Пора возвращаться домой

— Хоть бы проклял меня напоследок. Это хоть когда-нибудь закончится? Закончится ли вообще? Что у них обоих только в головах в этот момент? Сатору не может разобраться и в своей, что уж говорить о чужой. Он не понимает, как они оказались в этом месте, не понимает, как всё сюда привело. Столько звеньев цепи были бракованными, неправильными, слабыми и хлипкими, часть просто раскололась, часть исчезла, но вот они здесь, где цепь обрывается окончательно. Казнить кого-то — не самое приятное занятие. Сатору вряд ли когда-либо испытывал какие-то особые чувства к казням, всё-таки дело не слишком частое, да и руки марают в основном другие подчинённые. Тем более, что казнили самых ужасных и неисправимых — ему на них было глубоко наплевать. И уж тем более никогда не приходилось расправляться с кем-то, кто знаком и близок. Но всё же не может так оборваться? Нет, он не может умереть. Это же тот самый Сугуру, который поучал его морали, который останавливал от совсем уж безрассудных поступков, который всегда был голосом разума и моральным компасом, ориентиром, на который нужно равняться. Даже после всего сделанного он мог бы раскаяться, а Сатору бы что-нибудь придумал, да хоть бы заключение у старейшин выпросил под свою ответственность, но не казнь. Нынешний Сугуру опасен, это понятно каждому, кто застал сегодняшний день. Но он же наверняка в душе всё тот же пацан с обострённым чувством справедливости, да? Пожалуйста, пусть это будет так. Пожалуйста, вот бы всё это время он думал совершенно об ином. Вот бы он просто думал о мире, где они смогут не рисковать своей головой каждый день. Он просто не может умереть.

***

Несмотря на бессонную ночь, это утро буквально лучшее, что случалось и в его жизни, и в мироздании в принципе. Виноваты в этом янтарно-розовый рассвет, морской бриз, врывающийся на балкон и сопящий рядом Сугуру. Обещал просидеть вместе до утра, но всё равно вырубился прямо в кресле, ещё и настолько крепко, что не проснулся, пока Сатору перетаскивал его на кровать. Ну и Сатору почувствовал себя настоящим джентльменом, наверное, второй раз в жизни: поднял на руки, отнёс на кровать, накрыл одеялом, поцеловал в лоб и старательно подавил желание улечься рядом. Но было бы так хорошо! Тем более когда, кажется, не осталось никакой неловкости, потому что всё самое неловкое уже пройдено. Теперь, наверное, нужно обсудить это?.. Хотя что тут обсуждать вообще, Сатору нравится Сугуру, Сугуру нравится Сатору, всё предельно просто, никаких слов не надо, всё и так прекрасно понятно. Как минимум, действия были вполне себе красноречивыми. В итоге утро Сатору встретил сидя на балконе, наблюдая за приходящими волнами и глупо улыбаясь самому себе. Даже несмотря на стресс, на усталость, на сложность текущего задания, он всё равно чувствовал себя счастливым — и собой, а не одарённым магом, будущим главой клана, надеждой всего мира или кем-то там ещё. Он — просто он, Сатору, который вчера вечером дурачился, скалился во все тридцать два и был близок со своим Сугуру так, как никогда раньше. А Сугуру — не только лучший друг, но теперь, видимо, ещё и возлюбленный, лучше которого в мире просто нет, потому что он один такой уникальный, понимающий, видит в нём придурковатого подростка с претензиями на величие и тотальным одиночеством в душе и, блин, принимает его таким. Глаза сами собой закрываются, а щёки теплеют, стоит только вспомнить тяжёлые протяжные вздохи, цепляющиеся руки на плечах, ощущение кожи к коже, без преграды в виде одежды, поцелуи вперемешку с шёпотом и неосторожную болезненную хватку в волосах. Сугуру, чёрт, Сугуру. Всё внутри затапливает тёплыми переливающимися и искрящимися чувствами — настолько прекрасными, что аж противно. Когда они вернутся обратно, они просто обязаны сходить куда-нибудь, теперь уже в качестве пары — в голове не укладывается. Виновник всего творящегося на душе и на лице у Сатору Годжо выполз на балкон часом позже, когда солнце уже вовсю светило и грело, а ветер с моря подуспокоился. Он завернулся в кокон из одеяла с головы до голени — длины больше не хватало — и вид у него был сонный, помятый и нелепый. Волосы он снова так и не расчесал, а уснул во вчерашней слегка сырой рубашке, которую Сатору снять не додумался. — Доброе утро, — бросает он, обернувшись через плечо, и усмехается. — Ну и каково спать, пока другие работают? — Завали, — бормочет Сугуру и ладонью отворачивает лицо Сатору от себя, пока тот смеётся. — Мог бы просто сказать «доброе утро, Сатору», — картинно дуется и отпихивает от себя чужую руку. — Доброе, — Сугуру ещё не проснулся толком, а уже закатывает глаза. — Ты меня, что ли, на кровать перетащил? — и, получив в ответ кивок гордо задранной головы, вздыхает. — Ну и нахрена? — Потому что, как я и говорил, хоть кто-то из нас должен выспаться и быть в порядке в ближайшие сутки. Лично я собираюсь спать минимум два дня потом. Только сначала разберёмся со всем этим вот. — Только сначала разберёмся, — зеркалит Сугуру и трёт глаза. Он такой… такой. Сонный, тормозящий, со следом от подушки на правой щеке, но такой близкий и родной. Лучше бы не было никакого задания и они были бы здесь просто так, просто потому что захотели. Но это позже. Это обязательно будет позже. Для начала нужно вернуться. Сатору пообещал себе, что после всей этой эпопеи сразу же позовёт Сугуру на свиданку — первую, вторую, третью, — и увеличит количество совместного досуга вдвое, откажется возвращаться к себе в комнату, возможно, переедет насовсем, будет саботировать любые одиночные миссии Сугуру и в целом от него не отлипнет. В прямом смысле. У него было достаточно времени этой ночью чтобы подумать, что этакое он бы хотел вместе с Сугуру сделать. Для начала, вылизать и зацеловать с ног до головы, потом — повторить вчерашний вечер, а потом — всё, что сам Сугуру захочет. Пусть делает с ним всё, что ему захочется, хоть душит, хоть кусает, хоть доводит до беспамятства и изнеможения во всех возможных позах. Воображение охотно подбрасывало вероятные будущие вечера, и как же жаль, что их всеми силами воли и всеми магическими способностями нельзя было приблизить. — Чё с лицом, инсульт? — недовольно бурчит Сугуру и кутается в одеяло усерднее. На улице, конечно, значительно холоднее, чем в тёплой комнате. — Эй! Думал я просто. — Немедленно прекрати, тебе не идёт, — и Сугуру скрывается за балконной дверью, показательно шмыгнув носом. — Открывать дверь под утро было не обязательно. — А, прости, забыл, что ты тут самый чувствительный к холоду и заболеваешь от сквозняка. — Я мёрзну, страдаю, а он язвит, значит, — Сугуру материализуется за спиной снова, но уже чуть более ехидный и бодрый, чем ещё секунду назад. Втянулся в игру. Ну хорошо. — Да, и что? Тут не я строю из себя умирающего. Грязный трюк. Сугуру всегда на такое ведётся. Да Сатору тоже ничем не лучше — в этом плане он хуже ребёнка, которого поманили конфеткой. Гордость промолчать не даст. Сатору оборачивается лицом к Сугуру, с вызовом смотрит ему в глаза, а Сугуру же, в свою очередь, почему-то расслаблен. Ни привычной складки между бровей, ни осуждающего взгляда сверху вниз, ничего. Настораживает. А потом берёт и наклоняется, опускает руку на бок Сатору, задирает фуболку, медленно ведёт выше, до самых ключиц, останавливает ладонь на ямке и едва заметно царапает. И склоняется над ухом, намеренно сильно выдыхает и шепчет на грани слышимости. — Делай с этим что хочешь. И также быстро исчезает быстрыми шагами босых ступней по полу комнаты. Нет, ну это точно запрещённый приём. Сатору в ужасе. Сердце останавливается, дыхание тоже, мозги коротит, да всё, блин, коротит. А Сугуру, чертила, ещё и с каменным лицом всё это проделал! Ну вот же ж дебил! Похоже, познал какую-то степень бесстыдства, до которой Сатору теперь экстренно нужно расти самому. Отмирает он через бесконечно долгие секунды три, так и сидит с задранной футболкой, кипит и плавится, разве что пар из ушей не идёт. — Какого хера, Сугуру?! — вырывается из горла с надрывом и истеричными нотками. И сам уже бежит в комнату, останавливает его у стенки и с усилием трясёт за плечи, как игрушку или манекен. — Тебе нормально? Стыд у тебя хоть остался ещё?! Сугуру, который всё-таки проснулся и стал походить на себя обычного, а не на энергосберегающую версию, вжимает голову в плечи и жмурит глаза. — Честно? Я чуть не сдох от стыда. Да нет, никакой он не бесстыжий в крайней степени, просто дурак, такой же, как и всегда. И Сатору ловит себя на том, что от этого ответа в груди теплеет ещё сильнее, хотя куда ещё-то. И он смеётся, тихо и себе под нос. А Сугуру смотрит испуганно и, неловко покашливая, смеётся тоже, в унисон, и всё на своих местах. Это тепло и невероятное количество блестящего и искрящегося требует выхода, и он наклоняется, тянется ниже, прикрывает глаза и… — Фу, блять! Отпрыгивает на полшага назад. — Ну ты долбоёб, каких свет не видел, — воздаёт к потолку глаза Сугуру. — Я только проснулся, до ванной ещё не дошёл, а ты уже лизаться лезешь. Кто тут ещё «фу, блять»? И оба замирают на долю секунды и смеются. Ну да, может быть, нежности и хочется, только мозги напрягать не хочется сильнее — как тут додуматься до банальной чистки зубов и личной гигиены. — Тогда я жду. — Чего ты ждёшь? — Тебя после ванной. — Нам скоро надо в аэропорт. — Пять минут жалко? Сугуру колеблется, мечет взгляд из стороны в сторону, глубоко вздыхает, опустив плечи, и сдаётся. В ответ дарит небольшую улыбку и скрывается за дверью. Нет, они не такие уж и разные. И это очень хорошо.

