весьма болезненно. Делать что-либо невозможно: от чтения мутит, от одного взгляда на любой экран голова болит вдвое сильнее, тренироваться в таком состоянии тоже никто не даст. Так Сатору пришлось столкнуться с всеобъемлющим чувством под названием “нехер делать”. Серьёзно, одно дело – сломанные конечности или раны, которые можно перетерпеть и смириться, но это? Чересчур. По крайней мере, он в этой ситуации был не один, и поэтому коротал время в компании Сугуру в его же комнате с предварительно закрытыми шторами и любыми источниками света. Так что стабильно каждое утро после завтрака он переползал в соседнюю комнату в обнимку с подушкой и сидел там до самого вечера. Сугуру с сотрясением справлялся хуже, при малейшем движении земля уходила у него из-под ног и он чувствовал резкую слабость – не забывая при этом сказать пару ласковых в сторону Годжо с его техникой, а потом стиснуть зубы от нового приступа головной боли. Развлекать себя выходило только разговорами друг с другом, и то с большими ограничениями: оба разок испытали мощнейшее головокружение после особенно тупой шутки, и стало как-то совсем не до шуток. Поэтому сейчас Сатору звёздочкой валялся посреди комнаты Сугуру, подложив под голову свою подушку, и наслаждался темнотой и тишиной, прерываемой лишь редким сопением Гето. – Скоро каникулы, – внезапно прервал тишину тот, а после протяжно вздохнул. – Что? – вполголоса отозвался Сатору, молчавший последние минут сорок и почти уже задремавший. – Скоро каникулы, – повторился Гето, и в этот раз в голосе сквозила странная горечь. – Ты спрашивал у меня, что случилось. Вот что случилось. – Так это же неплохо? Наконец отдохнёшь от меня и вот этого всего, повидаешься с семьёй. – Нет, дело не в тебе или этом всём, – он слабым движением руки скопировал жест. – А в пункте про “повидаешься с семьёй”. – Что такое? Они тебя не любят? – Да нет, любят, – Сугуру сжался на кровати, натягивая одеяло повыше. Он сразу стал каким-то беззащитным и маленьким, будто не у него лучшие физические показатели среди студентов. – Просто они меня никогда не поймут. Здесь меня понимают. А там ко мне всегда относятся со снисхождением. Как к прокажённому. Годжо не было знакомо это чувство. Ему не была знакома эта история. В его мире каждый человек знал о той отрицательной энергии, что циркулирует между людьми, что провоцирует несчастные случаи и необъяснимые трагедии. В его мире существование проклятий было аксиомой, как и то, что с самого рождения отношение к нему отличалось от всех остальных. Годжо не знал мира вне своего крошечного замкнутого круга из членов семьи, других таких же семей, великих кланов, старейшин, лучших учителей магического мира, с детства обучавших его всему, что знали. А тут вот оно как. Оказывается, такие как он в обычном мире – прокажённые. Мысль саданула по голове не хуже, чем какое-нибудь оружие, и дело не в сотрясении. – Ты не хочешь возвращаться? – мягко интересуется он, всё ещё пытаясь обработать свалившуюся на него информацию. – Не хочу. Семья меня любит, а я люблю их, но для них я всегда буду дефектным. В горле щиплет. Сугуру? Дефектным? Его родители хоть представляют, на что он способен? – Почему? Ты же талантливый, особый уровень кому попало не дают. Сугуру шуршит, переворачиваясь на другой бок, и смотрит в лицо Сатору, чуть морщась. На лице настолько потерянное выражение, что даже бестактному Годжо хочется извиниться. – Да клали они на эти уровни, – бурчит Сугуру. – Они хотели, чтобы я пошёл в хорошую школу, потом в университет на что-то престижное, потом, может, женился, а остаток жизни работал в приличном месте. Вот это они могли бы оценить. Родители же даже проклятий не видят, как я могу им что-либо донести? А. Действительно. Как можно ценить то, чего даже не видишь. Точно. – Они же с детства меня по врачам таскали, как только узнали, что я вижу всякое. Ну и что? Здоров физически, а почему вот это всё – неизвестно. Вот и водили меня к шарлатанам всех видов, а когда не помогло, то вернулись к врачам. Ну и психиатры сразу нашли, в чём дело. Выписали нейролептики, от которых вело похуже, чем от твоей техники. Годжо молчал. – И зачем относиться к своему ребёнку как к нормальному, когда он ненормальный? Я понимаю, что они пытались сделать как лучше, но почему? Почему они постоянно везде совали это своё ёбаное снисхождение? Мне хотелось быть таким же, как другие, быть частью чего-то, и так бы и было, если бы не сраное клеймо шизофреника! Гето повышал голос и, кажется, не обращал внимания на собственную головную боль. – Ещё и не поддающегося лечению, ведь галлюцинации никуда не ушли. Да, они обо мне заботятся, любят меня, дают мне всё, что я захочу, но я не могу больше видеть в их глазах жалость. Не могу больше слышать, как родственники сочувствуют, что единственный ребёнок в семье такой. Они никогда не поверят, что со мной всё в порядке, пока сами не поймут и не