Пора возвращаться домой

– Хоть бы проклял меня напоследок, – кажется, хочет сказать что-то ещё, но дыхания не хватает, горло пережимает, и наружу вырывается только задушенный хриплый смешок. У Сатору в голове бушует ураган. Мысли сменяют одна другую, мечутся, как испуганные животные, рассыпаются, не складываются, сеют панику и хаос. Что ему делать в такой ситуации? Как здесь можно поступить правильно? Желательно с наименьшим уроном и максимальной выгодой для всех сторон. Сугуру идиот. Если бы не полез со своими амбициями на студентов, Сатору бы чёрт знает сколько времени ещё его не трогал, уверяя старейшин, что так и надо, что всему своё время. Время вышло, его больше нет. Сам подписал себе приговор. Исполнять его только не хочется. Придётся. Лихорадочно перебираются версии, что ещё можно сказать. Чем заполнить тишину. Ничего умнее последних слов так и не приходит, да и те уже были сказаны. Рано или поздно придётся встать, выпрямиться во весь рост и выполнить то, что нужно. Забыть обо всём. Сделать то, что нужно было уже десять лет. Если бы сейчас была какая-то лазейка, Сатору бы с радостью ей воспользовался, отпустил Сугуру жить дальше. Плевать, что он делает, главное – знать, что он живой. Он не может быть мёртвым. Не должен быть мёртвым. Ни при каких обстоятельствах. Так или иначе, у него целая жизнь впереди, и неважно, чем эта жизнь будет наполнена. Будет ли в этой жизни место для Сатору? Он бы, конечно, хотел этого. Даже более, он эгоистично жаждет занять всю эту жизнь, чтобы остался только он один, его квартира, его присутствие, его желания и всё. Хочет быть одним-единственным, который имеет значение, чтобы наконец-то внутренности перестала жрать ревность к этой его “семье”. Хочет Сугуру рядом любой ценой. Но это всё невозможно. Сугуру не может исчезнуть, но должен. И когда пауза затягивается уже слишком, Сатору всё-таки встаёт, распрямляется, пытается сохранить хотя бы в разлёте плечей какую-то гордость и уверенность. У него не поднимутся руки сделать это. Да и как? Неужели он должен будет применить к Сугуру технику, которой тот так восхищался? Нет-нет-нет. Этого не произойдёт, чего бы это ни стоило. Сугуру останется с ним, даже если это будут жалкие минуты.

***

Между вторым и третьим курсом дают всегда выдохнуть на целых две недели, правда этих двух недель ничерта не достаточно. Первые дня три уходят на лежание лицом вниз в подушку и сон неприлично большую часть дня и ночи, в следующие пару дней уже появляются некоторые силы на вылазки в город и в магазины за чем-то сладким и вредным, потом нужно навёрстывать все упущенные социальные связи и только после этого уже можно существовать. Время кончается точно так же быстро, быстрее пролетающего поезда, несущего на очередные задания первостепенной важности и невероятной сложности. И, увы, приходится снова нырять в рутину и непропорционально растущие горы учёбы, которые даже самым упорным и подготовленным скалолазам хреново даются. Сёко, для которой эти горы вдвое выше и периодически превращаются в отвесные скалы, спит всё свободное время, а если она не спит – она за учебником. То, что она не сдаётся, достойно восхищения и всяческих похвал, но тут, кажется, у всего будущего третьего курса наливаются под глазами синяки. Кроме Сатору. Ему даже немного стыдно, хоть он и от природы этим качеством сильно обделён. Он и до пользования обратной техникой спал не больше шести-семи часов, а сейчас и вовсе обходился максимум четырьмя. Он не чувствовал себя уставшим физически. Морально – самую малость. Ну и ещё зрело раздражение от команд, которые ему приносят “сверху”, а раздражение тоже расходовало силы. За последний месяц или, может, чуть больше, его успели выбесить до трясучки рекордные девять раз. Это слишком даже для старейшин и клана вместе взятых. Сатору стал спокойнее, чем был даже год назад, он плюс-минус контролирует свою вспыльчивость и научился маскировать неприязнь и неуважение сарказмом и шутками к месту и нет: Сугуру, получается, всё-таки его выдрессировал. Всё было не зря, ведь он стоически перетерпел разговор с семьёй и даже ни разу не огрызнулся, но теперь его раздражает всё и вся, и никакое чтение не помогает остановить хлещущую через край злость. Пока он лежал на кровати в обнимку с подушкой и пытался досчитать до ста – сбивался минимум дважды, – понял, что его бесит вообще всё. И даже звуки за стеной, к которым он особо не прислушивался. Не так давно Сугуру, к великому неудовольствию Сатору, заново открыл для себя жанр эмо-музыки, которая играла у него теперь чуть ли не круглосуточно. И сейчас он слушал один и тот же трек уже четвёртый, блин, раз. Пятый. На шестом Сугуру начинает вполголоса подвывать – подпеванием это язык не повернётся назвать. Седьмой. Секунд за двадцать до восьмого раза Сатору не выдерживает – ещё раз он услышит эту сраную начальную ноту соль и он не отвечает ни за какие грядущие последствия. Кулаки сжимаются сами по себе, и он, немного не рассчитав силы, стучит в общую стену между их с Сугуру комнатами. Будь общажные стены чуть более хлипкими и не переживи они уже множество поколений местных студентов, может, и штукатурка бы с потолка посыпалась. На секунду Сугуру замолкает. Потом делает тише, но пытка одним и тем же треком на повторе продолжается. Сатору это добивает окончательно – ну не глухой же он, – и он злобно стучит ещё раз. На всякий случай ещё встаёт с кровати и в несколько шагов оказывается у двери соседней комнаты, не просит разрешения войти, не стучится перед входом, а сразу влетает, выискивает глазами подключённый к колонкам плеер и выдёргивает шнур из разъёма практически перед лицом Сугуру. Тот даже отреагировать толком не успевает, лишь немного отшатывается и застывает с остекленевшими глазами. – Да что с тобой не так?! – только-только выстроенный контроль летит к чертям, тон выходит за пределы допустимого, брови в порыве сдвигаются к переносице. – Я могу понять два повтора, ну три, но восемь?! Сугуру, ты тут не один вообще-то, мне тоже нужно посидеть в тишине и отдохнуть, не я же тут, блять, прохлаждаюсь целыми днями, – он неаккуратно взмахивает руками, видимо, чтобы показать масштабы того, как Сугуру “прохлаждается”, и чуть не сбивает стопку сваленных книг со стола. – А если что-то не устраивает и тебе ну очень надо посраться с соседями – то милости прошу в дом к родителям! В конце своей тирады Сатору бьёт кулаком об первую попавшуюся горизонтальную поверхность, верхушку тумбочки, и лишь по какому-то волшебному стечению обстоятельств по тумбочке не пошли трещины. Стопка книжек и тетрадей с наваленной сверху канцелярией клонится в сторону, грозя упасть на пол, Сугуру даже не тянет в сторону стопки рук – его будто парализовало, он даже не моргал, а во взгляде была такая глубокая пустота, что и смотреть страшно, прямо как в бездонный колодец. Сатору сам ловит стопку и возвращает на место настолько, насколько возможно. Он только сейчас подмечает, что весь стол чем-то заставлен, нет практически никакого свободного места, куда хотя бы кружка влезла. Это… совсем не Сугуру. И комната будто чужая. Половина почти пустая, будто все вещи намеренно убрали, а другая захламлена, и явно не в привычной для этой комнаты лёгкой и творческой манере. Да, Сугуру аккуратный, но не до стерильной чистоты. Он подстраивал пространство для себя, делал так, как ему удобно. Мог немного забить на уборку, если нет сил, но точно не до свинарника, который периодически разводил Сатору в приступе нежелания убираться. Во всяком случае, время застелить постель и сложить по ящикам ненужные вещи он находил всегда. Сатору видит выпавшую из шкафа дорожную сумку, которой вечно не находилось места, а чуть выше висит выглаженная форма. Нетронутая. Самое бросающееся в глаза – он снял плакаты. Все до единого. Даже фотки убрал, теперь они лежали в углу стола с так и торчащими по углам кусками скотча. И на тумбочке у кровати, на самом видном месте – две вскрытые пачки сигарет и зажигалка. Нет, вот это уже слишком, даже не забывчивость или раздолбайство – это халатность, за которую и Сугуру, и Сёко за компанию могли поплатиться отобранными сигаретами. Сугуру молча опускает взгляд в пол. С места он так и не двинулся. Сатору стоит с проводом в одной руке, другой придерживает разваливающуюся стопку чего-то невнятного, смотрит сверху вниз и чувствует, как у него едва подрагивает нижняя губа. – Прости. – Подожди, ты даже ничего не скажешь? Я на тебя накричал практически ни за что, я тут идиот, почему ты… – Нет, ты прав, – спокойным тоном отвечает Сугуру, избегая зрительного контакта. Он отворачивается на стуле обратно к рабочему столу, заламывает руки. – Я должен был быть тише. Прости, я просто задумался. Он совершенно бесцветный. Обычно Сугуру за такие выходки выписывает леща, ну или как минимум долго отчитывает, перебирая все возможные оскорбления для него, дебила такого. Сатору так к этому привык, что и не обижается уже давно, но сейчас что-то совсем другое. Что-то не к месту, не отсюда. Кто-то другой, а не Сугуру. Лучше бы дал по лицу. Это хотя бы было честно. Сугуру говорил, что зимой часто плохо спал. Может, это всё ещё оно? Может, его замучила бессонница? У него и раньше были проблемы. Это бы объяснило, почему он такой вялый и выпавший из реальности. Сейчас, правда, он ничего не сказал, а только извинился, но… Нет, хватит с него на сегодня уже присутствия Сатору. Сатору снова подключает кабель к плееру, из колонок льётся завершающий ритм марша, затихающий к концу, а сам он спешит уйти из комнаты, пока не наговорил чего лишнего. Дверь захлопывается незадолго до финального барабанного удара – после которого музыка затихает.