***

Увы, зачастую мечтам суждено разбиться о суровую реальность. Реальность мрачнее некуда, без радуги и беспечного счастья, лишь с изредка блещущими искрами мимолётной радости. В этой реальности лето душит жарой и влажностью, дожди идут целыми днями, а потом дождь сменяется на солнце, воздух превращается в раскалённую магму и норовит влиться в лёгкие каждому, кто сунет нос на улицу. Сатору лежал у себя в комнате на полу, пытаясь хоть как-то охладиться. Ошибкой было открывать створку окна — с улицы потянуло жарой только сильнее, а всё вокруг покрылось едва ощутимым слоем капель. Вот бы получалось контролировать бесконечность так, чтобы она защищала ещё и от температуры… Хотя он и так в этом преуспел за последние месяцы. Август сейчас не давал дышать, июль подарил множество возможностей проявить себя, в июне Сатору впервые отправили на задание одного, а весь май почти что выпал из памяти. Этот май… Тёплый. Казался таковым, тёплым, родным, вечным. Самым близким и таким невероятно счастливым. Времена меняются. Лежать на кровати сложно — ткань впитывает влагу намного лучше, касаться её попросту противно, да и потеть лишний раз, а потом снова идти в душ ой как не хочется. Завтра снова выдвигаться на задание — далеко, в чужие незнакомые края, совершенно одному и без поддержки. Яга говорит, что он и один справится. И все вопросы почему с ним не едет Сугуру как минимум игнорируются, как максимум обрываются резким «неужели сам не понимаешь?». Нет, не понимает. Сугуру много времени стал проводить у себя, а со стороны его окна часто доносится запах сигарет. Он молчит больше обычного, почти всё свободное время читает, всё чаще отказывается выходить в город. Он до преступного редко улыбается и смеётся, и от этого сердце у Сатору болит — он просто обожает его смех и улыбку. Он рад чаще всего тогда, когда они завершают работу вместе, дают друг другу пять и дурачатся, только вот после возвращения в общажные комнаты он опять замыкается, говорит, что очень устал, и что пойдёт спать пораньше. Не каждый день, но это повторяется заметно чаще, чем раньше. А ещё он чаще лезет обниматься без лишних слов. Просто утыкается лицом в грудь и лежит, дышит и изредка так и засыпает. Он чаще касается шеи, точки чуть ниже солнечного сплетения, как будто проверяет, всё ли в порядке, осматривает едва оставшийся светлый шрам, а потом всё так же без слов целует, прижимается ближе и буквально тает. Сатору очень любит такие моменты. Он постоянно повторяет, что с ним всё в порядке, что всё в прошлом, что они такие невероятные вдвоём и что дальше будет только лучше. Сугуру улыбается. Свой же перекрёстный шрам на груди он терпеть не может, всё реже носит что-то открытое, избавился почти от всех маек, отворачивается в открытых душевых. Сатору настаивает, что это не признак слабости, а очень даже наоборот. Они остались живы несмотря ни на что. «Я жив только из-за потенциального вреда от техники. Всё». Где-то за скобками остаётся то, что они живы несмотря ни на что, в отличие от… Сатору предпочитает не думать об этом. Он очень плохо помнит этот май. Всё это время он компенсирует тишину и болтает за двоих — Сугуру это устраивает. Иногда у него попросту нет сил на разговоры, но послушать он не против, поэтому он лежит, смотрит внимательно, вертит что-нибудь в руках, либо перебирает прядки волос, не важно, свои или чужие белоснежные, обозначает своё присутствие и внимание короткими «да» и «угу», тихо смеётся, вставляет шутки невпопад. Совсем уж редко его настроение качает из стороны в сторону настолько, что он уходит к себе в комнату и просит не беспокоить, иначе он сорвётся. Сатору это не нравится, ему надо прилипать к Сугуру двадцать четыре на семь, но он смиряется. Если его об этом просят — он послушается. Сам Сатору становится чуть покладистее и вдумчивее. Нет, он всё ещё заносчивый самодовольный гад, просто теперь он понимает, что смерть реальнее некуда и что голову надо включать не только для использования бесконечности. Даже напротив, всё произошедшее подтолкнуло его стараться больше и быть лучше, чтобы в случае чего не облажаться настолько же, как он облажался сейчас. Он с детства привык к тому, что люди вокруг него умирают — пара человек из бесчисленного множества родственников сгинули в особо опасные времена, но они были слабаками, ничего не умели, были, в общем-то, никем. Но вероятность безвременной кончины очередного троюродного брата или дяди — это одно, на это плевать, а перспектива того, что погибнуть может Гето и из-за его собственного, Годжо, косяка — совершенно другое. Даже ставить в одно предложение «Сугуру» и «смерть» страшно, заставляет дёрнуть плечами и коробит до глубины души. Но страх всё равно поселяется где-то внутри, находит себе уютное место и существует под сердцем подобно колбе с ядом: одно неверное движение и всему конец. Август вышел отвратительным, сырым, душным и надоедливым. Сатору хотел бы, чтобы всё было совсем иначе. Они даже не успели съездить с Сугуру на море, и, пускай время до конца лета всё ещё есть, нет никаких гарантий, что все оставшиеся дни без дождя они не проведут порознь на разных концах префектуры, а то и страны. От этого осознания так противно, что Сатору находит в себе силы подняться с пола, склониться над кроватью и дважды постучать по стене чуть выше изголовья, привычка эта у них никуда не делась. И, лишь услышав ответный стук, он идёт в коридор, чувствуя, как затекли конечности без движения. Кончики пальцев едва ощутимо колет сотнями игл, когда он открывает соседнюю дверь и видит, что Сугуру тоже сидит с распахнутым настежь окном и страдает от духоты и влажности. Вид у него такой побитый и уставший, что в голове что-то щёлкает, и Сатору в два широких шага оказывается рядом, плюхается на пол (и больно стукается коленкой об корпус кровати) и устраивается