Пора возвращаться домой

— Хоть бы проклял меня напоследок, — это похоже на ужасную шутку. Тревога мешается со злостью, жалостью, сожалением, да с чем она только не смешивается. В ответ на это хочется выпалить столько всего. Вывалить всю свою гору переживаний и чувств разом, ткнуть в это носом и заставить пожалеть хотя бы о том, как больно он сделал. Его приговорили к казни ещё десять лет назад. Потом имя Сугуру Гето гремело в высших кругах ещё не раз, и снова в контексте необходимости казни — такие, как он, угрожают равновесию всей системы. Было бы ещё равновесие. К сожалению, они оба прекрасно понимали, что система перестала работать и только перемалывала попадающих в неё, как уже перемолола их когда-то. Всё вокруг безнадёжно устарело, и в самодовольной ухмылке Гето читалось что-то вроде «я хотя бы попытался». По этой ухмылке ужасно хочется вмазать, стереть её, как когда-то на первом курсе стёр излишнее самодовольство с чужого лица Сугуру. А ещё хочется поговорить. Да хоть о погоде. Сбросить предписанные роли и сделать вид, что всё как раньше. Но желания можно подавить, а приказ никуда не денется.

***

От пробуждения отвратительное, тягучее и противное послевкусие, чем-то схожее с похмельем, но только с невнятным предчувствием чего-то плохого и ломотой в теле. В целом, что ещё можно ожидать после сна длиной в почти тринадцать часов. Квартира встречала как всегда безупречно-холодной краской стен и лёгким шорохом шума улицы, подавленным двойным стеклопакетом. Всё как и вчера. Всё как и за день до этого. Ничего нового. Новое только чувство тяжести в голове от слишком долгого сна и глухая ноющая боль где-то за глазницами. Впрочем, с этим можно смириться. На попытку поднять себя с постели у Сатору ушло не менее получаса, как будто отдых не принёс никакого облегчения, а сделал только хуже. Бессонница имела мерзкий накопительный эффект, для нейтрализации которого одного дня будет недостаточно. Фокус внимания ушёл куда-то вместе с чувством бодрости, и сосредоточиться не получалось ни на чём. Врождённые способности только добивали, и как ни о чём другом Сатору сейчас жалел, что не может просто выключить все органы чувств разом. Спустя ещё полчаса он всё же переместился на кухню и заварил чай. Для начала уже неплохо. На рабочем столе в раскрытом виде лежала записная книжка, заведённая совсем недавно. Исписано в ней было от силы страниц десять, а местами белого пространства оставалось по каким-то причинам больше, чем использованного. Взгляд скользнул по последним заметкам. «12 января. Не сплю четвёртый день. Переживу». «13 января. Всё никакое». «15 января. Весь день прошёл зря. Хотя бы всем вокруг нет дела». «Я скучаю». «16 января. Сколько можно не спать вообще? Может так и проверю. Почему уснуть получается только в обеденном перерыве и только на работе? Может, потому что это не дом». «А что такое вообще дом». «Дом там, где тебе комфортно». «Мне нигде не комфортно». «Дома больше нет». «Я сам его у себя отнял». «Идиот». «17 января. Нет, идиот это он. Он придумал это всё и сам подписал себе приговор». «Придурок». «Дебил». «Ненавижу его». «Это неправда». «Мне нужно выспаться». «18 января. Скоро месяц, как его нет. Я ничего не чувствую по этому поводу». «19 января. Ну конечно, не чувствует он». «21 января. Я очень сильно скучаю. Я хочу проснуться не один. Я ужасно хочу проснуться в мире, где я не один». Последняя — вчерашняя — запись с силой зачёркнута. У Сатору всегда были проблемы с выражением и проживанием чувств и эмоций, а хуже всего ему давалось осмысление. Он случайно услышал, как первокурсники говорили о том, что ведение дневника помогает разложить мысли по полочкам, отмахнулся от этой мысли как от подростковой придури, а уже вечером держал в руках чёрный блокнот с серебристым тиснением. Первый, что приглянулся на полках магазина, и выглядел достаточно дорого — и непримечательно. На всякий случай. Никому всё ещё не позволено лезть во внутренний мир Сатору Годжо. Блокнот — исключение. Короткими и отрывистыми записями без подробностей разложить мысли, как говорили ученики, не получалось, зато получалось немного выпустить пар и для самого себя создать иллюзию собеседника. Бумага терпела и ругательства, и обвинения, и спонтанно вылитые бурные эмоции, и даже самое худшее — ту самую тоску, которую со вчерашнего для Сатору опознал и поместил в раздел «то, чего никогда нельзя касаться и о чём ни в коем случае нельзя говорить». Ну подумаешь, убил самого близкого человека, что был в жизни. Нельзя же из-за этого расстраиваться и тосковать. Не повод это хандрить и прогуливать работу, чем именно сейчас Сатору и занимается. Так себе оправдание для почти что месяца бессонницы и навязчивых мыслей. Он сел за стол, отставив чашку чая подальше, и зачем-то вновь осмотрел последнюю запись. Даже под повторным слоем чернил она хорошо читалась. Нажим отпечатался даже на следующей странице. Было там, правда, ещё кое-что, чего Сатору уже не помнил. Под каракулями, совсем рядом с его отчаянным криком вникуда, красовалась маленькая, едва различимая и убористая надпись. Как будто ответ. «Я ужасно хочу проснуться в мире, где я не один». «Ты не один». Сатору определённо этого не писал. Это галлюцинации от недосыпа? Нет, слова никуда не делись. Провалы в памяти? Вполне возможно, от усталости она действительно могла подводить, но не настолько же, чтобы не узнать собственный почерк. Или это действительно он, в каком-то полусонном бреду или приступе лунатизма, окончательно обезумел и создаёт для себя приятную и комфортную иллюзию, где ничего не случилось? Блокнот был с силой захлопнут и кинут в ящик стола, хотя обычно он всегда лежал на виду. Гостей эта квартира никогда не принимала, так что и вероятности, что кто-то увидит и прочтёт, не было, как и необходимости что-то прятать. Скорее это попытка убрать с глаз долой выбивающуюся из привычной картины мира мелочь. Телефон стоит на беззвучном — наверное, вчера, уже засыпая, выключил звук — и множит на экране уведомления о пропущенных звонках. Сатору никогда не ставил беззвучный режим, только в крайних случаях. Вероятно, вчерашний Сатору решил, что случай достаточно крайний. Начальство было в бешенстве из-за прогула работы, но, к их несчастью, учитель, известный своей безответственностью, решил снова побыть безответственным. К чёрту работу, сами разберутся. Странное предчувствие никуда не делось, и оно не было похоже на привычную интуицию или обострённые до предела чувства и рефлексы. Это что-то инородное, чужое и лишнее. Сатору снова залез в кровать и плотно завернулся в одеяло то ли в попытке оградить себя от всего и почувствовать безопасность, то ли в наивном желании почувствовать что-то сродни объятиям. Воображение сразу же подбрасывает картинки из прошлого, когда представлять никаких объятий было не нужно, и от таких подачек от собственного мозга хотелось выть.