***

Через пару дней Сугуру без предупреждения уезжает к родителям, но возвращается ещё более подавленным, чем был. Две с лишним недели он ещё тише, хотя и ведёт себя как обычно. Сатору стыдливо прикусывает язык каждый раз, когда посреди общей беседы Сугуру неожиданно затихает и задумчиво палится на свои руки. Сатору тянет с разговором дольше, чем хотел бы.

***

В один из вечеров на неделе им удаётся остаться один на один, Сёко отсыпалась вторые сутки, а во всей остальной общаге царила умиротворённая тишина. На улице чуть похолодало, что означало отсутствие удушающей жары в комнатах ночью, так что счастливые студенты побежали по комнатам: всю следующую неделю снова будет жарко, так что нужно успеть воспользоваться такой привилегией как сквозняк. Сугуру просто читал, мерно дышал и трепал Сатору по волосам, пока тот сидел на полу, откинувшись Сугуру на коленки, и страдал от платформерных головоломок. Каждый раз, когда в воздухе уже витало стойкое намерение швырнуть джойстик в стену, руки успокаивающе ложились на плечи, Но в какой-то момент даже эта система предохранения не срабатывает, и, в обход “не переживай, это всего лишь игра”, зато после очень звонкого “сука!” джойстик с силой летит в экран. Не долетает. Останавливается и с тихим стуком и клацаньем верхних кнопок падает на пол. – Отомстил? Полегчало? – Сугуру, успевший замереть, выдыхает. – Да. Так её, эту бездушную машину, – он, довольный собой и ещё более довольный проделанным трюком, оборачивается, укладываясь щекой на коленку Сугуру. – Эй, да не переживай ты, не твой же телик. – Имущество меня волнует в последнюю очередь, а вот твоё халатное к нему отношение… – Ой, да чего ты начинаешь, а? – глаза картинно закатываются. – Даже если так, у меня есть пара тузов в рукаве. – У тебя не всегда получается. – В большей части случаев получается! – Но ты не контролируешь свои фокусы на все сто процентов. – И что? Есть элемент неожиданности. – А если ты своей “неожиданностью” кому-то в глаз попадёшь? – Ну в этот раз не попал же. – А если всё-таки попадёшь? – Тогда пусть лучше уклоняются. Теперь уже очередь Сугуру закатывать глаза. Увы, Сатору и его тупую уверенность в своей технике не переспорить, так что он просто закрывается книжкой и возвращается обратно к чтению. Сатору внезапное отсутствие внимания к его персоне не нравится. – Сугуру, – тянет он каждую гласную, пока тыкает чужое бедро. Ноль реакции. – Сугуру, перестань, – тыкает чуть настойчивее. Из-за книжной обложки на него сверкает недовольный взгляд. – Сугуру, хватит меня игнорировать! – тыкает ещё усерднее и уже двумя руками. Знает, что это неприятно, Сугуру всегда морщится и раздражается. Добился реакции – получает по лбу книжкой. Книжка своей цели достигает, и Сатору трёт изувеченное место. – Сугуру, поговори со мной! Сугуру раздражённо выдыхает и откладывает книгу в сторону, оставив её раскрытой на нужном развороте, картинно складывает руки на груди и нарочито холодно смотрит вниз, в бесстыжие глаза. – Ну и о чём с тобой поговорить? – Не знаю, сам придумай. Ты же говоришь. – О погоде? Об учёбе? – Не-е-е-ет, только не вот это всё, что-нибудь поинтереснее, ты умный в конце концов или нет? Сатору сам не до конца догоняет, чего он этим добивается. Да, внимание ему уделили, цель достигнута, молодец, норма по закатываниям глаз выполнена. Но внутри как будто скребётся что-то, что заставляет доставать ещё сильнее и требовать больше внимания, а в идеале – вообще всё внимание. Пусть смотрит только на меня и больше ни на кого. – Тебе это нужно, ты и придумывай тему. Увы, Сугуру уже выработал иммунитет ко всем подобным манипуляциям. – Ладно, допустим, – Сатору задумчиво чешет подбородок и хмурит брови. – Как прошёл твой день? Сугуру не сдерживает смешка. – Это всё, на что тебя хватило? Чем тебя не устроили погода и учёба? – Это не то! Ну и видишь, мы уже разговариваем, даже если про темы, которые нас не устраивают, – он как ни в чём ни бывало разводит руками в стороны, довольный и своими действиями, и собой, и по-детски высовывает язык. – А если серьёзно то да, мне интересно, как прошёл твой день. “Мы не виделись почти неделю”. – Вчера ездил на задание, было потно и душно, выполнил, отчёт написал, потом поглотил всё, что нашёл, сегодня весь день лежал. – Несколько? – глаза в ужасе округляются. – Ты совсем дурак что ли? – Нет, всё нормально. – Ага, вижу я, как тебе нормально. Ты не притронулся ни к чему из того, что я привёз. И твоя полка в холодильнике полная. – Правда, я справляюсь. “Справляется” настолько, что лицо в свете пузатого экрана телевизора почти что серое, а губы периодически дрожат. – Зачем? Сугуру мнётся и отводит взгляд в сторону. Держит долгую глухую паузу, только путает пальцы в светлых прядках волос, накручивая одну за другой. – Я не хочу отставать от тебя. Это… странно. Они же вдвоём отлично справляются. Да, сейчас они по большей части работают раздельно, но это же временно. Сугуру сильный, сильнее всех вокруг. Он просто по определению не может в чём-то отставать. – Ты не отстаёшь. Прошу, не издевайся так над собой. Сугуру прячет взгляд в складках покрывала на диване. – Сатору? – М? Воздух рассекает тихое стрекотание белого шума телевизора. – Ты счастлив? Вопрос оставляет маску недоумения на лице, заставляет мозги работать усерднее, чтобы подобрать самый правильный ответ. Но он правда не понимает, с чего бы Сугуру внезапно ударяться в рассуждения о счастье и бытии. Сугуру любит философию очень дозированно, и уж точно он никогда не был ярым фанатом экзистенциализма, запах которого будто бы витает в комнате. – А? – глухо раздаётся в ответ. Это же несложный вопрос, на который можно дать ответ простым “да” или “нет”, а Сатору нещадно тупит. С ним такое редко происходит, он всегда знает, что и как сказать, где и как ответить, но не тут. – Ну… Ты всем доволен? Сатору поднимает глаза к потолку. Он над этим точно не задумывался, как и в целом над чем-либо, он вообще не из тех, кто планирует, ставит цели, пытается чего-то добиться. У него с самого рождения всё схвачено, в чём может быть вопрос? У “самых-самых” амбиций нет, потому что стремиться больше не к чему. Только если посмотреть на это с гедонистической стороны, которой он и сдаётся день ото дня, и тогда да – он доволен, ещё как доволен. Иногда так сильно доволен, что сводит скулы. Сила есть, ум есть, Сугуру тоже есть, что ещё человеку нужно для счастья? – Да. У меня нет причин не быть довольным. Сейчас тем более, – он заглядывает в глубину карих глаз, ища там понимания, ответа, движения навстречу. Уголки губ сами собой едва ползут вверх. Сугуру как-то надломленно улыбается. – Это хорошо. Лицо у него как у приговорённого к смерти. Может, даже бликов в глазах от света не видно. – А ты? – Я? – он едва вздрагивает от прикосновения к плечу. – Я не думал над этим. – У тебя лицо такое сложное, что ты мог думать и о чём похуже. – С каких это пор тебя это волнует? – интонацией это даже не риторический вопрос, а скорее намеренно равнодушное причитание. Сатору намеренно дует губы и всплёскивает руками, будто ему семь, а не восемнадцать через полгода. – Меня всегда волнует! Реакции никакой. Сугуру лениво перелистывает страницы книги, всем своим видом демонстрируя, насколько сильно он не желает говорить. Ну ладно. Расскажет как-нибудь потом. Каждый вернулся к своим делам: Сугуру шуршал бумагой, с завидной скоростью глотая страницу за страницей, Сатору наблюдал за ним пару минут, выдержал паузу, после чего отвернулся к телевизору, чтобы продолжить свою одностороннюю войну с консолью. Он периодически бросает взгляд за плечо, мало ли Сугуру передумал, уснул или расплакался – ему нужно знать. – Родители звонили, – глухо раздаётся спустя минут десять густого молчания и ритмичной композиции из шелеста книжных страниц и клацанья консольных триггеров. – М? Сатору весь внимание, только не оборачивается, чтобы не спугнуть, зато напрягает слух так, будто от этого сейчас зависит его жизнь. – Им не нравится, чем мы тут занимаемся. Говорят, что школа меня изменила и испортила. Хотят забрать документы к концу лета, – он шумно втягивает воздух. – И заняться лечением. В голове нет никаких мыслей кроме “ох блять, вот это было неожиданно”. Как это могло произойти? Вроде как конфликт с родителями был улажен ещё год назад, они всё приняли и поверили, почему они так резко развернулись на сто восемьдесят? За несколько секунд от непонимания и оцепенения тело проходит все стадии до кипящей в висках злости и белеющих костяшек на руках. – Этого не будет, – он оборачивается, старается смягчить тон голоса и обернуть обещанием как пушистым пледом. – Я не дам этому случиться. “Твоё место здесь, со мной”. Эти слова так и не выходят на свободу, оставаясь натянутой леской в пространстве комнаты. Сугуру спешно отводит взгляд прячется за книжкой. Бурчит что-то в ответ, но не более. Сатору привык, что ему иногда нужно просто помолчать. Наверное, не шибко-то хорошей идеей было прикапываться к нему сейчас. Он кладёт голову на колени Сугуру, устраивается поудобнее и немного ёрзает, Сугуру тоже сдвигается на диване чуть ближе к краю, чтобы обоим было комфортно. Чёрт, Сугуру так и не ответил на вопрос о том, доволен ли он жизнью. Ничего, ответит позже. Особенно когда над ним не будет висеть родительская опека, а это уже совсем скоро. Несколько месяцев и всё. Свобода.