напротив. — Привет. — Привет, — Сугуру устало улыбается и сразу же тянется к влажным, но всё ещё торчащим в стороны вихрам на чужой дурной голове. — Я соскучился, — жара так выматывает, что нет сил заискивать и дразниться, как обычно, так что он просто честно выпаливает своё признание и падает на коленки к Сугуру. — Я тоже соскучился, — но тон тут же грустнеет. — Ты же завтра уезжаешь, да? — Да, но, — он запинается, чтобы повернуться лицом вверх. — Я сделаю всё настолько быстро, насколько смогу. Они молчат. Только капли барабанят по карнизу. — На выходных должно быть солнечно, — начинает Сатору. — Хочешь, сходим на пляж? — А ты успеешь к выходным? — Успею, — уверенно выпаливает он, поднимая голову настолько резко, что шея хрустит. — Там делов-то на день или два. Обещаю, что вернусь сразу же, как закончу. — Обещаешь, значит, — Сугуру чуть оживляется и выныривает из беспросветной тоски и уныния. — Ну, за язык тебя никто не тянул. Сатору усмехается и загадочно-соблазнительно приподнимает брови. — А ты потяни. — Дебил, — но кончики ушей у него всё равно краснеют. — Пойдём лучше на веранду, я не могу уже в комнате сидеть. — Да-а, точно, давай так, чтобы все видели, — Сатору получает в ответ лёгкий пинок, а рот его закрывают рукой, лишь бы оттуда не вылетело чего похуже. Он реакцией доволен на все сто, картина такая, хоть красками пиши. Сугуру тянет его за собой, тащит на веранду, где, вполне предсказуемо, жарко, но хотя бы немного свежее, чем в общежитии. Сатору ждёт, когда на улице станет возможно существовать, а лучше сразу позднюю осень. У него в голове рисуются образы того, как они с Сугуру могли бы поехать любоваться красными клёнами, как можно было бы вместе гулять, изредка цепляя руки друг друга, с какой любовью он бы смотрел на Сугуру (ну, насколько можно представить это со стороны) и, может, сказал бы ему что-нибудь глупое. Ну, то есть, совсем глупое. Он убеждает себя в том, что в этом нет никакой нужды — они оба прекрасно всё чувствуют. Сидя на веранде, они смотрят на льющий стеной дождь, то затихающий, то снова усиливающийся. Прямо как в тропиках. Сугуру роняет голову на плечо Сатору и жмётся ближе, кладёт ладонь на бедро, соприкасается теснее. От него жарко. Это приятно. Приятнее, чем самому лежать и обтекать потом в собственной кровати. — Ты поедешь со мной на следующее задание? — А? — Сугуру удивлённо поднимает голову, как будто совсем ничего не понимает. — Нас стали редко назначать вдвоём, почему тебя не берут? Мы же с тобой это самое, лучше нас никого нет. — Ну… Ты и один очень хорош, Сатору, — тот вместо ответа хмурится. — Что такое? — Не говори так, — звучит он очень обиженно, задели за самое живое и нежное. — Мы с тобой же в комплекте идём, мы же, ну, — и он запинается, потому что кроме «пара» и «партнёры» в голову ничего не приходит, а говорить это всё вслух тревожно. — Мы всегда вместе работали. Сугуру отводит глаза в сторону. Лицо у него серое и грустное, Сатору улавливает, как руки того едва заметно тянутся к карманам, очевидно, за сигаретами, но останавливаются на полпути. — Времена могут меняться. — И что это значит? — То что я… Сугуру открывает было рот, чтобы что-то сказать, но так же быстро и закрывает, хмурится, трёт переносицу, берёт паузу и шумно вздыхает. Молчит чересчур долго. Дождь становится громче его дыхания. — Прости, не знаю, что на меня нашло, — отмахивается сам от себя он и снова кладёт голову на плечо. — Конечно, поеду. Побудем вместе. Уголки губ сами собой ползут вверх. — Ты не пожалеешь! Серьёзно, там классный маленький город, у нас там гостевой дом будет, прикинь, закончим задание по-быстрому, сможем прогуляться, полетать, да хоть в комнате лежать! — Сатору, дракона больше нет, так что не полетаем точно. Он моментально захлопывается и чувствует болючий укол вины прямо в самое сердце. Из головы вылетело. — Всё в порядке, ты не обязан помнить, — Сугуру поворачивается и утыкается носом в шею, едва ощутимо касается губами и дыханием. — Просто отдохнём в оставшееся время. — Займёмся тем, чем захочешь, я не буду настаивать, — твою же мать, ну как можно было ляпнуть что-то про полёты. Перед глазами сразу же обрывки мая и такие же обрывки криков, Сугуру в ужасе, он сам ничего не чувствует, кроме веса тела на своих руках. Они ни разу об этом не говорили за прошедшие почти что три месяца. А нужно ли вообще? Сатору без понятия, что сказать. Он виноват, что не удержал угрозу в своих руках, виноват, что не справился, позволил до себя добраться, несмотря на бесконечность, злится, что задыхался и умирал в грязи и луже крови, кое-как выбрался оттуда, откуда не выбираются, виноват, что дал Сугуру чуть не погибнуть, не может простить себе, что он в принципе пострадал, зол, что всё так сложилось. Иногда жалеет, что послушал Сугуру и не убил всех на месте. Он правда больше ничего не чувствует. Совсем. Пальцами щёлкнуть или отнять чью-то жизнь — никакой разницы, ноль эмоций. Он просто двигается дальше. А вот Сугуру, кажется, так и остался где-то там. Или это просто его способ делать что-то? Может, ему просто нужно время? — Я бы занялся тобой, — шепчет он и отворачивается прочь. Только щёки вспыхивают алым. Не у него одного. — А? Сатору продолжает сидеть с очень глупым и испуганным лицом, красный похуже тех самых клёнов, на которые он хотел смотреть осенью. Повисает перебитая ливнем долгая пауза. — Х-хорошо, — выходит как будто излишне неуверенно, так что вслед идёт. — Мне нравится твоё предложение. — Тогда договорились, — Сугуру встаёт с места и протягивает руку для помощи. — Только с тебя спарринг, я никуда не выезжал почти месяц. Сатору хватается за поданную ему руку. Месяц? Должно быть, Сугуру правда нужно отвлечься и лучше его со всем этим не трогать. Сатору обещает себе (и ему), что не скажет ни слова об этом мае до тех пор, пока Сугуру не будет готов или не попросит сам.