***

— Слу-у-ушай, а какие у тебя отношения с кошмарами? — специально тянет так, будто отсрочка в пару лишних звуков поможет от вероятного гнева или же плавного съезда с темы. — Чего? — но в ответ только абсолютно тупое, не понимающее сути вопроса выражение лица. С самого поступления список вопросов, помеченных флажком «слишком личное», непропорционально множился с каждым днём. Большая часть, разумеется, из праздного любопытства и врождённой жажды засунуть нос во все не свои дела, чуть меньше — из искреннего желания понять, как устроен мир обычных людей, и, как вишенка на торте, совсем бестактные темы, в чём даже Сатору готов был себе признаться, а уж кого-кого, а его природа чувством такта точно обделила. А ещё специфическая среда обделила его толковыми навыками социализации, так что учиться ему нужно было на ходу. Пару раз происходило это уже тогда, когда спина снова была плотно прижата к стенке, а лицо напрашивалось на не слишком-то долгожданное рандеву с кулаком, но Сатору быстро учился. Жаль только, что делать это приходилось в уже почти шестнадцать лет, но так уж распорядилась жизнь. — Ну. Кошмары. Издержки профессии, вот это вот всё, — время давно перевалило за условный общажный «отбой», но Сатору ни в коем случае не желал выпинываться из комнаты друга, отвоевав себе небольшой закуток на чужой кровати, который сердобольный Гето готов был выделить, почти что не жертвуя личным комфортом. — Это ты к чему и для чего? — Да сколько можно, ответь на вопрос уже! Мне интересно, избежал ли ты этой участи, если вырос в не-магической среде. Даже в темноте Сатору понимает — чувствует — что Гето мнётся. За чуть меньше года знакомства он изучил его привычки достаточно хорошо и, как ему самому хотелось бы верить, примерно понимал, что его друг за персонаж такой. Чаще всего чутьё и вправду не подводило. Со стороны — короткий вздох. — Нет, если тебе это так важно, — и следом, значительно тише. — До сих пор хреново сплю без таблеток. Сатору кивает сам себе в темноту комнаты. — Понял. О снотворных, или, возможно, каких-то других таблетках, он слышит впервые. До каникул ещё где-то месяц, думает Сатору, интересно, сможет ли нормально выспаться Гето у себя дома, или наоборот, станет ли это дополнительным триггером. У него самого таких поблажек никогда не было. Все в семье стоически терпели непроходящие ночные кошмары — теперь твой черёд терпеть. Сатору думал, что однажды он обязательно разорвёт этот порочный круг терпильства и покончит с ночными кошмарами раз и навсегда. Как? Он понятия не имел, но с детства он точно знал, что его «особое великое предназначение» даёт ему некоторую фору. Может, её будет достаточно, чтобы никому из следующих поколений не пришлось справляться с этим ценой искалеченной психики? — А меня просто гоняли до тех пор, пока уже без сил не валился, — зачем-то говорит Сатору скорее потолку, чем своему собеседнику. — Типа ночные кошмары должны были закалить меня и сделать сильнее. Даже мягкие игрушки забрали, уроды, после того, как мне пять исполнилось. Со стороны собеседника не слышно даже дыхания. — Пиздец? Тон настолько неуверенный, насколько только возможно. — Пиздец, — соглашается Сатору, прикрывая глаза и бездумно растягивая губы в то ли улыбке, то ли ухмылке, неосознанно мнёт край пижамной футболки. Сам он никаких особых чувств по этому поводу давно не испытывал. Довольно тяжело осознать, что твои родственники садисты, будучи при этом ребёнком лет примерно десяти. Да, ненависть и желание отомстить всё ещё теплились где-то внутри, но Сатору успешно затолкал это подальше и решил, что это далеко не самая приоритетная задача. Сначала — отучиться, после — придумывать самые извращённые пытки с участием всей родни, и только потом — воплощать всё это в жизнь. Ну и в целом, кто ему посочувствует? Преподаватели? Гето? Да и не нуждается он ни в каком сочувствии. — Ложись сюда. И Гето отползает к стенке, освобождая место рядом с собой, пару раз для верности похлопав по матрасу ладонью. Сатору такой жест вообще не раскусил. — Зачем? — Ложись, кому говорю, — голос становится едва заметно жёстче. Отказ не принимается и возражений никаких не потерпят. Сатору пожимает плечами и покорно ложится рядом на спину, продолжая созерцать потолок. Гето рядом с ним, на боку, смотрит на его профиль — Сатору видит и чувствует — и как будто что-то ищет в чужих чертах. А потом первым трогает болезненную тему. — Что тебе снилось? Годжо хмыкает. — Плохо помню. Ничего конкретного, скорее просто какая-то нарезка кадров, которая выжимает тебя так, что засыпать потом уже и не хочется. Иногда там, конечно, фигурировали какие-то важные для меня вещи, но чаще всего это правда был чисто набор эмоций, от которого хотелось пойти проораться. Гето сводит брови к переносице. — Ну то есть… обычно люди говорят, что