***

Всё чаще идеальная картинка в голове Сатору терпит значительные такие правки. Даже не правки, скорее масштабные изменения, которые приходится вносить прямо на ходу. Поначалу идеальный, вылизанный до сантиметра холст с этой картиной лишь трескается, в чём нет ничего плохого и критичного, это же всё можно исправить. Потом уже сложнее, потому что то тут, то там в полотне появляются дыры, которые нужно чем-то заполнить. Может, материализуются ещё пара круглых отверстий от непотушенных сигарет. Беда в том, что Яга, оказывается, не просто так нёс всю эту чушь про разделение и то, что как раньше уже не будет. Он, блин, оказался прав. Сатору всё чаще и чаще ловит себя на том, что понятия не имеет, как работать с кем-то в паре. Он уже привык тянуть всё один. Он справляется. Ему достаточно этого. Ему точно не нужен никто лишний. И, пожалуйста, логичное завершение. От тишины за стеной практически тошнит. В голове крутится та тупая перепалка полугодовой давности, когда Сатору снова не уследил за языком и наговорил лишнего. Лучше бы пусть за стеной подпевали, кричали, выли, стонали, да что угодно! Всё лучше, чем тишина, которая ничем не ответит. К сожалению, мир не рухнул. Не разверзлись пучины ада, не пронзил атмосферу земли астероид, никакой катастрофы или апокалипсиса. Сугуру ушёл, а всё осталось таким же, как и было. Чувствуется это всё в разы паршивее. Чувствуется как песок в глазах и горле после песчаной бури. Сугуру, гад такой, не запер комнату: он собрал всё самое необходимое, а ненужное оставил позади, на память для тех, кто ещё здесь. Книжки, плакаты, даже одежда. А ещё он оставил фотографию, что когда-то висела у него над столом, и письмо. Сраное письмо! Сил прочесть его Сатору в себе не нашёл, но бережно держал сложенный втрое лист рядом, ожидая подходящего момента. И фотка – та, где они все втроём, – так некстати напоминает обо всех хороших временах, что внутри кипит желание разорвать её в клочья. Надпись маркером на оборотной стороне фотографии гласит: “Буду ужасно скучать. Простите”. Буду ужасно скучать! Ну что за дурость и пошлость. Если бы действительно скучал – не ушёл бы. Именно так думает Сатору, в очередной раз присматриваясь к лежащей на видном месте бумажке. Нет, не сегодня. Прошло совсем немного времени, если точнее, всего лишь шесть дней. Где-то глубоко, под всеми слоями подавленной злости и обиды таится надежда, что Сугуру одумается. Чего, конечно же, не произойдёт – Сугуру не дурак, он прекрасно осведомлён, что стоит ему хоть шаг ступить на территорию колледжа – ему конец. Убийство множества невинных людей ему точно никто не простит, таковы законы. Самое страшное – Сатору сам видел, что он доволен. Что его такой поворот событий устраивает. Может, в душе он сожалеет, раскаивается, грызёт себя за содеянное, но он точно этого не показывает ни одним своим движением и выражением лица. Он, наоборот, спокоен и совсем не похож на того Сугуру, который по утрам спал на столах в классе и на кухне, который провонял сигаретами и не спал сутками, выживая на крепко заваренных зелёном чае и кофе. Сатору не уверен, что когда-либо сможет простить себе то, что всё это допустил, скорее он умрёт, прокручивая всё это в голове. И умрёт без Сугуру. Один. Ещё одно страшное, о чём он даже думать не хочет. Сугуру совершенно не глуп, а также смотрел достаточно кино и сериалов, чтобы знать, что делают люди в бегах. Конечно же, он выкинул телефон, документы и всё хоть мало-мальски ценное, что связывало его с прошлой жизнью. Сатору ужасно зол, что среди этого “всего” оказался и он. Сатору терпит и молчит. Эмоции у него кончились. Он просто продолжает работать как ни в чём ни бывало. Почти смиряется с мыслью, что учиться ещё полтора года он будет в классе из двух человек. Почти. Надежда трепещет до последнего, и далеко не всегда это хорошо. Сёко не сторонится его: первое время подходит, молча чтобы похлопать по плечу, потом пытается разговаривать, обходя острые углы. Они с Сугуру курят одинаковые сигареты, те единственные, что могли достать. Бесполезно пытаться отучить её от этого просто потому что Сатору отбрасывает назад в воспоминания. Наверное, она всё понимает. – Долго ещё затворничать будешь? – раздаётся прямо из-за открытой настежь двери, из которой в комнату льётся тёплый коридорный свет. – Оставлять на нас детей хреновая идея, ты в курсе? Он смотрит в стену невидящим взглядом. От концентрации тоски тут давно могла бы облупиться краска. – Вы с подружкой прекрасно справляетесь. Вы же женщины. – Великолепная логика, – недовольно тянет Сёко. – Только опекуном их будешь ты, а не мы с Утахиме. Так что поднимай свой тощий зад и иди заниматься детьми. По коридору слышится стук каблуков. Вот, собственно, и подружка. Жалко только, что сил стебаться над ней нет, как и желания. Сатору в последнее время в принципе стал удивительно спокоен. Раньше вскипал от любой мелочи, бесился, орал, ругался. Сейчас он даже разговаривает вежливо. По большей части. – Странно, не помню, чтобы я женился, – выдавливает он из себя сарказм, хотя настроение сейчас есть только перевернуться на другой бок и уснуть. – Ну да, ты бы хотел замуж выйти, – прилетает из-за двери ещё более едко. Они с Утахиме, конечно, терпеть друг друга не могут, но сталкиваться нос к носу им приходится так или иначе. Тем более что она лучшая подруга Сёко. – Но только жениха ты феерически просрал. Сатору слабо улыбается уголками губ. В последнее время с ним, похоже, всё было настолько плохо, что даже Утахиме стала его жалеть. Сатору Годжо терпеть не может, когда его жалеют. Он мечтал о том дне, когда все окружающие перестанут смотреть на него с такими скорбными лицами, когда все забудут, что произошло, и когда в школе прекратится этот дебильный траур, и он сможет снова спокойно жить. Нет, дело вовсе не в том, что ему невыносимо думать об этой пустоте. И точно не в том, что самому хочется плакать до бессилия. Но надо вставать и жить дальше просто потому что иного выбора и нет. Планета не остановилась, солнце не взорвалось, да даже школа всё ещё не рухнула и стоит на том же месте. Сугуру, наверное, так и делает – живёт дальше. Интересно, часто ли он думает о всём, что у них было и что исчезло?