***

Весь июнь проходит как в тумане. Может, даже буквально. Совсем не спится, днями, ночами, целыми неделями, зато можно созерцать росу и тонкий утренний туман часа в четыре, смотреть на рассвет и пытаться очистить голову от ненужного. С недавних пор спать больше шести часов у Сатору физически перестало получаться: ему больше не нужен такой же тщательный отдых, он сам себя подлатает в случае чего. Освободившееся время забить совсем нечем, вот и приходится созерцать. Ему совершенно не нравится созерцать. Ему сложновато долго сидеть на одном месте, а тем более в тишине. Прошло три недели с… происшествия, и за всё это время он вообще ничего не почувствовал. Да, было тяжело, опасно, адреналин бил прямо в голову, но сейчас как будто бы ничего не произошло. Было и было. Нет смысла жалеть и грустить — исхода он всё равно не изменит. — Дайте мне работу, — выдёргивает он Ягу-сенсея в коридоре примерно за час до предполагаемого начала занятий, которых всё равно нет. Яга смотрит на него, как на неразумного ребёнка. — Мы специально на месяц отменили и перенесли ваши уроки, а на задания посылаем кого-нибудь другого, чтобы вы пришли в себя, — говорит он с интонацией «это всем известно», даже произносит чуть медленнее своего обычного темпа речи. Сатору закатывает глаза. — Мне всё равно, я хочу что-то делать. Яга молчит. Наверняка был бы не против побиться об стенку головой. — И ты пойдёшь на это один? — Нет, с Сугуру. — Не пойдёшь ты с Сугуру. — Почему? — Неужели сам не понимаешь? — тут учитель не выдерживает и прикрывает лицо ладонью. — То, что шило есть у тебя, не значит, что оно есть у всех остальных. Сатору закатывает глаза повторно. Хотел бы сделать полный оборот. — Нет, не понимаю. Отправьте нас куда-нибудь. — Только тебя одного. Никаких препирательств и разговоров об этом. — Но… — Никаких «но», — учитель не зол, скорее просто устал и не выдерживает такой дурости. Он выдерживает паузу, отворачивается и говорит скорее самому себе. — Только если ты отделишься, пути назад уже не будет. — А? — Подумай над тем, готов ли ты справляться в одиночку. Яга ставит точку в разговоре своим уходом. Сатору искренне, блять, не понимает, к чему все эти высокопарные пассажи о каком-то там разделении. Они же с Сугуру как-то существовали пятнадцать лет до того, как повстречались друг с другом — вот и сейчас они спокойно побудут по отдельности пару недель, а затем будут работать вместе так, будто ничего и не было! Великолепный же план, всё должно работать безупречно! Безупречность плана рушится уже о факт того, что дверь в комнату Сугуру заперта на ключ. Что? Сатору заходит со стороны веранды и заглядывает в окно — в комнате убрано, пусто и совсем никого нет. Какого… Он наглухо игнорирует тот факт, что на часах восемь утра, достаёт телефон из кармана и заученными движениями набирает номер Сугуру. К чему вот это всё вообще происходит? Ещё и отвечает только со второго раза. — И тебе доброе утро. Голос заспанный и недовольный. — Какого хера, Сугуру? Где тебя носит?! — контроль громкости голоса испаряется, наверняка от этого крика в телефон проснулась половина общежития. В ответ только слышимый разочарованный вздох. — Я у родителей. Сатору цепенеет. — Ты же терпеть не можешь ездить к родителям, — голос сам собой падает едва ли не до шёпота, от таких финтов горло неприятно дерёт. — Почему ты… Почему мне не сказал? Не предупредил? Тебя заставили? Почему ты согласился вообще, мы могли бы просто… — Сатору, — решительно обрывают его. — Я сам захотел. Все факты путаются в голове, зрачки лихорадочно бегают по перилам веранды из стороны в сторону. — Ты ненавидишь это место, ты сам говорил, как тебе там тяжело. — Времена меняются, — тон робкий и неуверенный. — Мне нужно. Я вернусь к выходным, просто нужно было сменить обстановку. Сатору неверяще замолкает. Руки бессильно опускаются. — Я перезвоню тебе днём. Прости. Под звук коротких гудков Сатору отодвигает створку окна чужой комнаты — к счастью, оказывается не заперто, — и, не пытаясь разогнать туман в голове, падает на кровать Сугуру лицом вниз. Чёрт, пахнет. Мята, цветочный кондиционер, чистота. Если бы слёзы имели запах, то могло бы пахнуть ещё и слезами. Всё в порядке. Всё в порядке. Всё будет в порядке. Это же только до выходных.