в кошмарах убивают их самих, мучительно так, или их близких, но тут промах, потому что у меня нет ни близких, ни страха умереть. Я говорил, что моё убийство постоянно заказывали? Ну так вот, такая срань отбивает в тебе любой страх, да и в профессии нашей доживают до старости только неудачники. Короче, как лучше объяснить, — Гето даже не думал прерывать чужой словесный понос, а продолжал всё также рассматривать чужие черты лица, как будто сам тоже мог видеть человека насквозь. — Как будто у меня забрали что-то ценное, кусок от меня оторвали. И я понятия не имею, что это за кусок. У меня его как будто и не было никогда. Гето терпеливо слушает, а потом, вместо ответа, обхватывает рукой Сатору поперёк груди, а второй, пропустив ладонь под шеей, обхватывает за плечи. — Мне очень жаль. — Это что такое? — Поддержка, дебил. — Э-э-э, не припомню, чтобы я просил жалости. — Сочувствие, поддержка и жалость это нихрена не одно и то же, дебил, — Гето делает акцент на последнем слове, а в противовес обнимает чуть крепче и упирается щекой в чужое плечо. Сатору неловко поднимает свою руку и, остановив её в воздухе на добрые секунд десять, самым несуразным образом пару раз похлопывает Гето по руке, лежащей у него на груди, и тут же отдёргивает, как будто ошпарился. — Допустим, спасибо. — Допустим, я очень сочувствую и, допустим, я в полном ужасе от того, через что нам всем приходится проходить. — Допустим, старейшины и кланы считают, что это в порядке вещей. — Допустим, нахер всех их. Сатору давит смешок. — Допустим, действительно нахер. Комната тонет в тишине и тихом шуме с улицы. — А тебе? — подавить неуверенность в голосе сложнее, чем кажется. — Что снится тебе? Гето прячет лицо между подушкой и плечом друга. — Что на меня тычут пальцем. Что я схожу с ума. Что меня закрывают в одиночной палате против моей воли. И что я не могу никому доказать, что я тоже человек. Они только несколько дней назад решили посмотреть фильм ужасов, где всё действие разворачивалось в психбольнице. Сатору кажется, что Гето очень впечатлительный, или что он не знает чего-то очень, ну очень серьёзного о своём друге. — Останешься на ночь? Чуть ли не жалобно. — Пожалуйста? — Если это поможет от кошмаров, то я не против. — У меня, конечно, игрушки не отбирали, но, думаю, целый тёплый человек намного эффективнее, — а потом тон голоса Гето снова приобретает привычные саркастичные нотки. Кажется, он даже сквозь темноту уловил подколку, явственно читающуюся на лице Сатору. — Хотя насчёт тёплого я беру свои слова назад. Про температуру тела в тридцать шесть и шесть слышал что-нибудь? Руки там разотри, не знаю, свитер тёплый надень. От того, чтобы засунуть вечно ледяные руки прямо под футболку изошедшемуся на сарказм другу, Сатору останавливает только то, что односторонние объятия придётся разорвать. Со временем он научится обнимать в ответ.

***

Со временем он учится много чему — кроме того, чтобы адекватно доносить свои мысли словами, да и в целом открыться — звучит сродни кошмару, тому самому, ночному. В момент, когда у самого посреди ночи перехватывает дыхание, Сатору выбирает остаться одному и трястись в кровати до самого утра. Снова ничего конкретного, просто всепоглощающий страх и тревога, только теперь становится понятно, отчего так пусто. Рядом никого нет. Гето нет в этих снах. Спустя пару часов бессмысленного пережёвывания собственных обрывков мыслей, Сатору решает попробовать отвернуться к стенке, закрыть глаза, и вытеснить тревожное чувство чем-то хорошим. Например, фантомным вкусом съеденного сегодня сладкого. Или тем, какая отличная в последние дни погода — и не холодно, и не жарко. Или тем, как пару дней назад его обнимал друг, легко поглаживая по плечу. Призрачные касания зудят электрическими импульсами под кожей у самого плеча, будто они всё ещё там. Оттуда словно волнами расходится приятное успокаивающее тепло. Да, может, в семье и говорили, что привязанность — это слабость, так почему же от неё так хорошо? Ни одно нравоучение от семьи не помогало успокоиться, привести пульс в порядок и уснуть. Накрыв плечо под слоем цветастой футболки — которую они с Гето покупали вместе, и с которой Сатору никак не может расстаться — собственной ладонью, прохладной и колючей, он едва ёжится, оставляя лишь прикосновение самыми кончиками пальцев. А вот у Гето руки всегда тёплые, даже на морозе каким-то образом. Вот бы… К моменту, как копание в собственных эмоциях зашло уж совсем не туда, Сатору прислонил ладонь к стене, на удивление тёплой, будто собирался снова постучать пару раз, как у них принято между собой, но так и остаётся спокойно лежать, чувствуя, как тепло идёт уже изнутри него самого. Утренние занятия он не просыпает только благодаря одноклассникам, но главное — ему совсем ничего не снится до самого утра.