***

Первые несколько месяцев особенно тошно. Осень, декабрь и январь проходят мимо как незнакомцы на улице, мелькают рождество и каникулы, близится конец учебного года. К концу февраля пришло осознание: так дальше и будет. Нужно действительно жить дальше. И Сатору жил. Комнату Сугуру закрыли после обысков, оставили то ли как проходящую по открытому процессу улику, то ли как мемориал несовершенства системы. Где-то в этот момент Сатору выяснил, что, оказывается, парочка первокурсниц были в Сугуру влюблены: они оставляли записки на двери его комнаты, перешёптывались в общих классах, гадали – вернётся или нет. Сатору записки с соседней двери срывал, ссылаясь на то, что он рядом со своей комнатой ничего “такого” видеть не желает, разочек даже не сорвался на бедную студентку. Она просто спросила “А вам-то какая разница?”. Ещё какая. Внутри закипела злость и всё то противное и собственническое, что показывать не принято. Он бы и рад ляпнуть, что, вообще-то, Сугуру его и только его, у них уже всё в достаточной мере серьёзно для того, чтобы девочка свалила и не приближалась на километр. И прошлый Сатору так бы и сделал. Нынешний сдержался, ядовито ухмыльнулся и прошипел “просто свали отсюда”. Первокурсниц на своём этаже он больше не видел. К выпускному курсу он стал недосягаем во всех смыслах. Они с Сёко блестяще сдали экзамены, отоспались недельку и продолжили идти каждый в своём направлении. Она уже почти не появлялась в классах, в основном проходила обучение и практики в больницах. А сам Сатору мотался по стране и по миру, составляя конкуренцию всем магам вместе взятым. Как только возраст позволил, клан заявил на него свои права, точнее наоборот – клан любезно предоставил место главного человека в семье, которую семьёй-то и не считали. У этого определённо были свои плюсы в виде богатства, статуса, имущества, семейных реликвий и ранее недоступных знаний. И верхушке магического сообщества пришлось с ним считаться. Где-то там же пронеслись ветром выпускные экзамены, переезд, все с ним связанные трудности и затраты. В это же время Утахиме переехала в Киото, и Сатору пару дней сидел не отходя от Сёко, которая восприняла всё слишком остро и рыдала, что её бросила лучшая подруга. Конечно же она не бросила, обещала приезжать как можно чаще, но у Сатору не было опции “оправдывать Утахиме”, напротив, он вторил подруге и чуть ли не выл, какая она мразь и сволочь, как можно было так поступить с такой прекрасной Сёко и как таких людей вообще земля носит. Утахиме приехала на следующий же день и дала обоим подзатыльники. Ну, точнее, хотела дать подзатыльники, но получилось высказать своё недовольство только Сёко. Сатору же недосягаемый во всех смыслах. В привычку вошло постоянно быть наготове и оставлять технику активной. Она как вторая кожа. Не раз и не два, даже не десяток раз Сатору видел, как мрачнели лица людей, которые хотели пожать ему руку, похлопать по плечу, но не могли коснуться. Он на это кратко и холодно улыбался. Не объяснял, не оправдывался, просто не давал к себе притронуться, и со временем люди привыкли. За почти два года он так ни разу и не встретил Сугуру, хоть и надеялся в глубине души. Приказ о его казни лежал в ящике стола, но грузом был неподъёмным. Лежал, кстати, там же, где и не вскрытое письмо с фотографией. Рана не зажила, но затянулась и не беспокоила в той же степени, что раньше. Появилось ещё много вещей, о которых нужно было беспокоиться и много дел, которые отвлекали от тянущей боли. Вместе с должностью свалилось много не самых приятных обязанностей и ворох бумажной работы, глаза от которой слипались, и даже никакая обратная техника не спасала. Тут же возникли и частые разъезды, бесконечные краткосрочные командировки и прочее-прочее-прочее. Свои двадцать лет Сатору встретил на рабочем месте – выделенном в колледже кабинете. Яга сжалился над ним и предложил остаться в школе – знал, что тот терпеть не может свой клан и возвращаться не имеет ни малейшего желания. А потом что-то где-то переклинило и вот – к двадцати одному он уже преподаватель. От такого не отказываются, тем более если это рабочая возможность помочь всем следующим поколениям. Можно было бы сказать, что Мегуми рос на глазах, но увы, это неправда. Мелкий взрослел между его, Сатору, командировками. Пересекались они реже, чем хотелось бы, но тот был в хороших руках: переехал вместе с сестрой в отдельную комнату в общаге, понемногу учился всему у старших, обзавёлся двумя гончими. По его лицу в принципе было сложно понять хоть что-то, но, кажется, недоволен он не был. По крайней мере в присутствии сестры. Кажется, что всё идёт своим чередом. Всё нормально. Всё точно нормально.