почувствуют. А они не почувствуют. Гето как будто прорвало. – А потом, когда техника себя проявила, пришли люди отсюда и сказали, что могут мне помочь. Что смогут обеспечить мне все условия и обучить меня тому, в чём я буду хорош. И знаешь что? Они даже не колебались, когда подписывали документы. Они всё ещё меня любили и любят, не отказываются от меня, но я не хочу больше встречать эти взгляды. Не хочу видеть бывших одноклассников, для которых я псих. Соседей видеть тоже не хочу. И родителей. Судорожный вздох. – Я не хочу домой. Сатору подобрался поближе, устроился рядом с кроватью, откинул голову рядом с Сугуру и внимательно посмотрел на него. Впервые Сугуру говорил так много. Сатору протянул руку к нему и в успокаивающем жесте положил на плечо, едва ощутимо погладил, Сказать было совсем нечего. Сугуру положил свою ладонь поверх чужой и едва слышно горьковато усмехнулся. – Знаешь, ты первый, кому я это сказал, – Сугуру прикрывает глаза и чуть отворачивается. Неловко, очень неловко. – Так давай останемся тут. Я тоже не поеду к родне, без меня как-нибудь перебьются. Гето распахнул глаза. – Сдурел что ли? – Нет, просто зачем себя мучить, если ты не хочешь туда возвращаться. Захочешь увидеть родителей – пусть сами приезжают, руководство, вроде как, может такое устроить. Ну а я за компанию останусь, чтобы ты тут в одиночестве не скис. Рука Гето чуть задрожала и сильнее стиснула чужую. – Ты… Тебе не обязательно… – Да ладно, я тоже не хочу домой. Снова выслушивать про моё великое предназначение и будущее клана. Я это и так знаю, какой смысл повторять? Да и нахер это будущее клана, если честно, лучше мы здесь с тобой посидим и в городе погуляем. Сугуру продолжал молчать и внимательно смотреть на друга, будто увидел его впервые. – Ты мне всё равно ближе, чем весь этот клан вместе взятый. Сугуру вздрогнул. – Сатору, прекрати это делать, – Годжо в непонимании изогнул бровь. – Я так не могу. А тот взял и придвинулся ещё чуть ближе, располагая голову совсем рядом с Сугуру, руку с плеча сместил на щёку, посмотрел своим самым внимательным и пронзительным взглядом, отчеканил каждое слово. – Ни за что.

***

За пару дней до каникул Сёко официально заключает, что оба здоровы, и могут продолжать свою обычную дурную деятельность. От движений больше не мутило, от света не раскалывалась голова, такие простые радости жизни, которые были недоступны этим двоим целых полторы недели. Оставшиеся два дня проходят спокойно, в обычной учебной рутине, где никому не приходилось рисковать своей шкурой, и уже такая мелочь не могла не радовать. Ту тему ни Годжо, ни Гето больше не заводили. Как будто и не было никакого разговора. Но Годжо обещание сдерживает – шлёт к чертям родственников, заявляет, что у него полный завал, и никуда он не поедет. Родственники в ответ на это злятся и снова заводят разговоры о безответственности, но Сатору это всё побоку. В последний учебный день он распахнул дверь комнаты Гето чуть ли не с ноги, ввалился без стука с полными пакетами сладостей и провозгласил, что теперь пора отдыхать. Гето в это время со скорбным лицом сидел над дорожной сумкой. – Эй, мы же договорились! Никуда ты не едешь, убери эту дрянь обратно! Он по-хозяйски раскидывает пакеты, забирает из рук Сугуру сумку и швыряет её в открытый шкаф. Сумка моментально вываливается. Сатору отправляет её обратно пинком, после чего с силой захлопывает дверцу шкафа. – Я думал, что ты забыл. – Ну охренеть теперь, я, вообще-то, обещания свои держу, и память у меня нормальная! – он поздновато решает, что тон можно и поубавить. – Я договорился с Ягой о том, чтобы твоим родителям дали разрешение приехать. Сугуру вскинул голову. В глазах всё: недоумение, удивление, шок, благодарность. Последнее ощущается слаще всего. – Ты… что? – К нашему старику просто надо знать подход, так что всё улажено. Да, пришлось немного тяжеловато, – он хвастливо накручивает прядь волос на палец, а потом поправляет очки, определённо красуясь. – Так что я рассчитываю на пару ночных киномарафонов и сладости для твоего прекрасного и самого заботливого друга. Сугуру в мгновение оказался рядом и крепко обнял за плечи, ткнувшись куда-то в шею. – Дурак, – на грани слышимости. – Я этого не просил. А вот тон голоса и крепкие объятия говорят иначе. Сатору не упомянул про свой план по изменению мнения родителей Сугуру о их сыне. За прошедшее время он успел прикинуть, что может им показать и объяснить, что могло бы доказать, что Сугуру не псих и что он не один такой. И что здесь его понимают и принимают, и лучше бы семье Гето начать делать то же самое. Скорее всего, он об этом плане ещё пожалеет, как только руководство и старейшины узнают о лекции о проклятиях для гражданских, которых так сильно от проклятий берегут. Ну, что ж, на эти жертвы можно пойти. Годжо знает, что ему всё сойдёт с рук. Годжо совсем не против пойти против мнения магической верхушки.