***

«Вот бы сработало», — думает Сатору, подтягивая мягкое одеяло, пахнущее свежим постельным бельём и лишь слегка — цветочным запахом кондиционера для стирки, укрывая себя чуть ли не с головой. Однако одеяло оголяет ноги, отчего Сатору поджимает их ближе к себе, сворачиваясь во что-то близкое к калачику, насколько вообще может свернуться в калачик почти что двухметровый мужик. Он кладёт руку на плечо — за одиннадцать лет пальцы так и не потеплели — и легко поглаживает, как когда-то делал Сугуру. От привычного, но забытого, касания уголки глаз едва заметно щиплет. Пальцы сами собой впиваются в собственную руку, ощутимо сжимая, лишь бы прекратить ощущать. Время до утра тянется похуже ожидания праздников в детстве. У Сатору не было праздников в детстве, но сейчас он хотел только наступления утра, очередного бестолкового дня, состоящего из головной боли, тоски и тяжести ошибок и непереваренных чувств. Утром блокнот из ящика стола перемещается обратно на столешницу, а на чистом развороте записывается размашистое «Сугуру, засранец, я так скучаю. Надеюсь, ты как следует смеёшься над моими страданиями сейчас». Заметка как будто снимает какой-то внутренний блок. Сатору почти месяц игнорировал чужое имя, не произносил ни в разговорах, ни упоминал в своих заметках, ни ученикам не рассказывал, даже вскользь. Даже на отчёте перед старейшинами сформулировал максимально обтекаемо. Проблема устранена — как будто сам пытался отстраниться от сделанного. А сейчас это всё полилось наружу, и, после секундной задержки над листом бумаги, ручка заплясала завитками с невиданной скоростью. «Ты даже не представляешь, как тебя не хватает. Я хочу, чтобы ты был здесь. Рядом. Тебе положено быть здесь. Со мной. Но тебя нет, потому что ты упрямый чёрт. Сугуру, я хочу тебя ненавидеть и злиться на тебя. Но у меня не получается. Даже за убийства, за тот кошмар, который ты оставил после себя, за все те проблемы, которые ты мне принёс. Я знаю, что ты не тот, кого ты играл на публику. Ты, может, и готов на всё ради идеи. Но ты не монстр. Ты просто…» Взмах — страница перелистывается. «Идиот, который зачем-то пожертвовал собой. Знаешь, я никогда не переставал тебя любить и уважать. Даже когда ты выкосил целую кучу народа. Сугуру. Почему это должно быть так? Я знаю, что ты мне уже не ответишь, но я столько всего хочу сказать и сделать. А так больше нельзя. Меня бы хватило, чтобы разобраться со всем сразу, ты же знаешь. Просто, Сугуру…» Ещё один взмах — крупно, почти на весь разворот, размашисто. «Вернись. Ко. Мне». В голове ещё столько невысказанного, но рука обессиленно роняет ручку уже сейчас. На часах — шесть пятьдесят две утра. Сатору снова не спал всю ночь. Только чувствует странное облегчение, будто высказался, излил душу и получил поддержку. Кажется, ученики всё-таки были правы насчёт ведения дневников. Он скромно ставит в углу дату. Двадцать пятое января. Вчера прошёл месяц. Думать об этом не хочется совсем. Сегодня ещё один отличный день для прогула работы. Начальство разозлится, но можно будет днём выйти на улицу и изгнать что-нибудь мелкое, приврать в отчёте насчёт уровня и прогул будет прощён. Да и просто прогуляться бы не мешало. В отражении стеклянных вставок в мебели Сатору видит себя размазанным белым пятном, которому нужно обрести форму. Он, конечно, любитель выбраться куда-нибудь натворить дел, но начинать нужно с малого, хотя бы с соседнего сквера.