***

Это происходит в начале мая. Очередной наплыв работы из-за прошедших недавно экзаменов, нескольких стихийных бедствий и невыносимой жары, от которой мегаполис плавился. Всё как обычно: приказ сверху, бумажки, подписи и звонки, всё своим чередом. Точка в двух часах езды от Токио. С пробками два с половиной. Терпимо. Странное предчувствие закрадывается где-то на втором часу поездки. Похоже на волнение или тревогу, но не такое интенсивное, скорее фоновое ощущение “что-то не так”. Никакого особого значения он этому не придаёт, потому что нет такой проблемы, которая способна вывести Годжо Сатору из равновесия и бесстрашия на грани безрассудства. Нечто схожее с тошнотой крепнет по мере приближения к месту назначения, хоть для этого нет ни одной объективной причины. Сатору отпускает водителя за пару километров до городка, выходит из машины и провожает удаляющиеся прочь огни фар, зачем-то хмыкает сам себе и неспешным шагом идёт вдоль дороги, периодически пиная камушки носками лакированных ботинок. Уже смеркалось, машин на дороге практически не было, и вся эта местность казалась пустынной, будто и не живёт здесь никто. Дорогу не успели залатать после землетрясения: местами асфальт расходился надвое, обнажая густые клочья земли, травы и камней. Как вдруг – оно. Оно мелькает на периферии взгляда, заставляет застыть и напрячься всем телом. Оно не похоже на то, что было написано в отчёте. И, если немного понаблюдать, оно гонится за чем-то ещё, чем-то поменьше. Хоть гигантским опытом Сатору похвастать и не мог, одно он знал точно: твари друг на друга не охотятся и точно не жрут. Обычно те что посильнее просто отпугивают тех что послабее, они просто мирно сосуществуют и портят жизнь уже людям. Быстрее, чем мог вообще отдать себе команду, Сатору бросился вслед за ним, хоть скорости ему явно не доставало. По крайней мере он смог рассмотреть эту загадочную парочку чуть ближе: нечто, по чью голову его сюда и прислали, крупное и массивное, отдалённо похожее на груду камней и грязи, из которого наспех и абсолютно бесталанно слепили существо, и второе, поменьше, но более проворное, выглядящее как изуродованная птица. Оно явно слабее, но преследует то, что сильнее. Бежать и думать наперёд пока выходило не слишком удачно, и наблюдать за этим явно интереснее. И тут – стоп. Стена. Завеса? Но откуда? От неожиданности тело теряет равновесие, импульс отбрасывает чуть назад, останавливает, заставляет мир кружиться вокруг. Секунда – и всё приходит в норму, оставляя только недоумение. Сатору протягивает ладонь вперёд и натыкается на преграду, как будто бы жидкую на ощупь. Ага, как если бы не верил себе и своим глазам, ведь перед ними точно есть что-то. Завеса в чистом поле это что-то новенькое. Простояв несколько мгновений как идиот, он внезапно вспоминает, что он, блин, Годжо Сатору, и для него нет такой проблемы в принципе, так что… Преграда остаётся позади, и снова – стоп. Оно исчезло. Его не видно, хотя присутствие всё ещё ощущается. Нет. Нет-нет-нет, этого не может быть. Силуэт видно издалека, но даже так ошибки быть попросту не может. Сугуру. Спустя сколько, три с лишним года? Стоит, тискается с проклятием, как с собакой, довольный, наверное. Стоило бы подумать о том, как Сатору отчитается об уничтожении проклятия, если оно, кхм, не уничтожено в полном смысле, но в голове мигом пустеет, даже не успев осознать, что именно делает, и несётся к Сугуру так, будто это единственное верное решение. Из них двоих бесшумным всегда был Сугуру, подкрадывался, ходил едва слышно, даже голос зачастую не повышал. Сатору сбивает Сугуру с ног, а тот даже не успевает обернуться. Чему-то всё-таки научился у него. Сугуру чудом не падает в землю лицом, сопротивляется, вертится со всех сил, пытается силой расцепить обездвиженные руки, даже почти рычит от раздражения. С усилием бьёт локтем в предполагаемый корпус противника, всё-таки выворачивается, отталкивается ногами и переворачивает позиции, тут же очень больно и с нажимом перекрывая чужую шею предплечьем. – Сатору? – в глазах блещет узнавание и шок. Руку он, правда, не отпускает, даже несмотря на глухие хрипы. – Полегче можешь? – выдавливает из себя, судорожно хватая воздух. – В курсе, что это больно? Сугуру ослабляет давление, но не выпускает совсем. – Как будто тебя так легко убить, – ворчит он себе под нос, привычно закатывая глаза. – Что ты здесь забыл? Сатору осматривает его насколько это возможно из текущего положения: одет в тёмное и неприметное, тёмно-серые штаны с кучей карманов, чёрная худи, поверх кожаная куртка, волосы убрал в хвост на затылке, а остальное заправил за воротник. И, кажется, отращивал он их с тех самых пор, как исчез. Сатору бы хотел протянуть руку и заправить растрёпанную чёлку за ухо, но только вот, увы, Сугуру прижал его руки к земле коленями. – А чего это ты в гражданском? Где твой балахон? – Это не балахон, – с едва скрываемым раздражением цедит Сугуру, заламывая ему одну из рук за спину, чтобы не выпендривался слишком сильно. – И я задал тебе вопрос. – Я тоже задал тебе вопрос, только ты его проигнорировал. Сугуру поджимает губы и явно сдерживается, чтобы не ляпнуть лишнего. Но довольно быстро на его лицо возвращается чужеродная маска спокойствия, кажущаяся настолько неестественной для этого лица, что накатывает ужас и непонимание. Сатору запомнил его эмоциональным, запомнил, как он ржал из-за порвавшихся штанов, как язвил всем подряд, как делал вид, что не плачет, пока они смотрели грустные фильмы. А сейчас он похож на статую самого себя, мраморную и недвижимую. – Ты у меня добычу спиздил, – после длительного молчания начинает Сатору, раз уж говорить с ним не хотят. – Я знаю, что ты думаешь. Я тут не за тобой. И Сугуру отмирает, убирая свой захват, встаёт и отряхивает брюки, неуверенно смотрит вниз. – Эй, ты заметил, что между нами не было ничего лишнего, нет? Я обещаю, что не буду тебе никак вредить. “Достаточно убедительно”, – решил Сатору, хотя и не был уверен, что Сугуру в принципе будет его слушать. Сугуру присмотрелся, оглядел его ещё раз с ног до головы, не обнаружил никакой пустоты, и только тогда протянул руку. – Учительская форма? Совсем одеться не во что? – Это моя, вообще-то. Маска хладнокровия чуть надламывается выгнутой бровью. – Серьёзно? – Да. Раньше бы он разразился смехом и согнулся пополам. Сейчас едва приподнял уголки губ в наигранной улыбке. – Сочувствую студентам. Сатору тоже ведёт себя совсем иначе, чем раньше. Он не начинает злиться, пихаться локтями, оправдываться, обзываться и прочее-прочее-прочее. Он только пожимает плечами и хватется за протянутую руку. – Надо же, ты даже даёшь себя коснуться, – Сугуру с силой тянет наверх. – Ты тяжёлый. – А ты как будто лёгкий, – парируют ему в ответ после короткой паузы. Они смотрят друг на друга пару секунд, а потом отводят взгляд кто куда. Что обычно говорят в таких ситуациях? Как себя тут повести? Три года уже достаточный срок, чтобы сказать, что человек кардинально изменился, что его совершенно не узнать. Сугуру выглядит лучше, чем во времена третьего курса, по крайней мере не такой замученный, избавившийся от синяков под глазами, и, в целом, он кажется вполне себе довольным. Ещё он избавился от болезненной худобы и вытянулся в росте, может, натренировался ещё сильнее – Сатору теперь был уверен, что в чистой физической силе его превзойдут. Интересно, что у него в голове? – Проклятие, – Сатору протянул раскрытую ладонь. – Сюда. – Не-а, – он отклоняется чуть назад, убирая руки в карманы куртки. Скорее всего, собирается забрать с собой. Ну да, если сделает это сейчас, то всю дорогу куда бы там ни было его будет штормить и тошнить. – Сугуру, это не просьба. Это приказ. Он в ответ на такое заявление только едва дёргает одной бровью, никак не меняясь в лице. Руки по-прежнему глубоко в карманах, в одном из них наверняка и сфера с добычей. Сатору понятия не имеет, чего от него ждать. Даже несмотря на все свои заверения, что никакой угрозы он не представляет, и вредить сегодня никому не собирается, где-то параллельно в голове зреет план, каким образом можно его обезвредить. Главное не дать ему сбежать и воспользоваться всем своим арсеналом. – Я твоим приказам подчиняться не обязан. Это было ожидаемо. – А ещё я хочу зайти в местную забегаловку, полдня тут просидел, – он поворачивается спиной и медленными шагами идёт в сторону городка. Через несколько шагов останавливается и бросает через плечо. – Хочешь со мной? А вот это уже неожиданность. Сатору кивает и плывёт по течению. Делает вид, что всё его задание не покатилось к чертям из-за этой тупой встречи, где ему по старой-доброй традиции наваляли, и что он не должен был исполнить приказ о казни. Нет, ничего этого нет, никаких заданий, трёх лет порознь и ничего, связанного со смертью. Это до ужаса нормально. Они действительно просто сидят в местной лапшичной. Держит её маленькая женщина за шестьдесят с тонким как струнка голосом, столиков там всего пять, цены ниже, чем в столице, на стенах развешаны сувениры и семейные фотографии, а на фоне едва ли на половину громкости ненавязчиво играет джаз. Концентрированная провинция. Это даже по-странному уютно, прямо как во времена, когда они ещё вместе ездили практиковаться в ловле всякой гадости. Сугуру заказал себе здоровенную порцию карри и попросил графин воды – стакан его не устроил, Сатору же в целом не был голоден, так что заказал всё, что было сладкого в здешнем скромном меню. – Диабет заработаешь, – прокомментировал такой выбор Сугуру, сцепив руки и положив на них голову, после чего замолк, мерно полосуя взглядом поверхность видавшего вид стола. Сатору вздрогнул, чувствуя, что всё это тянет его обратно в прошлое, где каждая мелкая деталь ощущается как дежавю. Крепло ощущение, что они уже были в подобной ситуации – и не раз. Один в один, маленькая забегаловка, музыка, хозяйка ростом с тумбочку и это замечание про сладости. Ощущение скреблось, просилось выйти наружу словами, но так и осталось запертым где-то глубоко, ещё и старательно отгонялось на задворки сознания. Они молчат долго и тяжело, копят невысказанное, пока не останется свободного места, глаз тоже избегают. При этом в этой тишине совсем незначительное количество неловкости, ровно от того факта, что встретились два лучших друга, чьи пути разошлись, а так всё по-старому. Ничего не изменилось. Ощущение что изменилось всё приходит только с ароматом карри и полумёртвой улыбкой с вежливым “благодарю”. – Сугуру… – Пожалуйста, не начинай, – спокойно перебил он, цепляя палочками еду. – Никаких вопросов. – Да как ты… – Хочешь поговорить – давай поговорим. Но ни слова о том, о чём ты там подумал. Твою мать. Ну конечно, очевидно он не хочет ничего обсуждать и не побежит исповедоваться по первому же зову, даже если это ты, Сатору Годжо. Дежавю снова бьёт под дых, напоминая о том, как Сугуру не хотел просто болтать ни о чём. Так ведь постоянно было. “Сугуру, поговори со мной”, – “О чём?”, – “Да о чём угодно!”. В последний раз они так говорили на третьем курсе незадолго до того, как Сугуру объявил войну всему миру и ушёл. – Я… Рад тебя видеть, – звуки даются так трудно, будто воздуха разом перестало хватать. – Расскажешь, как прошёл твой день? На лице напротив блещет узнавание. Разумеется он помнит, они же разыгрывали этот диалог по ролям пару десятков раз, и свои реплики он тоже помнит. – А о погоде не хочешь? День у меня, если честно, был так себе. – Нет, я хочу послушать про то, как твои дела. Больше мне ничего не нужно. Последнее было лишним, потому что Сугуру посмотрел так… Ну, как он умеет, проницательно, цепко, будто взглядом внутренности перебирает и изучает. Он едва отодвинул от себя тарелку, чтобы положить перед собой руки, склонил голову к плечу и прищурил глаза. – Всё тот же Сатору, которого я помню, – губы подёрнула улыбка. – Сегодня пришлось рано встать, собраться, отвести девочек в школу и сразу поехать сюда, здесь я шатался по городу, ничего не нашёл, а потом несколько часов просидел в поле, отсидел и отморозил себе зад, а ещё с самого утра не ел. Сатору улыбается сам себе, сразу же ставит руку на локоть и подпирает ей подбородок, пряча за ладонью ямочки и явно более радостное выражение лица, чем от него ожидали. – Знаешь… Я скучал. Сугуру тянется чуть ближе и стягивает с переносицы очки, складывая дужки и убирая их куда-то на стол. – Очень скучал по тебе вот такому, – он обречённо выдыхает. – Жаль, что тебе придётся меня убить. – Ну, – Сатору прячет погрустневший взгляд за веером ресниц. – Мне не придётся этого делать, если я тебя не найду. Маска на лице Сугуру трескается окончательно. На соседней улице зазывал уютным крыльцом местный гостевой дом, заранее присмотренный для ночёвки, Ехать обратно в город ночью не было никакого смысла, всё равно транспорт здесь появляется раза три в сутки, и то с рассветом. Ну или в этом себя убедил Сатору, потому что иначе всё это закончится, Сугуру снова исчезнет, и, возможно, он научится на своих ошибках и не попадётся больше никогда. На входе в общую комнату – так уже привычно, – Сугуру легонько толкает Сатору плечом. Он смотрел боком, как виноватая собака, не поворачивая головы, и точно был не в восторге от собственных слов. – Я выпущу его. Изгонишь и по бумагам всё будет чисто. – Сугуру, я найду способ выкрутиться, – ну да, легко так говорить, когда уже давно смирился, что придётся получать нагоняй от начальства. – Ты его поймал. Он твой. Сугуру первым зашёл в комнату, осмотрел скудный интерьер и скинул с плеч куртку. – Знаешь, я бы точно не хотел закончить такой вечер в обнимку с унитазом, тем более что я не хочу жертвовать прекрасным карри, – он плюхнулся на кровать и откинулся на спину. – Забирай. Я найду ещё. И как будто не было ничего. Им обоим по шестнадцать, они выехали на задание, оба накосячили и решают, кто будет отчитываться. Сугуру стянул толстовку через голову, по плечам рассыпались волосы, спрятанные ради удобства. Судя по всему, он отращивал свою гриву ровно с тех пор, как бросил всё. И всех. – Ты читал мою записку? – спросил он, складывая толстовку. У него всегда был пунктик на аккуратность в одежде. – Записку? – секундная заминка, которую Сугуру тут же смерил сердитым взглядом, и, о чудо, память снова заработала как надо. – А, эту. Нет, я не смог. – Тогда понятно, почему ты так себя ведёшь, – выдохнул Сугуру и чуть подвинулся на кровати, ровно настолько, чтобы хватило места. – Иди сюда. – Ого, ты мне доверяешь? – Я тебя сегодня чуть не задушил, конечно доверяю. Третий прилив дежавю случился в момент, когда Сугуру обвил руки вокруг Сатору и притянул к себе на расстояние, достаточное для поцелуя, но дистанцию всё равно удерживал, смотрел в глаза безотрывно и изучающе. – Это не твоя вина. И на тебя я не зол. Как не зол ни на кого из нас. Я просто… – он прикрыл глаза. – Хочу попробовать иначе. Снова молчание. Не такое длинное и тяжёлое. Его прерывал стрёкот сверчков за окном и тихое гудение генератора где-то внизу. Сатору ёрзает, стараясь найти себе удобное место, что сложновато, учитывая рост их обоих и габариты односпальной кровати, и складывает руки у Сугуру на груди. Бьётся. Сильно и быстрее обычного. – Сугуру? Глаза приоткрываются. – Ты счастлив? Его взгляд блуждает по лицу, как будто ищет подсказки, и, не найдя за что зацепиться, останавливается на глазах. Смягчается впервые за весь вечер. – Я всё ещё не могу сказать, что живу в мире, в котором хочу. Но сейчас… да, я счастлив. Несмотря на все неудобства и боль в спине, оставшуюся погостить на пару дней, они спят на одной кровати, переплетясь руками и ногами, сопят в чужие шеи, а утром не могут заставить себя распутаться. Сатору, наконец, осмеливается на поцелуй в лоб, ожидая, что его оттолкнут, но этого не происходит. Сугуру, как и обещал, отпускает пойманное проклятие и даже помогает расписать отчёт покрасивее и поподробнее. Уезжать из захолустья теперь не хочется совершенно. Сугуру обещает не попадаться кому попало. Сатору обещает сохранять ему жизнь столько, сколько сможет. Они договариваются встретиться здесь же через месяц – всё снова идёт своим чередом.