***

Утро выходных бьёт под дых. В квартире холодно, как и бывает обычно по утрам, едва светит холодное февральское солнце, то и дело скрываясь за облаками. Тело прошибает судорогой как от удара током, конечности ледяные, но тут ничего необычного. Необычно то, что другая пара прохладных рук обвивает Сатору поперёк груди, вцепляясь как в последний раз. — Уже проснулся? Рановато ты. Мысли медленно приходят в порядок, расставляя всё по местам. Вокруг — квартира, всё как обычно, сегодня суббота, по ощущениям часов семь, а в кровати Сугуру. Вернувшийся из ниоткуда Сугуру, за всю прошедшую почти что неделю так и не рассказавший ничего внятного о том, как же он смог выжить. Сатору мог только догадываться и строить предположения. — Спроси что полегче, — он сонно моргает и подавляет зевок. — А ты какого хрена не спишь? — Не спится. Сугуру пододвигается ближе и кладёт голову на плечо. — Тем более, ты рядом. Как я могу спать? Годжо, мать твою, Сатору, тебе двадцать восемь лет, почему у тебя всё ещё бабочки в животе от такой банальности? Допустим, лет в шестнадцать это было бы оправдано, но сейчас… — Я скучал. Приступ смущения прячется за усмешкой. — За ночь соскучился? — Перестань, Сатору, — старый добрый тычок под рёбра, только вот сейчас это, блин, действительно больно. — Ты понял, о чём я. — Не, не понял, — и тут он сам уже не уверен, правда ли он не понимает или просто играет в дурачка ради образа. — Подумай получше, — гласные тянутся, поддерживая эту не имеющую никакого смысла игру. Сатору кое-как разворачивается в кольце обвивших его рук и оказываются нос к носу. Оба очень холодные. Надо бы закрывать окно на ночь. Глаза сталкиваются с глазами — взгляд у Сугуру потускневший и даже как будто бы стеклянный, Сатору не винит его в этом с учётом всех обстоятельств последних двух месяцев. — Так теплее? — выдыхает в чужое лицо. — Ненавижу лизаться с утра, ты же должен помнить, — Сугуру закатывает глаза и самую малость отворачивает голову. — Так всё-таки я правильно понял, о чём ты. — И прикидывался дебилом, да. — Я не прикидывался! — Да, потому что ты и правда дебил, — Сугуру даже немного теплеет. Будто и не было всех этих двенадцати лет, будто всё по-старому, будто Сугуру никуда не уходил. Дважды. — Эй! Я в ванную. — С этого стоило бы и начать, — холодный кончик носа утыкается в место между плечом и шеей, вниз по спине бегут мурашки. Сатору хочется представлять, что так было всегда. Что они с Сугуру вместе по-настоящему, делят одну квартиру, делят быт и жизнь. Что они каждый день спят в одной кровати, а на выходных не хотят вылезать до последнего, закутываясь в одеяла сильнее и хихикая от глупостей. Может, отпустить все терзающие непростые вопросы хотя бы ненамного? Дать себе пожить в этой иллюзии хотя бы день? — Сугуру, — он слегка отодвигает его от себя, на достаточное расстояние, чтобы суметь заглянуть в глаза. — Я был бы не против заняться тобой. Глаза его распахиваются. Но он не краснеет, как это было раньше. Раньше он краснел весь, кожа покрывалась густым и алым, становилась горячей на ощупь и ещё долгое время отказывалась остывать. Сатору жутко скучает по тем дням. — Но только если не против ты. Через всю комнату пролетает порыв ветра, шевелит занавески и непослушные волосы. — Хорошо.