***

— Мда, так себе была идея слиться с толпой, ага. Оба они смотрят на толпу сверху вниз. Каждый почти на целую голову выше среднестатистического горожанина. — А ты надеялся быть незаметным? В солнечных очках. Зимой. — Я не могу по-другому! — Объясни это всем, кто тыкает в нас пальцами. Сам перед Ягой будешь оправдываться. Сатору не сразу распробовал все прелести прогулов. Ощущение, что кто-то там работает, пока ты отдыхаешь, лёгкий азарт от чувства безнаказанности и ударивший в голову адреналин слишком уж ему понравились, так что теперь Сугуру приходилось быть невольным соучастником чужих обострений шила в заднице. Он знает, что оправдываться придётся гарантированно. Сложновато незаметно уйти, когда в классе вас всего трое, и двое сейчас шатаются по центру Токио в поисках развлечений. — Да ладно тебе, как будто нас ловили! — Нас ловили больше одного раза. — Ну окей, но в этом же ничего страшного нет! — Я не выдержу ещё одного сеанса бега по сто кругов. — Но было же весело! — Было. До определённого момента. Сатору поднимает руки в примирительном жесте. — Твоя взяла. Сугуру прячет руки в карманы, а нос за высокий воротник куртки, отводит взгляд куда-то в сторону. — Но вообще-то! — зачем-то ехидно продолжает Сатору. — Тебе напомнить, что это была твоя идея? Сатору точно знает, что за воротником у Сугуру хитрая улыбка, и выдают её только едва заметные морщинки у глаз. — Подловил, — насмешливым тоном отзывается тот, улыбаясь уже смелее, и утягивает вслед за собой в толпу. На отработках потом придётся страдать похуже чем за первородный грех, но какая разница? Здесь и сейчас всё отлично и прекрасно, нет ни одной причины сомневаться в правильности решения последовать такому соблазнительному предложению свалить с оставшихся уроков и насладиться предновогодней суетой на улицах мегаполиса. Отовсюду потрясающе пахнет корицей и имбирём, люди снуют с горами подарков, пытаются закончить дела, спланированные на уходящий год. В школе с этим намного проще: общее празднование, короткие выходные, на которые можно успеть съездить к семье, коллективная готовка на общажной кухне, нелепо и безвкусно развешанные украшения (Сёко потом будет недовольно цыкать на это языком), посиделки в гостиной до утра и, если повезёт, бутылка вина на всех. В прошлом году было хорошо, а в этом должно стать ещё лучше. Сугуру успевает затеряться в потоке людей, но упустить его из виду сложно, поэтому Сатору, мягко расталкивая незнакомцев и ни разу не извиняясь, направляется к нему, за хитрой и до ужаса довольной улыбкой. Этот чёрт как будто что-то задумал, периодически глупо хихикал и загадочно молчал. Всё, что он бросал ужасно отстающему от его темпа ходьбы товарищу, было «Не отставай, Сатору», и то, полушёпотом. У Сатору кипит мозг. Разноцветные лампочки и шум толпы сбивают его с толку, и от перегрузки не помогают даже очки. В какой-то момент он совсем дезориентирован и просто оглядывается по сторонам, шумно дыша, будто на грани паники. Но тёплая рука цепляет его откуда-то со стороны, и мягко, но настойчиво, тянет за собой. Темнеет рано, так что со временем вся дорога превращается в неоновый светящийся калейдоскоп, бликующий в линзах очков. Сатору в ужасе думает, что в жизни не смог бы ориентироваться в такой обстановке, поэтому крепче хватается за Сугуру. — А тут придётся паркурить, — он отпускает ладонь Сатору, подходя к высокому забору с двумя рядами колючей проволоки наверху. Это узкая улочка где-то между домами, наполовину перетянутая проводами, а на другую занятая блоками кондиционеров и накрытым брезентом хламом. — Ты же в курсе, что так что попало не закрывают? Куда ты меня вообще- — Молчи, — палец прислоняется прямо к чужим губам, Сатору моментально захлопывается. — Просто доверься мне, ладно? Сатору кивает. Сугуру протягивает руку. — Дамы вперёд. С горем пополам и с тремя дырками на штанах на двоих они перебрались через забор, вскарабкались на какую-то техническую постройку, поднялись по пожарным лестницам ещё выше, а в конце взобрались по широкой вентиляционной трубе, и всё это время Сатору причитал, что Сугуру его совсем не жалеет и не хочет призвать своё летающее проклятие, хотя от этого удобнее было бы всем. В ответ Сугуру только возмущённо бухтел и каждый раз аргументировал по новому: «Если бы доберёмся туда так, то это совсем не то будет», «Идиот, ты же в курсе, что будет, если нас так увидят?», «Ага, использовать проклятия при гражданских, превосходно». Возмущался, разумеется, только для вида, а сам продолжал вести за собой через бетонные блоки и металлические листы. Когда перед ними предстаёт небольшой балкон с натянутым козырьком, двумя мягкими на вид диванами и, судя по форме, камином, а за балконными перилами открывается вид на высотки деловых районов, пестрящих как гирлянда в сумеречной темноте, Сатору не верит своим глазам. Всё вокруг припорошено снегом, кроме этого маленького местечка. Сугуру выуживает из кармана джинсов зажигалку, которая прописалась там, судя по всему, навечно, и разжигает каким-то чудом не отсыревшие на улице угли в камине, больше напоминающем костёр. — Наткнулся на это место на одном из прошлых заданий, надо было изгнать мелочь в соседнем здании, — отвечает на немой