***

– Подозрительно светишься, мне стоит волноваться? Сёко едва отрывает взгляд от коробок с хламом, но успевает подметить перемену в чужом настроении. Она встаёт с пола, отряхивает коленки и подтягивает очередную коробку поближе, выгружая её содержимое на стол. – У дебилов такое не спрашивают, – язвительно доносится из соседней комнаты. Вполне ожидаемо. – Ну конечно, нашей дорогой Утахиме же не понять, что у людей иногда бывает хорошее настроение, а всё потому что… – рот приходится прикрыть после убийственного взгляда Сёко из-под чёлки. Она умеет убеждать. Каблуки быстро цокают всё ближе и ближе. – А ну-ка, давай, закончи мысль, выдай мудрость, – она уже готова закатывать рукава. – Тише, Химе, сама подумай, надо ли вообще связываться с дебилами, – у Сёко взгляд мученицы, страдавшей за человечество годами, так ещё оказавшейся между двух ненавидящих друг друга людей, по несчастливому стечению обстоятельств оказавшихся её друзьями. – А ты рот закрой и лыбу свою строй в другом месте. В кармане кратко пищит телефон. Сегодня вторник, их день. – Ладно, девочки, я пойду, а вы наводите здесь фэншуй и красоту. – Куда уже успел собраться? Мы буквально только что притащили вещи. – Важные и неотложные дела, – он развёл руками и дурашливо высунул язык. – Что поделать. Сёко с подозрением смотрит секунду или две, видно, как костяшки её пальцев, держащих коробку, белеют. – Ладно, иди уже. Она подозревает что-то уже какое-то время. Её немного раздражают и тревожат одновременно эти внезапные “походы по делам” в одни и те же дни недели, она даже пару раз пыталась спросить, что это за дела такие. Она думала, что, может, Сатору нашёл себе кого-то и не хотел афишировать. Ну конечно – он рассмеялся в голос и заверил, что в его графике нет места для романтики, и, в целом, не соврал. Узнай Сёко правду, у неё бы задёргался глаз. Ей не нужно знать, да и никому не нужно, для их же спокойствия. С тех пор Сёко и не пыталась спрашивать, просто тихо раздражалась и иногда выражала свои опасения Утахиме, которой уж точно было глубоко плевать. Пока Сатору завис на пару секунд в телефоне, сверяя адрес, присланный пару часов назад, он услышал точно не предназначенное для его ушей “Меня беспокоит, что у него в голове. Он не бывает таким счастливым”. Как известно, чтобы выяснить, что у Сатору Годжо в голове, нужно сначала преодолеть преграду в виде черепа, а потом взглянуть прямиком на мозги. И то это далеко-далеко не гарантия. – Что ты под этим вообще имеешь в виду? – А то, что каждый раз, когда он с таким загадочным и приподнятым настроением, он творит какую-то херню. – Ну к примеру, в седьмом году притащил чёрт знает чьих детей. И радости тоже полные штаны были. – Слушай, неужели тебя это реально волнует? Зачем пытаться понять того, кто быть понятым не хочет? – Он наш друг как бы, – с такой неуверенностью, что Сатору бы сам не понял, друзья ли они. – Меня только не приплетай, он твой друг, я согласна максимум на коллегу. Молчание заполняется тихим стуком предметов, рассталяемых по стеклянным полкам новеньких шкафов. – Предлагаешь не обращать внимания? – Как будто первый год с ним знакома, ну правда, – она цокает языком. – Мы вряд ли добьёмся чего-то вразумительного. Захочет – сам расскажет. “Ха-ха, ну теперь точно нет”, – парирует внутренний монолог. Сатору не надеялся на понимание. Между ними пропасть, граничащая по размеру с океаном, разделяющим континенты. – Куда хочешь повесить рамки? На левую стену или над столом? – Ну не знаю, зачем они над столом? Стекло из-за лампы будет бликовать. – Ладно, давай исходить из того, что ты хочешь повесить первым. Или для начала разберём коробки. – Давай сделаем уже хоть что-нибудь, я домой хочу. И поесть бы очень не мешало. Хочешь, зайдём куда-нибудь? Сатору стоял и слушал болтовню по инерции, хотя не горел желанием здесь находиться. Они вряд ли когда-либо поймут, как он видит мир и почему именно так. Да, между ними пропасть, похожая на пропасть между биологическими видами. Но боже, как же это отвратительно звучит, прямо как… Ах да, точно, встреча где-то в пригороде. Небо сегодня время от времени рвалось на части зигзагами молний, с самого утра ливень замыливал взор, буря бушевала несколько часов и утихать не собиралась до самого захода солнца уж точно. Одна из вспышек расчертила тучи по горизонтали, будто разделив землю и небо окончательно. Молнии ветвились подобно венам на лодыжках и запястьях, такие же голубоватые, но только несут они, как правило, не жизнь, а разрушение. Хоть по всему городу и торчат хвосты громоотводов, это не спасает пригород. Да, молнии бьют в крыши, останавливаясь на полпути и никому не вредя. Останавливаются они и перед барьером колледжа, будто из уважения или чего-то ещё, бьют в незримый купол и утекают прочь. Барьер очень избирателен, пропускает дождь, снег, град, но только не молнию. Во дворе уже расползлись чёрные кляксы луж и потемнела каменная кладка, Вода змеилась по стенам, желобам и скатам крыш, и было в этом что-то… такое. Порыв ветра моментально прилепил высокий воротник к лицу и влез под пиджак, щекоча холодом наступающей осени. И даже так буря не смогла подпортить настроение. Кому? Тут человеку и промокнуть под дождём не страшно, и оказаться в переполненном транспорте, и потерять голову от цен на такси. Голову кружил только тот разговор. Не хочет быть понятым. А Сатору хотел? Может быть и хотел. Но ведь “хотеть” и “понимать” совершенно разные вещи. Тем более что понимание он нашёл у другого человека. Сугуру позвал его в, как он выразился, новое местечко, и без лишних предисловий скинул геометку. Судя по картам, там был глухой лес и электростанция неподалёку, и больше ничего. Как-то загадочно, особенно учитывая, что Сугуру предпочитал более цивильные, хоть и уединённые места. За семь лет они вдвоём побывали в бессчётном числе крошечных деревень и городков, повидали плеяду гостевых домов и хижин у моря, оценили значительную часть токийских отелей, разведали десятки локальных заведений, где посетителей чуть ли не в лицо запоминают. Были и людные места: фестивали, моллы, праздничные улицы. И каким-то чудом они ни разу за всё время не попались. Чувствуется какой-то подвох. А здесь просто так и совершенно новое место. Спрашивать напрямую абсолютно бесполезно, Сугуру до совершенства отточил свой навык увиливания от ответов и перевода любого разговора в одно лишь ему удобное русло. Иногда тот факт, что Сугуру подмял под себя целый культ, как-то совсем невовремя забывается. Да и в любом случае, тут точно нет пространства для разговоров, Сугуру захотел – Сугуру сделал. Он привык не получать отказов. Карты соврали. Наверное, в масштабах спутниковых снимков это совсем незначительно. Но, к несчастью всех составителей-перфекционистов, они упустили глубокое ущелье, с края которого лился скромный водопад, а практически на весу, частично вмонтированный в землю, красовался небольшой храм. Его хватит буквально на то, чтобы соорудить небольшой алтарь, и чтобы внутри смогли переночевать двое или трое путников, да и кроме стен и покатых крыш часовня предложить больше ничего не могла. Среди колонн мелькал силуэт, ровно такой же, что редко-редко мелькал в полотнах штор и блеске окон в его квартире – ровно тот же наклон, та же осанка, выправка и нетерпеливо бегающий взгляд. – Опаздываешь, – и это, увы, констатация, от которой бесполезно пытаться отмазаться. – Как и всегда. Сугуру бросает это едва повернув голову из-за плеча, лицом оставаясь стоять к обрыву. Под его ногами не меньше метров семидесяти, а то и ста, вполне хватит, чтобы разбиться. Сугуру ходит по краю, как скучающий ребёнок по дорожному бордюру, играет с опасностью, наигранно охает и делает вид, что падает. Сатору инстинктивно дёргается вперёд, вытягивая руки, хотя и знает, что это не более, чем спектакль, и что Сугуру слишком горд для такой глупой смерти. – Не думаю, что ты долго ждал. – Что тебе подсказало? – Ты смеёшься и не смотришь на меня с этой своей улыбочкой и взглядом, будто размажешь на месте, – худшее в злом Сугуру то, что он не злится вовне: он терпит, ведёт себя доброжелательно и ждёт момента, когда сможет обрушить весь свой гнев. А до того он просто полуулыбается, прячет руки в широких рукавах нижних рубашек под одеждой и, Сатору прекрасно знает, вцепляется в собственные предплечья пальцами до побелевших костяшек, лишь бы не сорваться раньше нужного. – Верно. Пять за наблюдательность. Или стой, у нас же стобалльная система? М, Сатору? Ах да, а ещё он никогда не перестанет стебаться над преподавательской должностью Сатору. Настолько, что несколько раз даже в шутку (или, может быть, и нет) требовал ролевую игру “давай сегодня я провинившийся ученик, а ты строгий сенсей, который меня накажет”. Так быстро затрещину Сугуру не получал даже в школе, и с тех пор настолько глубоко в тему не копал, хотя и язвить не перестал. – Зачем позвал сюда? – голос выходит холоднее, чем хотелось бы. – Я не могу просто хотеть с тобой повидаться? – шаг за шагом расстояние сокращается, Сатору чётче видит, что взгляд у Сугуру какой-то чрезмерно радостный. – И разве ты сам не хочешь, если пришёл? – Слушай, – устало выдыхает он, когда Сугуру уже кладёт ладони ему на плечи и скользит ими дальше, за спину. – Можем сегодня без игр этих тупых? Если правда что-то срочное, то говори, – а сам дотягивается пальцами до прохладной и влажной кожи щеки и еле ощутимо ведёт по линии челюсти. – Нет, ничего такого, – Сугуру чуть смешался и потерял нить собственного разговора, но быстро собрался и наклонился вперёд, завершая это недо-объятие. – Просто хотел увидеться. Сугуру уговаривает его сесть прямо на обрыве и сам приземляется рядом, скрестив ноги и перенеся вес на руки за спиной. Из-за ливня волосы у него топорщились больше обычного и выглядели прямо как после душа, липли к лицу, а Сугуру смешно бесился и пытался пригладить их как-то так, чтобы лежали как положено. Сейчас в нём будто видно было того, мелкого и ещё не пережёванного жизнью Сугуру. Он оставил свой костюм спокойного и бесстрастного лидера секты дома, и притащился сюда. Для него. Ха-ха, а Сатору это очень льстит. – Расскажешь что-нибудь? Ну, может, как там все? Как дела у Сёко? Сатору смотрит на открывающийся с обрыва пейзаж и хмыкает. Так всегда. Раз в пару месяцев они видятся, Сугуру расспрашивает про всякое, практически ничего не говорит о себе, хвастается своими девочками, а потом, ну, чаще всего, тащит в постель. Последний пункт опционально сменяется совместной охотой за какой-нибудь особенно отличившейся нечистью, посиделками в ресторане с неприличным счётом, совсем изредка – они просто остаются лежать на диване, свернувшись кое-как, и смотрят что-то из недавно вышедшего на экраны. Как-то до одури нормально. И потом Сугуру шутит, что ещё жив только потому, что спит со своим палачом, ага, как же. – На той неделе Сёко без кабинета осталась, прикинь, – говорит он это не собеседнику, а скорее густому туману, поднимающемуся над ущельем. – Один из мелких пока совсем плохо справляется и, мягко говоря, перестарался. Переборщил с потоком – и всё, минус целое крыло корпуса. Сегодня вот ей перетаскивали вещи в новый кабинет в медицинской части, а то как-то тупо было, что у неё медкабинет был в учебном корпусе. Ну и они там с ненаглядной наводят ей красоту, хотя там рядом морг, какая, блин, красота в морге. Пейзаж практически один в один похож на классическую живопись тушью по пергаменту, всё те же чёрно-серебристые подтёки и разводы в густом белом тумане, какие-то размытые общие очертания леса, тёмный поток воды, стремящийся в кляксу провала вниз, дна которого даже не видно, красные столбцы, поддерживающие своды и арки храма. Не хватает только чьей-то подписи в углу. После шторма в столице здесь как будто бы даже тихо, хотя дождь даже не собирался заканчиваться. Ну пусть тогда размывает пергамент дальше, почему нет. – Ха, что же это за пацан такой? – в глазах загорается блик интереса. – Его разведчики нашли после того, как дух нескольких его одноклассников прикончил. Я сначала подумал, что он просто свидетель, а потом понял, что дух к нему привязан. Знаешь, даже казалось, что чем-то он похож на тебя. – Я зданий в первые учебные дни не сносил. – Ага, зато на первых выездных миссиях ты отыгрался. И потом блевал всю дорогу до общаги. – Между прочим, я был менее проблемным, чем ты, – Сугуру едва вздёргивает бровь, но не потому что сердится. – Я на первый курс пришёл уже попробовав всё, что моя техника может. В отличие от… – Эй, ну что началось-то! Я потом всё догнал, компенсировал и перегнал. – Так вот, давай не будем отвлекаться, – Сугуру сложил ладони и указал ими на Сатору. – Пацан. – А, ну да. Короче нет, на тебя он не похож. У меня есть только догадка, как он себе этого духа заполучил, и то пока ноль подтверждений. Сугуру с интересом щурится, наклоняя голову чуть вперёд в нетерпении. – Полагаю, что его вполне себе могла проклясть его мёртвая подружка. Или, что хуже, наоборот.