***

Время тянется ужасно долго как назло именно тогда, когда хочется его поторопить. Четыре дня ощущаются минимум как неделя, а то и все две, солнце клонится к горизонту со скоростью тающего льда, в здешней глубинке всё раздражающе медленно, люди даже говорят, растягивая гласные намного сильнее обычного. Сатору бесится. Сатору задолбался. Он вот-вот взорвётся от малейшей мелочи в этой глуши, по ошибке получившей статус города. Злит тут абсолютно всё, начиная от факта, что сюда не попасть никак кроме четырёх электричек, автобуса и часа тряски в машине и заканчивая тем, что люди тут до тошноты гостеприимные и совершенно не уважают его личное время. Он пару раз чуть не срывается на то, чтобы заорать в лицо местной старушке «Да ты хоть знаешь, кто я такой?». Сдерживается — она ведь всё равно не знает, ей глубоко плевать на тёрки магического мира, её волнуют лишь внуки и дожди, грозящие смыть весь сад. По вечерам, лёжа в прохладной комнате гостевого домика, Сатору думает, каково было бы быть с Сугуру, ну… всегда? Он понятия не имеет, как люди мечтают обо всяком таком вот. Это ж всё второ- если не третьестепенное: после статуса, дара, обязательств, чести семьи и служения во имя процветания человечества. Сатору категорически не согласен. Он молодой и упёртый, местами тупой как пробка, и ему в данный момент намного важнее подержаться с мальчиком за ручки, чем класть свою жизнь на алтарь величия и благородства. Ох ты ж блять. Подержаться с мальчиком за ручки. Когда местные в очередной раз настоятельно просят познакомиться с внучками-дочерьми-сёстрами, Сатору едва сдерживается от того, чтобы кому-нибудь врезать. Находиться тут с каждым днём хочется всё меньше. В идеале задание должно было занять полтора дня, по реалистичным меркам — чуть больше трёх дней, на деле — подходил к вечеру четвёртый день. Сатору хотел биться головой об стенку. Местные, несмотря на всю свою болтливость, очень-очень мало говорят по сути, как будто пытаются увести от сути как можно дальше. Сатору гадает, это они тупые или всё-таки он. Ему нужен взгляд со стороны. Сугуру отвечает удивительно быстро, хотя время и близится к полуночи. — Чего не спим? — Но ты же мне сам позвонил, нет? — слух улавливает привычную добрую усмешку. — Так что у меня к тебе аналогичный вопрос. — Да просто без тебя хреново, вот и всё. Сатору жалеет, что не может видеть Сугуру и его пылающие щёки прямо сейчас. А ещё он поражается сам себе, признаться в чувствах словами он, значит, не может, а нести всякую смущающую чушь — всегда пожалуйста. — Перестань, — по помехам слышно, как Сугуру прикрывает динамик рукой. — Но да, без тебя тоже очень грустно. Когда вернёшься? — Как только разберусь с местными идиотами. Они мне больше своих девок рекламировали, чем говорили что-то по делу. Не делают ещё нихрена весь день, только чай пьют и на верандах сидят. И мне работать мешают. — Ты источник не обнаружил? — Не-а, что-то вроде есть, а вроде не особо, — он вздыхает и с силой трёт переносицу. — Вот и хочу понять, я слепой или тупой. — Ну не слепой ты это точно, а вот за тупого не ручаюсь. Вместо протеста Сатору с умным видом кивает. — Ну не может же быть, что совсем никаких следов нет. — Не может. Значит либо оно хорошо прячется, либо ты что-то упускаешь. — И что более вероятно? Ещё хоть день тут и я на стенку полезу, я тебе говорю! В дверь раздаётся стук хозяйки дома — в правилах для гостей написано, что после десяти шуметь нельзя. Сатору мгновенно затыкается и с головой влезает под одеяло, как будто это как-то поможет. — Тупые блять, — агрессивно шепчет он под одеялом. — Говорить уже нельзя после десяти вечера. Сугуру смеётся. Так приятно и по-домашнему. Как будто между ними не семь часов езды. Сатору укладывается набок, кладёт телефон рядом на подушку и привычно обнимает себя руками, как когда очень холодно. — Ты же обещал справиться за два дня, разве нет? — конечно он это не серьёзно, слышно, как он улыбается, но Сатору всё равно дуется. — Ну было дело. Откуда я мог знать, что тут всё так медленно и уныло, даже проклятия у них тут унылые. Прям как жители. Он замирает. — Погоди-ка. Картинка в голове потихоньку формируется во что-то понятное. — Они же могут принимать человеческую форму? Скажи мне как спец. — Эм… Могут. — А на разум влиять могут? — Тоже могут. — У меня мысль, — говорит он, отодвинув одеяло в сторону и оглядываясь, будто кто-то может наблюдать. Тут только он и бесплотный голос Сугуру из динамика, даже хозяйка, кажется, ушла спать. — Может, они тут не просто так все на выдаче девок замуж помешаны? Наверняка ж были какие-нибудь утопленные, повешенные невесты, да чёрт их знает. — Вероятно. В глубинке такое дерьмо часто происходит. — Во! Я думаю, что коллективная внучка-дочка-сестра это и есть мой клиент, — он усмехается и хрустит костяшками пальцев. — Получается, что завтра надо будет идти свататься и сразу же заняться насилием. Сугуру на том конце негромко смеётся. — Сказал бы что поумнее. — Ну чё ты! Так быстрее всего будет, хлопну эту невесту и уже к вечеру буду с тобой. Повисает тишина, разливающаяся теплом по щекам. Сатору кладёт руку на свою скулу, чувствует кончиками пальцев цветущую краску, прикрывает глаза и легонько гладит, представляя, что это вовсе не его руки. — Обещаешь? — Обещаю. Не дам никакой призрачной женщине нас разлучать. — Идиот, — на грани слышимости. — Тебе нужно спать. — Как и тебе. Снова тишина с лёгким треском сотовых помех. Сугуру, кажется, что-то шепчет. Сатору не разбирает. — Что? — Ничего. Я буду тебя ждать. — Эй, Сугуру, — непрошенная пауза остаётся комом в горле. — Повисишь со мной немножко? «Хочу представить, будто ты рядом». — Ладно. Только не засыпай первым. — Да ни в коем случае. И оба лежат в тишине, представляя, что километров никаких нет. И не сдерживают слова — отрубаются быстрее, чем хотели бы. Сугуру отключается первым, судя по длительности вызова, часа в четыре утра. Что он делает в такую рань?

***

Мир ощущается намного более правильным, когда нет уже этих злосчастных километров, когда Сугуру на расстоянии вытянутой руки, уставший и с царапиной на скуле. — Ты так и не рассказал, что там была за история с невестами. — Разве? — Сатору беззаботно болтает ногами, попивая газировку. Они опять в глуши — чуть более густонаселённой, чем предыдущая, поближе к столице, но всё ещё глуши, — сидят на скамейке в парке после почти что часовой истощающей драки с местной нечистью, которую почему-то именовали разгневанным духом предков. Сатору, в принципе, плевать, он всё равно размазал этот дух по стенке, при этом, правда, чуть не забыл, что добитое проклятие надо кое-кому оставить. Почти что привык быть один. Ему это не нравится. — Да, ты от меня еле отлип, но так ничего и не сказал. — А-а, прости, дела поважнее были, — и отточенно скалится, как и всегда. — Похоже, что женщин в этой деревне оказалось в какой-то момент значительно больше, чем мужчин, вот их и хоронили молодыми. Я это образно, ты чего! — на косой и испуганный взгляд беззащитно поднимает руки Сатору. — Хотя, наверное, не совсем. Кого-то явно похоронили и не упомянули, что эта кто-то имела некоторые магические способности. А ты сам знаешь, убей мага неподобающим способом — он станет проклятием. Вот тебе и мстительный неупокоенный дух. — То есть, сами похоронили, сами гнобили девушек, а потом… — А потом удивились, что из села этого пропадает кто-то. Они переглядываются и, будто обожглись, отводят внимание куда-то за линию горизонта. — С тобой я бы додумался намного быстрее. Ветер шуршит в густой желтоватой листве над головами. — Да что ты? — Правду говорю. Как же приятно. — Пойдём обратно? Солнце скоро зайдёт, тут и без того уже холодно. Предвкушение теплеет багровым на щеках. — Пойдём. Сугуру не выпускает Сатору из объятий ни секунды после пересечения порога комнаты — крепко обвивает руками, прижимая к себе, и, хоть ему немного не достаёт роста, всё равно кажется тёплым, родным и способным защитить от чего угодно. (Они оба знают, что один раз так уже прокололись) А Сатору позволяет прижать себя к стене и целовать медленно и нежно, вообще ни капли не по-дружески, как он периодически пытается сам себе доказать. Путаться друг с другом конечностями раздражает, но оказываться вне объятий и поцелуев точно не хочется. Даже если неловких, чуть слюнявых, местами неуклюжих. — Всё хорошо? — Дурак? Лучше не бывает. Сугуру, кажется, в правдивости ответа не убедился. — Эй, ты обещал заняться мной, что мешает? Сугуру неуверенно горбит плечи. О нет-нет-нет, он опять в себя уходит, вообще, блин, неподходящий для того момент! Сатору одной рукой продолжает обнимать его за плечи, а другой легко приподнимает его лицо за подбородок, чтобы оказаться с ним нос к носу и соприкоснуться дыханием. — Пожалуйста, будь сейчас со мной. Вместо ответа Сугуру взмахивает ресницами и, чуть приподнявшись на носочках, нежно касается губами лба, трепетно сложив руки на чужой груди. Дыхание от такой банальности перехватывает. Перехватывает настолько, что это попросту возмутительно. — Эй, ты что делаешь? — Пытаюсь быть с тобой, ты же просил. — Хочешь наклонюсь, чтобы удобнее было быть? — в ответку сверкает глазами из-под линз очков Сатору и думает, зачем ему вообще сейчас очки. Сугуру как будто перехватывает эту мысль и осторожно стягивает их за дужки, складывает и кладёт к себе в карман. — И так справлюсь, — что-то дурное всё ещё преобладало, так что Сатору получил болезненный тычок под рёбра. Возможно, после всех разов там остался синяк. — Дебил. А потом сгребает его в охапку и тащит за собой к кровати, не отрываясь ни на секунду.