вопрос Сугуру, направив сосредоточенный взгляд на слабое пламя. — На верхних этажах никого нет, так что мне стало обидно, что никто не пользуется этой красотой. — И ты решил привести сюда меня? — Красотой нужно делиться с теми, кто дорог. «С теми, кто дорог», — набатом отдаётся в черепной коробке. Сатору в ужасе от того, как Сугуру так легко и беззаботно говорит такие вещи. — Устраивайся, тут тепло. И оказывается действительно довольно тепло. Они разваливаются на одном из диванов, открывают купленные вкусности, распивают одну банку пива на двоих (что мало, но старшеклассникам много и не нужно) и сидят, созерцают городскую суету, болтая ни о чём. Помещение, к которому принадлежит балкон, оказывается элитным пентхаусом, который, судя по всему, давно никто не снимал, так что Сатору и Сугуру с интересом заглядывают в окна, светят внутрь фонариками, рассматривают всё, что только можно увидеть при таком скудном освещении. Хихикают, представляя, что могут забраться внутрь и навести полнейший хаос в каждом углу. Решают, что обязательно сделают это как-нибудь, только если съёмщики не объявятся. В свете языков пламени тепло и хорошо, так уютно и по-домашнему, будто в самом приятном в мире сне. Но чужой смех слышно рядом, и это всё ничерта не сон, и внутри теплится какое-то дурное чувство, вернее, предчувствие. — Как насчёт осквернить чужое имущество? — Сугуру выуживает из кармана куртки маркер, которым они оба утром подписывали открытки семьям. — Но где-нибудь, чтобы только мы в курсе были. Сатору медлит, стягивает очки и кладёт их где-то рядом с собой. Оценивает потенциальные риски, хоть и не привык этого делать. Думает, что идея откровенно отвратительная. Оглядывает балкон. — Давай сюда. В глаза бросается укромное место под козырьком, куда вряд ли кто-то специально полезет. Высоковато, правда, даже для такой шпалы, как он, так что придётся забраться на тонкую спинку дивана. — Придержи меня, ладно? — Не ёбнись, — как будто бы даже ласково отвечают ему, пока он вытянутой рукой с маркером тянется под козырёк и привстаёт на носочки, лишь бы дотянуться, а чужие руки надёжно фиксируют бока. — Ой, нашёлся здесь заботливый. — Ты сам-то себя хоть видел? Носишься со мной, как мамка с тупым ребёнком. — Да ничего я не ношусь, и вообще, ложь, дезинформация и клевета! Сугуру сдержанно смеётся. Знает, что неправда. В голову не приходит вообще ничего, но не то чтобы Сатору привык вообще включать голову хотя бы изредка, так что под самой архитектурной конструкцией навеса красуются криво написанные имена через плюс. — Всё-таки ёбнулся, — вздыхает Сугуру, рассмотрев оставленную надпись. — Ну ты хоть до конца доведи, сердечко там нарисуй, не знаю. — А мы в том положении, когда можно рисовать сердечки? — Ну а ты попробуй. Сатору смотрит на нечитаемый прищур сверху и чуть не теряет равновесие — крепкая хватка на боках помогает и удерживает на месте — и в голове вообще ничего не щёлкает. Да, немного неловко, но чувство стыда в комплекте с Сатору вообще не шло. — Могу хоть поцелуйчик. Прищур едва заметно расширяется в удивлении, и тут уже очередь Сугуру терять равновесие. Жаль только, что Сатору успел привыкнуть к чужой поддержке и грохнулся следом. Так они и лежат, смеются до боли под рёбрами, пытаются подавить приступы смеха при взгляде друг на друга, но раз за разом не справляются. а потом всё ещё не просмеявшийся Сугуру берёт открытый маркер и снова лезет на спинку дивана. — Ты ещё раз свалиться хочешь или что? — Сатору наблюдает за его действиями и правда думает о том, что не хотел бы, чтобы он упал ещё раз, и, о боже, что-то себе повредил. Не заботится он о нём, как же, ага. — Ну кто-то же должен закончить начатое. А потом с трудом, дрожащей рукой, действительно дорисовывает вокруг их имён сердечко. Кривое, прямо как и вся надпись. — На поцелуйчик меня не хватит, прости, — Сугуру быстро спускается из неудобного и напряжённого положения, закрывает маркер крышкой и плюхается на диван, расслабленно откидываясь на спинку. — Дебил совсем? Я же пошутил. — Жаль. В голове Сатору клинит нейронные связи. Выбираются они с крыши какого-то элитного жилого комплекса под самый вечер, когда основной поток людей разошёлся по домам. Сатору усердно прокручивает всё в голове и ничего не понимает. — Тебе не понравилось? — вырывает из задумчивости по дороге в общежитие ровный голос Сугуру с ноткой обеспокоенности. — Прости, я думал… — Нет, всё было здорово, я бы хотел туда вернуться как-нибудь, — выпаливает в ответ, прерывая чужую мысль. — Просто интересно, зачем ты меня туда притащил. — Поделиться местом и приятно провести время, конечно же. Молчание. Двери вагона метро с шумом закрываются. — Пиздец ты романтик, конечно. Сугуру смеётся и пихает локтём в бок. — Ну да, я такой, какие-то претензии? — Нет-нет, всё устраивает, зови и делись когда захочешь. Остаток дороги они оба молчат, но не дискомфортно, а уютно. А когда Сугуру кладёт на плечо свою голову, перед этим чуть поёрзав, и прикрывает глаза от яркого света в поезде, становится как-то… Странное ощущение. Похоже на комфорт, тепло и доверие разом. Намного позже Сатору охарактеризует это ощущение никак иначе, как «дом», которого у него никогда не было в семье.