***

Годжо не смог заставить себя пойти против мнения магической верхушки и совета старейшин. Он понимал, что это правильное решение. Правильное. Внутри ничего не было. Ни злости, ни ненависти, ни чувства несправедливости, совсем ничего. Оглушающая пустота, забытое ощущение полной беспомощности перед лицом обстоятельств, когда вокруг сразу и всё, и ничего. Квартира душит своими объятиями, стесняет и давит. Находиться там тяжело. Вроде родные комнаты, ну или успевшие стать родными за время самостоятельной жизни после выпуска, но ощущение какое-то чужеродное. Везде лёгкий беспорядок, который даже и беспорядком-то не назовёшь: квартира Годжо видала времена и похуже. Тишина оглушала, и никакая музыка не помогала её перебить. Может, Сатору и жил один, но никогда не ощущал себя настолько не в своей тарелке. Последние несколько дней сон упорно не шёл. Оставалось только держаться на мелких тревожных перерывах на дремоту и надеяться, что всё само придёт в норму. Легко себя убеждать, что всё в порядке, когда есть на что отвлечься, будь то ученики или очередная командировка, но вне рутины… Ничего. Сатору думал, что лучше бы злился, стучал кулаками по всем поверхностям, истерил и лил слёзы, но он просто откидывался на кресле чуть назад и бесцельно смотрел в потолок, пытаясь как-то назвать неоформленное тянущее чувство. Сколько бы он ни старался, проблемы с общением и, в особенности, с собственными чувствами остались теми же. Что в шестнадцать, что в двадцать восемь. Он чуть качнулся на кресле назад, слыша, как то недовольно скрипит. Привычка качаться на любом стуле впечаталась ему в подкорку. Монотонное движение успокаивало и немного отвлекало от ноющей пустоты, которой так и не получалось дать название. Он перепробовал всё: уходил с головой в работу, брал заданий сверх меры, не возвращался домой по несколько дней, снимал гостиничный номер, часами висел в воздухе над мегаполисом в попытках проветрить голову. Это не работало. Поговорить бы с кем-нибудь, да только не может сильнейший терять лицо и открывать свой внутренний мир кому попало. Внутренний мир этот был похож на его забытую квартиру, ведь там давно никто не наводил порядок. Можно было бы позвонить Сёко. Да, она выслушает и поймёт. О нет, только не она. Она будет жалеть. Это хуже, чем зреющая пустота. Кресло продолжало едва слышно скрипеть. С улицы сверкнул свет от чего-то, наверное, от проезжающего автомобиля, и прочертил по потолку резкие линии, в которых ничего не читалось. Да и что можно было в них читать? Был ли смысл искать образы там, где их нет? На периферии зрения как будто что-то мелькнуло. Тени. Очередная проезжающая машина. Тоска. Вот что это такое. Мерзкое чувство, фоново терзавшее весь остаток декабря и январь. Сатору протяжно вздыхает и перестаёт качаться на кресле, резко почувствовав себя уставшим. Как будто анализ собственных чувств жрал энергии больше, чем любая из его техник. Ощущение дома куда-то пропало. Он очень сильно скучал по этому ощущению. Завтра нужно выходить на работу после выходных, нужно заниматься с учениками, нужно расспросить, как они чувствуют себя после всего произошедшего. Может, имя Годжо и значило для всей школы безответственность и халатность, но о студентах он всегда заботился. Нельзя было допустить, чтобы с ними что-то произошло. Нельзя, чтобы они чувствовали эту разъедающую пустоту. Ничего, работа – вполне посильная задача, даже после шестого дня практически без сна. Мозг был на своём пределе, такого Годжо не ощущал со времён второго года обучения, когда помощь Сёко ему требоваться перестала. Вот, значит, что ощущают остальные. Он опять как будто оторвался от реальности. Сколько ни закрывай глаза, сон не идёт. Только пляшут полосы света с улицы, только светят рекламные билборды и уличные фонари. Он кутается в одеяло сильнее, будто это может как-то помочь, ёжится от ломящего чувства в теле, а потом чувствует, как на плечи что-то давит. Едва заметно, не сильнее дуновения ветра. “Спи, Сатору”, – проносится в голове таким родным тоном, что ноющая пустота между рёбер как будто утихает. И сознание, наконец, отключается.