***

Поначалу ощущение полной слепоты пугает и дезориентирует, заставляет вертеть головой из стороны в сторону, будто пытаясь смахнуть невидимое препятствие, сердцебиение ускоряться, а слух невольно обостриться — мало ли что ждёт в этой тотальной темноте. С непривычки адреналин бьёт в голову, что-то в глубине сознания кричит об опасности, но вместо опасности — сладкое и нежное касание всё ниже и ниже, отдающее волной мелкой дрожи по всему телу. — Как ты это сделал? — вопрос складывается разве что со второй, а то и третьей попытки, требует много усилий и ещё больше дыхания. — Разве это так важно? — рокочет прямо над стремительно краснеющим ухом. — Ну надо же, ты ещё способен краснеть. Прямо как в наши шестнадцать. — Ты не ответил на мой вопрос, — настаивает Сатору тоном явно более беззащитным, чем хотел бы. Сейчас это он тут в уязвимом положении: впервые в жизни оказывается лишён своего хвалёного зрения, лежит обнажённый, пока воздух холодит кожу, почти что паникует от недостатка чувств из одних каналов и переизбытка из других, чувствует бешеный пульс в висках, а на себе — руки, которые ощущаются повсюду, которых, кажется, значительно больше двух. Из-за слепоты приходится додумывать, а лучше было бы видеть чуть закрытое струящимися волосами лицо с хитрой улыбкой, растекаться похуже лужи на солнце и воображать, будто всё в порядке. О нет, не в порядке, всей информации катастрофически недостаточно. И Сугуру тоже недостаточно несмотря на кажущийся избыток. — Ты же видишь энергию и всё, чего она касается. Просто решил попробовать перегородить тебе зрение чистой энергией. Я не думал, что это сработает, — гладит по щеке большим пальцем, ведёт ниже. — И как тебе? — Немного страшно. — Знаешь, я какое-то время мечтал завязать тебе глаза, чтобы ты ничего не видел, а только чувствовал и, может, немного умолял. Сугуру никогда не был поклонником грязной болтовни, скорее напротив, бессвязно рассыпался в нежностях и комплиментах. Это… странно. Непривычно. Но, может, и неплохо. — Обычно ты приятное говорил, — Сатору шипит на прохладное прикосновение где-то чуть ниже бёдер. — Но, если ты хочешь… — Сейчас не слишком-то обычные обстоятельства, тебе не кажется? Да нет, вполне себе кажется. Пусть Сугуру творит что хочет, Сатору был готов ему простить и разрешить что угодно просто за то, что он есть. К темноте привыкнуть более-менее получилось, а к чрезмерным прикосновениям — абсолютно точно нет. Они были буквально везде, на каждом сантиметре тела, снаружи, внутри, обволакивали, гладили, царапали и тянули, вынуждали захлёбываться и бессильно просить ещё и давать всему этому продолжаться. Сатору чувствовал Сугуру за своей спиной, прижимающимся к его спине, какого-то ненормально горячего: где-то на периферии сознания мелькала мысль, что последнюю неделю он постоянно мёрз, ходил с ледяными руками, хотя в их дуэте обладателем холодных конечностей традиционно был сам Сатору. Но она исчезла так же быстро, как и появилась, оказавшись вытесненной новой волной прикосновений. Последний раз они виделись несколько месяцев назад, прошлой осенью. Уединялись и того раньше, примерно в конце весны. Ощущения успели подзабыться и слегка выветриться из памяти. Сейчас же они нахлынули снова, обострённые разлукой, жаром и частичной депривацией, поэтому, когда Сугуру склоняется и рокочуще шепчет что-то, разобрать ничего не выходит. Пусть делает всё, что посчитает нужным, главное, чтобы он был здесь. Чувствуя жар в себе, чувствуя Сугуру за собой, рядом с собой, снова в себе, он решает, что не хочет больше ничего. Не нужно видеть других людей, не нужно решать проблемы, держать на одном себе груз мирового равновесия, достаточно быть здесь и не покидать квартиру — желательно никогда. Не будет больше никакого сильнейшего, как и не должно было быть.

***

Сугуру сам предложил это всё. Сам же и страдал — или, наоборот, наслаждался — до трагического излома тонких бровей. Они оба тысячу раз переспросили друг друга, всё ли хорошо. Нигде ли не больно. Спрашивали про каждый следующий шаг. Толкаясь руками, зажимали друг другу рты, потому что слышимость, должно быть, тут кошмарная, на первом этаже спят хозяева, а на втором наверняка ещё гости. Извинялись чуть что. И всё равно продолжали. Тела двигались и соединялись как будто сами по себе — может, так было и нужно. Сугуру прятал лицо в сгибе локтя, отворачивался в сторону, а Сатору ужасно этого не хотел — хотя и сам стыдился, прячась в разлёте его ключиц. Стыдился, но хотел ужасно. Как же хорошо, что всей частью с подготовкой Сугуру занялся сам, поход в аптеку тоже взял на себя, иначе горели бы они тут оба. Сугуру у него в руках был такой… Такой. Близкий, родной, как будто потерянная частичка себя, о которой Сатору и не подозревал никогда. Поэтому когда Сугуру едва шипит от дискомфорта, Сатору чувствует его переживания как свои и останавливается. — Всё в порядке, правда, продолжай. — Но ты же… — Просто продолжи, — он даже отнимает руки от лица и нежно поворачивает к себе взлохмаченную голову Сатору. — Всё правда хорошо, мне нравится. И Сатору ему верит. Долго они не держатся — из глаз льются то ли слёзы, то ли звёзды, внутренности скручивает и раскручивает обратно, хочется безмолвно кричать, но выходит только рвано дышать в чужое плечо, чувствуя, как другое тело тоже сводит и колотит, и слышать протяжный выдох напополам со стоном. В горле тугим комком сворачиваются все невысказанные чувства, и, когда Сугуру поворачивает голову и, по-прежнему тяжело дыша, сталкивается взглядом, комок грозится стать сверхновой. Несмотря на стыд, неловкость, неудобство — хорошо. Нельзя же было вляпаться ещё сильнее? У этих чувств вообще есть предел? — Ты тут? Нет, предела, кажется, не наблюдается. — А где мне ещё быть? — звёзды слетают с ресниц очередным кратким взмахом, на деле оказываясь обычной влагой. — И… Как тебе? Сугуру смущённо улыбается и легко, едва касаясь, проводит тыльной стороной ладони по острой и румяной скуле, тянется за поцелуем, и, блин, влажные ресницы такие длинные, что тоже будто целуют кожу там, куда дотянутся. — А на что похоже? — Попробуй сам, раз так хочется, — хихикает, но потом отвечает серьёзнее. — На то, что меня любят. Пора объявлять штормовое предупреждение. — Полежим ещё немного? Сколько угодно. Сатору чувствует себя горящим от всего и сразу — не каждый день занимаешься сексом с лучшим другом, может, уже и не другом, конечно, далеко не каждый день слышишь заверения, полные безусловного доверия, и точно не каждый день обстоятельства складываются так, что клубок, стягивающийся неделя к неделе всё туже, грозит устроить катастрофу локального масштаба. Он, блин, всего лишь подросток, рядом с Сугуру точно, и никаких дополнительных ролей на себя брать не нужно. Объятия смыкаются и предвещают самый спокойный сон за несколько месяцев, тёплое дыхание в макушку тому подтверждение. На следующий день шесть часов в поезде проходят под стук колёс, тихий шелест ветра за окном и едва ощущаемый пульс сцепленных рук. Сатору улыбался сам себе и думал только о том, насколько же он счастлив, как всё прекрасно и правильно, что дальше будет только лучше. Признание остаётся на потом.