***

«Дом» — что-то далёкое и будто бы никогда не существовавшее. Неосязаемый артефакт эпохи, когда всё было хорошо и спокойно, когда была смутная картинка будущего, расплывчатые и невыполнимые планы на жизнь, и «дом» всегда был бы рядом. В итоге — здание с тем пентхаусом отдано под реконструкцию, оно уже несколько месяцев огорожено забором и строительными лесами, а верхние этажи пойдут под снос. Хотелось бы выдрать кусок стены, исписанной маркером, если там ещё хоть что-то осталось. Проверить не хватает силы воли. К концу месяца начались бесконечные холодные дожди. Сатору не мокнет под дождём — скрывает себя под невидимым куполом, не дающим каплям долететь даже до кончиков волос — и бездумно бродит по стремительно пустеющим из-за ливня улицам. Со стороны на него косятся с явной опаской и недоверием. Мысли только о том, что хочется исписать ещё пару страниц в блокноте, если это поможет от щемящей боли где-то за рёбрами и от надоедающего белого шума в голове. Но пока что прикасаться к блокноту бесполезно. И стыдно. Это как набрать очевидно бездействующий номер и стоять и слушать гудки, долго, томительно и безрезультатно. Прямо как пару часов назад, надеяться в глубине души, что что-то произойдёт, но никакой конкретики и формы желание так и не обретает. Остаётся только сообщение в лишь изредка открываемом диалоге. «Идиот, без тебя здесь отвратительно». Спустя пару часов — ещё одно. «Я скучаю». И даже красноречивая надпись «не доставлено» не останавливает словесный поток. «Будь ты сейчас здесь, всё было бы иначе». Каждые час или два прибавляется по сообщению. А что, удобная замена дневнику и записной книжке разом, носить с собой ничего не нужно, нет риска оказаться застуканным с поличным за выливанием своих переживаний на бумагу, а телефон защищён паролем и внутренним карманом форменной куртки. Очень удобно придумал, хвалит себя Сатору, когда привычка писать на несуществующий номер несуществующему человеку о, к сожалению, существующих чувствах, плотно въедается в его рутину. На уроках, на заданиях, в транспорте, дома на кухне, дома в кровати, на прогулках — телефон плотно лежит в руке, а диалог с сообщениями вникуда всегда в фоновом режиме что в панели задач, что в голове. Несколько раз Сатору, несмотря на отточенные рефлексы и сверхчеловеческое зрение, врезается в проходящих мимо учеников, пару раз даже чуть не роняет телефон, на что потом ослепительно улыбается и повторяет студентам мантру «Вы ничего не видели». Среди учеников же начинают ходить слухи о том, что сенсей то ли влюбился, то ли уже с кем-то крутит роман, только пассия его где-то далеко, так что он от телефона не отрывается и строчит целыми днями. Эх, если бы. Отчасти они, конечно, правы. Пассия эта далеко-далеко, там, откуда не вернуться. Сатору не отрицает ничего, только загадочно улыбается и хихикает. Руководство не в восторге от его поведения в последний месяц, но, по крайней мере, он вышел на работу и ведёт себя плюс-минус как обычно, что не может не радовать. Студенты отчасти беспокоятся, что учитель молчаливее обычного, то есть каким-то образом вовремя затыкается и почти не отпускает ехидных комментариев, но, с другой стороны, обстановка стала чуть тише. Однако после работы, возвращаясь в квартиру, Сатору зачем-то снимает действие своего извечного барьера, даёт себе вымокнуть до бегущих по лбу струек воды, до хлюпающей в ботинках воды и до мерзкого ощущения мокрой тяжёлой ткани на коже. Сложно сказать, чем он руководствовался в этот момент. От переохлаждения можно и заболеть, а спонтанный больничный был бы очень некстати. Конечно, ему всё простят, но больничный означает быть наедине с собой в квартире круглые сутки и не делать абсолютно ничего. А приближается февраль, а там и… «Плевать», — думает Сатору, лёжа в горячей ванне у себя в квартире, прикрыв глаза. Одежда лежит на полу, раскиданная по ходу пути к ванной комнате, оставляя под собой мелкие лужи дождевой воды. «Какая разница», — погружает голову под воду, задерживая дыхание. «Насрать», — выныривает через пару минут, когда воздуха катастрофически не хватает. Самовнушение и сенсорная депривация не работают. Не плевать, разница огромная, не насрать. Да и заботиться сам о себе Сатору во время болезни не умеет.

***

— Кому сказал, лежи и не двигайся! — шипит Гето, пихая коленом завёрнутую в одеяло тушку чихающего и кашляющего Сатору. — Просто дай Сёко спокойно тебе помочь. — Да что тут помогать-то, простудился наш ненаглядный, — хмыкает она, перебирая в аптечке коробочки лекарств. Их здесь слишком много, непонятно только, как Сёко успевает читать названия, действующие вещества и понимать, что именно нужно. — В каком это смысле? — Ну короче… я могу помочь только с травмами, с болезнями это не работает. Так что Гето прав, лежи на жопе ровно и пей лекарства вовремя, может к концу недели на ноги встанешь. Обидно, что на улице даже не зима. Только ранняя осень, на улице ещё совсем тепло, и вообще, Сатору в своей жизни болел от силы пару раз, и то в глубоком детстве, он понятия не имеет, почему так отвратительно себя чувствует и что со всем этим делать. — Да всё со мной нормально, вы чего? Ну окей, кашляю самую малость, но жить-то буду, — последняя неловкая попытка сопротивляться. На то, чтобы запихнуть Годжо в кровать в принципе, у Сёко и Гето ушло около полутора часов. На то, чтобы уговорить его принять помощь и позаботиться о себе, больном и температурящем, ещё минут тридцать. Сатору имел свойство включать всё своё упрямство в самые неподходящие моменты, и это как раз один из них. А потом заходится таким кашлем, что слезятся глаза и дерёт от сухости горло. — Как же, — Сёко выкладывает на стол пару пачек. — Можешь проклятия своим кашлем отпугивать, очень эффективно. Поверь, это максимум, на что ты сейчас годишься. Годжо чуть ли не скулит. — Вот это — два раза в день, утром и вечером, а это — чтобы голова не болела. Остальное притащу из медчасти. И только попробуй жрать таблетки на голодный желудок, лечить не буду, — грозит она, устало убирая с лица чёлку, и уходит из комнаты, бормоча что-то о том, что с такими одноклассниками одни проблемы. Насчёт «кашляю самую малость» Сатору очевидно приврал. Голова у него раскалывалась прямо как после неудачного задания и сотрясения мозга на пару с Гето, спать хотелось невыносимо, а ещё постоянно было жарко. Годжо усиленно отбивался от Сёко с её лекарствами и градусником и игнорировал проблему до последнего, пока уже не сидел в углу класса ужасно красный и еле моргающий. Где его только носило, чтобы успеть подхватить простуду в самом начале сентября — загадка. — Мне ску-у-учно, — тянет Сатору, наигранно вертясь с боку на бок, пытаясь устроиться поудобнее. — Развлеки меня! — Ты охренел? Я не нанимался в сиделки. Гето бесится, потому что во время болезни Годжо ещё более невыносим, чем обычно. Он остался здесь вообще-то лишь по доброте душевной и чтобы дождаться Сёко. Сидеть с бесячим одноклассником он не обязан. — Ну пожалуйста. И Сатору делает самое невинное и несчастное выражение лица, на которое только способен. Гето подвисает от смотрящих на него распахнутых глазищ и театрально сдвинутых домиком бровей. Пока что это первый раз, когда он видит у Сатору эту эмоцию. Тяжело вздыхает. — Экзамен на следующей неделе. Могу тебе конспекты почитать, чтобы хоть полезным чем-то занялся. Сатору радостно кивает. Не лучшее развлечение, но хотя бы не придётся тупо лежать в кровати. Сёко приносит лекарства, когда Гето располагается на полу у изголовья чужой кровати с ворохом конспектов и зачитывает самые важные пункты, поясняя и добавляя что-то от себя. Сатору слушает с большим удовольствием, поддакивает, вставляет свои ремарки, но чувствует, как от выпитых лекарств его ведёт. Он усиленно борется со сном, но позорно проигрывает и отрубается, несмотря на обещание дослушать до конца. — Эй? Ты слушаешь? — Гето оборачивается через плечо и видит мирно сопящего одноклассника, подтянувшего одеяло к лицу, и усмехается себе под нос. Он выключает свет, оставляет на столе бутылку воды и лекарства в нужном количестве на следующий приём, а также оставшиеся листы конспектов, заранее выделив самое необходимое карандашом и восклицательными знаками, и уходит к себе. Через несколько часов Сатору смотрит на таблетки, воду и конспекты и давит в себе тупой порыв нежности и признательности, вызывающий покалывание в глазах и щекотку в горле.