***

Звонок верещит на всю квартиру. Может, его даже слышно на других этажах. Несмотря на весь игнор и попытки сделать вид, что дома никого нет, вопль этот не унимается, и кто бы то ни было, кто решил заявиться в такую рань, явно не бережёт свою жизнь и своё здоровье. По гостиной гуляет ледяной сквозняк от открытых окон, взлетают шторы и тюль, впуская внутрь тёпло-тоскливый свет фонарей с улицы. Можно подумать, что в квартире правда пусто. В какой-то момент звонок затихает, но зато неизвестный со всей дури долбит кулаком в дверь, будто звонка было недостаточно. Дверь распахивается. – Твою мать, ну вот что ты… – Сёко. Выглядит обеспокоенной и невыспавшейся сильнее, чем обычно. Голос её затихает почти до шёпота, хотя она точно собиралась кричать как можно больше и не стесняться в выражениях. – Что с тобой? Нормально себя чувствуешь? Что за глупый вопрос. – Ничего, чувствую себя прекраснее некуда, с чего ты вообще взяла… – Ты подсел? …в смысле? И, видимо поймав полный непонимания и раздражения взгляд, она продолжила, снизив свой пыл и объясняя мягко, как ребёнку. – Просто ну… Тебя очень давно не было, ты очень паршиво выглядишь и заявляешь, что чувствуешь себя прекраснее некуда. Наводит на определённые мысли. И… – её взгляд устало опускается с лица чуть ниже. – Оу, ты не один. Тогда я лучше пойду. Она подхватывает сумку и собирается устремиться прочь, но оборачивается и через плечо бросает. – Только у тебя будут проблемы. Полтора месяца отсутствия это даже для тебя слишком, Яга тебе такое не простит. И приходи, как будешь готов, я постараюсь помочь. Дверцы лифта за ней закрываются. Полтора месяца?