***

Осень пролетает в бесконечной веренице дел и заданий, которые у них обоих не совпадали. Они всё чаще оказывались порознь, виделись раз в несколько дней на пару-тройку часов, а потом снова разъезжались. В классах они виделись тоже — только у Сугуру, кажется, не осталось никакого интереса к учёбе, что было совершенно на него не похоже. Сугуру нравилось учиться, его даже бесконечная зубрёжка не раздражала, он просто всё брал и делал, даже Сатору заставлял не забивать болт на всё подряд. А сейчас, кажется, заставлять нужно было уже его. Большую часть лекций он смотрел в окно или спал. В середине ноября они всей компанией вместе с первокурсниками сходили в парк посмотреть на красные клёны — только увы, опоздали, в этом году рано похолодало и почти все деревья уже опали. Декабрь запомнился днём рождения, который одноклассники устроили для Сатору и подарили ему кучу безделушек и его любимого сладкого (которое он, разумеется, мог позволить себе сам, но такой знак внимания всё равно ужасно приятный), а потом и ночью, когда они с Сугуру остались одни. Сатору предложил поменяться — в прошлый раз было хорошо, но сейчас обязательно будет ещё лучше, потому что это же, блин, его Сугуру, который не может сделать что-то не так. Правда, потом пришлось огрести за искусанные плечи — всё равно жалеть совершенно не о чем. Сатору хотел признаться тогда, потому что слышал от Сугуру что-то вроде «как же я люблю», но совершенно упустил момент. Он обещает сделать это до конца месяца — но проходит рождество, проходит новогодняя ночь, наступает и проходит затяжной и холодный январь, но ситуация так и не меняется. Он продолжает молчать и делать вид, что так и нужно. На день рождения Сугуру его не навещают родители. Они как будто забыли о сыне, оставили его в прошлом, как страшный сон, и решили двигаться дальше. Сугуру сам звонил матери вечером, а та отмахнулась, сославшись на срочные дела, дежурно поздравила его и сказала, что позже они всей семьёй увидятся и отметят его семнадцатилетие как следует. Они с Сатору сбегают в город поздним вечером, любуются на огни и истошную иллюминацию, пьют любимую газировку, и всё прямо как в старые добрые — только Сугуру больше не смеётся. Вереницей проходят февраль и март, почти целиком ушедшие на квалификационные экзамены и подготовку к ним, даже пара недель каникул мелькают перед глазами парой секунд, остаётся только гадать, куда ушло время. Родители Сугуру так и не объявляются. На третьем курсе становится пропорционально сложнее, всё меньше времени получается уделять своему подростковому тупняку, и даже несколько раз приходится навещать клан в образовательных целях. Сатору надеется, что в будущем этих визитов будет как можно меньше. Их разделение продолжилось — у Сатору были свои задания высшего класса сложности, а Сугуру занимался тем, что оставалось. Пару раз в коридорах слышалось «он не дотягивает» и «он перестал соответствовать нашим ожиданиям», и Сатору ничего не понимает. Сёко тоже постоянно оказывалась занята, и все втроём они виделись раз в неделю, а то и в две. А ещё, кажется, Сёко что-то поняла, потому что лицо у неё мрачнело каждый раз, стоило Сугуру оказаться в поле видимости. С апреля по июнь они пересекались раз пять. В июле первогодкам выдают задание с неверно присвоенным рангом сложности — один гибнет. Об этом Сатору узнаёт постфактум, когда уже едет на то задание, с которым не справились они. Теперь им пытаются закрыть всё, что висело годами без выполнения. Почти весь июль и половину августа Сатору практически не появляется в общежитии. Он привыкает к одиночеству и вспоминает, как всю его жизнь в клане его учили, что такие, как он, всегда будут одиноки, ведь никто не сможет их достигнуть. Сатору не хотел верить, что они правы, отрицал это всеми силами, ведь у него есть Сугуру. О его улыбке он думал перед сном. Мечтал о тупых подколках вместо редких сообщений с взаимным «скучаю». Представлял, как наконец-то возьмёт его за руку, выскажет все чувства, назвать которые не может, и как поцелует, но только если Сугуру позволит. В августе очень душно. Каким-то образом одно из запланированных дел отменяется и внезапно образовывается полтора свободных дня. В мечтах все эти полтора дня они лежат в обнимку несмотря на влажность и жару, на деле приходится закрывать ворох учебных дел. Сугуру помогает, что-то объясняет отдельно, что-то даёт списать, не злится на непонимание. Он уже вообще ни на что не реагирует. Кажется, он разучился быть собой. Даже на взгляд тупого на такие вещи Сатору он тускнел. Сам он был не лучше, потому что тоже ужасно устал и тоже скучал, даже когда сидел совсем рядом. Сатору просто кладёт голову на плечо Сугуру, зная, что он поймёт. В октябре должно стать полегче. Сезон спадёт, не надо будет проводить всё своё время в разъездах. Можно наконец-то будет отдохнуть, прописаться в чужой комнате и пытаться наслаждаться жизнью вместе. Нужно просто пережить сентябрь, и всё наладится. Сугуру не дожидается, когда всё наладится. Сугуру уходит вместе с сентябрём.