***

Сатору вытирает мокрую голову полотенцем, пялится на себя в зеркало над раковиной. Невооружённым взглядом видно тёмный узор из сосудов под глазами. Глаза усталые и едва покрасневшие, особенно в уголках. Проводит рукой по влажным волосам, зачёсывая назад, и между пальцев остаётся волос больше, чем обычно. Он смотрит на это, вздыхает, думая, что всё равно ничего не может поделать, и кутается в свитер и плотные спортивные штаны, рассчитанные на гораздо более прохладную погоду, но чтобы быстро согреться подойдёт. Мокрая форма остаётся лежать невнятным чёрным пятном на полу — полотенце отправляется туда же. На кухне шумно закипает чайник. Две ложки зелёного чая в заварник, три ложки сахара — в кружку, залить кипятком, подождать минуты три, налить до краёв кружки, размешать сахар, случайно обжечь язык. Привычная, успокаивающая последовательность действий. Сатору садится за кухонный стол с намерением написать что-нибудь, что в очередной раз не будет доставлено, но поможет выплеснуть наболевшее. Хлопает по карманам штанов — телефона нет, видимо, остался в ванной. Да, он правда в ванной. Только мокрая форма сложена в аккуратную стопку на крае ванны, а полотенце висит на сушилке. Сатору точно помнит, что не делал этого. Или делал? Подозрения в провалах в памяти усилились. Он же точно помнит, что оставил форму на полу. Он убрал бы её позже, но только после того, как выпьет чай и напишет пару предложений отсутствующему адресату. Сейчас он смотрит на полотенце, висящее на перекладине сушилки, и в тупом порыве тыкает его пальцем. Махровое, слегка влажное, тёплое от батареи. Настоящее. Сатору моргает. Он стоит в тёмной ванной, освещаемой лишь светом из коридора, и тычет в полотенце, абсолютно материальное, в отличие от воспоминаний пятиминутной давности. Форма тоже настоящая — холодная, мерзкая на ощупь и оставляющая потёки на эмали ванны. Сложена. Прямо как после стирки и глажки. Просто аккуратно, чаще всего Сатору очень лень так складывать. Он берёт стопку одежды в руки, и светит на неё экраном телефона, мысль о том, чтобы включить верхний свет, белобрысую голову явно не посещает. Взмах ресниц. Второй. Форма всё ещё здесь, сложенная и влажная, полотенце тоже никуда не делось. Это оно? Подкралось из-за угла и вдарило под колено, заставляя упасть вниз и падать, падать в чёрное ничто. Бывали прецеденты, когда из-за особенностей работы маги теряли способность здраво мыслить и уходили на покой. Видимо, это действительно оно, и Сатору придётся списать себя со счетов в двадцать восемь лет. Он кладёт одежду обратно, поворачивается обратно к зеркалу и смотрит на своё почти что призрачное лицо в холодном свете экрана телефона. Пальцы сами собой набирают: «Сугуру». «Я схожу с ума?» По спине бежит незнакомый холодок, останавливается у самых шейных позвонков, недалеко от воротника свитера. Туда ложится что-то. Едва весомое, как лёгкое прикосновение. За плечом в зеркале видно еле освещённые черты лица: скула, уголок глаза, висок и крыло носа. — Привет, Сатору. Ласково-ласково, растягивая гласные и будто мурча. — Давно не виделись. Холод расходится по всему телу. Черт лица в зеркале оказывается достаточно, чтобы понять, кто за спиной. Чужие глаза мельком мажут по экрану, пока Сатору неотрывно смотрит в зеркало, чувствуя, что его трясёт. — Нет, ты не сходишь с ума.