***

Сугуру смотрит вниз с таким интересом, будто бы сквозь туман и плотную серую завесу брызг воды можно что-то рассмотреть. В здешнем пейзаже есть какое-то особое очарование, жаль только, что очарование породнилось с жутким дискомфортом от влажности и рыскающих ветров. – Ты знаешь, что это за место? – его лицо приобретает загадочное выражение. Снова тянет в какую-то свою игру. – Милый храм посреди ничего? Понятия не имею. Его даже на картах нет. – В этом же и прелесть, нет? – Сугуру склоняет голову набок, сощуривает глаза, заискивающе улыбается, после чего снова оборачивается к обрыву. – Есть легенда, что в такие места приходили монахи и воины, утратившие свой смысл. Проводили тут пару дней в изоляции и раздумьях, после чего выхода было только два. Первый – обрести новый смысл и гармонию, оставить здесь символическое подношение и уйти. Второй же… – он пальцем в воздухе чертит траекторию полёта вниз и немного свистит. – Вот такой. Не самое плохое место для того, чтобы уйти. По крайней мере, здесь красиво. Сатору едва заметно для себя напрягся. Что-то в этом спокойно-беззаботном тоне его коробит. Сугуру удивительно спокойный в последнее время, ни от него, ни от его секты ничего не слышно, никаких инцидентов и странных стечений обстоятельств, просто затишье. К тому же Сугуру настоял на встрече и выбрал тихое и изолированное место. Что-то это… – К чему это ты? – он строго смотрит исподлобья. – Если ты мне сейчас заявишь, что собираешься прыгать, я тебя своими же руками поймаю, достану и вломлю просто за такие мысли. Взгляд напротив на долю секунды застывает в непонимании, потом чуть смягчается, а после Сугуру и вовсе рассыпается в заливистом смехе. Сатору только хмурится в ответ. – О нет, это не про меня, у меня ещё много дел, – он мечтательно смотрит куда-то в небо. – Мне просто нравится легенда. Есть и другие версии появления этого храма, и из них самая банальная – это эстетика. Но мне больше нравится что-то мрачное и философское. – Ты для этого меня позвал? Рассказать легенду? Это уже раздражает. – Ну… В том числе. Сатору ужасно бесит эта его взявшаяся из ниоткуда манера говорить загадками и намёками. Больше он только переживает, что Сугуру ляпнет что-то непоправимое. – Тогда говори. И он всё равно тянет. Дотрагивается своей ладонью до чужой, невесомо ведёт кончиками пальцев выше, перетекает касанием с предплечья на плечо, скользит вверх по шее и достигает щеки, которой касается так, будто кожа хрупкая и вот-вот рассыпется. – Зачем? Куда-то торопишься? Сатору ёрзает, но от прикосновения не бежит, напротив, льнёт и склоняет голову к плечу, как кот. – Мне некуда торопиться. – Ну вот, тогда зачем спешить? Просто наслаждайся шумом дождя и свежим воздухом, ничего этого в городе не будет. Сложно не потеряться в мягком и трепетном тоне голоса и атмосфере полного умиротворения. Сугуру придвигается ближе, дыханием щекочет кончики волос. – Закрой глаза.

***

Этот взгляд в зеркало – самое неприятное открытие, какое только можно сделать. Так, наверное, ощущается стать первооткрывателем смертельного заболевания, или первым, кто обнаружил существо настолько уродливое, что не поддаётся словесному описанию, никаких эпитетов достаточно не будет. Ещё вчера всё было не так. Не было этих глубоких впадин вокруг глаз, не торчали острыми углами кости, не виднелась синева вен на шее и висках, цветом кожа точно не была похожа на больничную простыню, не висела как на вешалке собственная одежда. И только россыпь синяков цветёт вокруг шеи и ключиц грязно-лиловым, как ожерелье из давно засохших цветов. На запястьях насыщенно-синим вспышки молний, и, если бы руки не дрожали, можно было бы спокойно видеть, как движется по сосудам кровь. Это страшно. Это ненормально. Люди не начинают выглядеть как живой труп за такое время. Время. Стрелки всех часов в доме стоят застывшие, показывая разное время. На улице темно. Точно поздний вечер. Или раннее утро? Точно не в характере Сатору было так резко впадать в панику. Первая же мысль – найти телефон, найти себе хоть какое-то место во времени и пространстве. Даже это выходит не с первого раза. Телефон лежит кирпичом экраном вниз, с еле заметной царапиной вдоль экрана и полностью разряженный. За спиной шуршит ветер. Но стоит обернуться – там ничего нет. Хотя бы зарядка в положенном ей месте, в ящике стола. Там же, где всегда лежали срочные и важные бумаги, пачка леденцов просто на всякий случай и- дневник -из которого выпотрошены все страницы. Никого нет.

***

– Ты перестанешь говорить ребусами? – Они тебя бесят? – Вообще-то да. – Отлично, потому что я хотел тебя побесить. Он смеётся чисто и беззаботно.

***

И от этого только страшнее.

***

– Хорошо. Я скажу. Только обещай не переубеждать меня.

***

Оживший экран телефона моргает набранными двумя процентами, после чего снова кратковременно гаснет. Загорается и подтверждает, что сегодня четырнадцатое апреля, завтра можно одеваться по-летнему, а времени сейчас семь часов вечера. Почему так темно?

***

– Ты и так прекрасно знаешь о моих целях и чего я бы хотел добиться. Просто пойми, это в том числе для твоего блага. Лет через пять-десять ты, возможно, даже скажешь мне спасибо. У меня есть кое-какой план, который поможет мне очень сильно продвинуться, просто, ну, прошу тебя, не мешай. Ты можешь решить, что я тебя предал, и будешь неправ. Можешь решить, что я поступаю ужасно, и снова будешь неправ. Это для нашего и для твоего в особенности блага. Потому что я тебя понимаю. И ты попробуй понять. Но если что-то пойдёт не так, помни. В моей смерти всегда есть смысл. Я доверю этот смысл тебе.

***

За окном не темно. Вполне ещё светло, как и бывает в апреле ранним вечером, хотя уличные фонари начинают загораться уже по привычке. Недавно прошёл приятный лёгкий дождь, который опустил завесу пыли над городом и позволил дышать спокойно. Но ведь только что была полная темнота? Взмах ресниц – и Сатору на кухне, скользит взглядом по верхней полке, цепляясь за отражение собственного лица в хромированных блестящих поверхностях. Оно такое искажённое, что выглядит более реальным, чем настоящее. Блики от яркого солнца на металле немного слепят глаза, совершенно серые в отражении. Как-то это странно, не узнавать собственные глаза. В руке стакан воды, и жидкость в горле ощущается чужеродно. Оно будто давным-давно пересохло и не может привыкнуть к иной субстанции. Но чувство приятное. На периферии зрения мелькает тень. Только тогда приходит осознание – он один. На календаре пятнадцатое апреля. Что-то не так.

***

– Обещаешь? – Конечно.

***

По спине пробегает страшный холод, не просто мурашки, а предчувствие конца. Если оно существует – то это оно. Холодное, колкое, размывает зрение и сужает все чувства до одного ощущения ладони на плече. – Сатору. Он вздрагивает и роняет стакан. Тот разлетается на части, рассыпаясь узором по кухонному полу. Сугуру – Сугуру? – движется быстро и выверенно, в мгновение оказывается вплотную, одной рукой удерживает на месте, прижимая к кухонной тумбе, другой контрастно-нежно скользит от плеча к щеке. Прикосновение вспарывает кожу в месте касания холодом. – Что ты… Почему?! Тебя не было только что! – Но я есть. – Нет-нет, невозможно, – хотелось бы кричать и вопить, но голоса хватает только на сипение и частое-частое дыхание. – Я был в квартире один. – Но ты не хотел быть один. И поэтому… – Поэтому… – вторит Сатору начиная понимать. – Я заберу тебя с собой. Поэтому он ничего не помнит. Поэтому он настолько истощён. Поэтому весь мир сузился до размеров одной квартиры. – Ты помнишь? Смутно. – Давай же, вспоминай. Всё как в тумане. – В тумане, говоришь? В где ещё был туман? Помнишь? Ты обещал. Так, нет. Какое ещё обещание? – Странно, что ты не помнишь. Мы с тобой связаны этим обещанием. Прости, Сугуру. – Немного поздно просить прощения, не находишь? Ты сделал это сам. Что я сделал? – Ну же, вспомни. Может, чтобы было проще, попробуем проговорить это с самого начала?

Сугуру не удерживает силой, но что-то держит на месте – страх, оцепенение, да чем ни назови, ужасно всё. Здесь бы защититься и спрятаться, уйти снова под защиту бесконечности, но не выходит. Здесь же было безопасно. Здесь не было ничего, что могло бы причинить боль, и это не мог быть Сугуру.

Вот оно что. Это мог быть не Сугуру. – Хоть бы проклял меня напоследок. Что бы ни происходило в этот момент в голове Сатору Годжо уже не имеет никакого значения. Всё пошло не так с самого начала, или, нет, даже раньше, чем начало. Всё просто было не так. Просто он предпочёл это забыть. Он просто сдаётся. Не выполняет обещание, данное ранее. Он просто уходит, оставляя Сугуру здесь, одного, улыбающегося и умирающего. Он понимает, что ждёт Сугуру и что ждёт их обоих. В конце концов, не этого ли он хочет? Сугуру тоскливо улыбается и принимает такой вариант. По крайней мере он рядом, даже если в такой извращённой форме. Её нужно просто приручить и не умереть в процессе. Ледяные руки успокаивающе гладят скулы большими пальцами, и это приносит боль. С этим можно работать. Юта же справился, верно? – Сугуру? В ответ внимательный острый взгляд, видящий насквозь. Сатору тоже начинает видеть, теперь уже по-настоящему: нечеловеческое, отталкивающее и пугающее естество, смотрящее на него знакомыми глазами. Даже если глаз больше двух. И внутри не оказывается ни капли сопротивления или отвращения, даже наоборот. Значит, все эти множества рук ему не привиделись. – Давай попробуем ещё раз. Существо урчит под прикосновением и сотрясается всем своим внушительным телом. – Прокляни меня снова.

И шестнадцатого апреля всё станет так, как было. Сугуру вернётся домой.

Всё будет в порядке.