На перекрёстке

Серая безжизненная равнина простирается на сотни вёрст вокруг и с размаху упирается в горизонт. Низкие грозовые облака неспешно ползут вдоль дороги, грозя вот-вот обрушится на землю проливным дождём, однако земля, сухая и не видевшая влаги многие и многие годы, рождает ещё больше вопросов, но не даёт ни одного ответа. Дорога на равнине выделяется так же, как выделяется чайка средь серой массы голубей, а уж тот, кто по ней идёт, выглядит и вовсе как что-то инородное, чуждое этой реальности. Вот, например, человек. В потёртых джинсах и свитере с оторванным рукавом, из-под которого торчит лямка некогда белой майки, выглядит как типичный неформал «нулевых», образ которого довершали кричаще-красные кеды со шнурками, завязанными аж на голени. Голову парня украшал ярко рыжий «хаер», который легка колыхался на несуществующем ветру, однако опадать не желал категорически, игнорируя все связанные с ним законы физики. Метр за метром это чудо природы оставляло за спиной, едва слышно костеря себя за безалаберность и самодурство, а также за упущенные шансы и перспективы, которые теперь никак и ничем не вернёшь. Но вот дорога упёрлась в развилку, а парень уткнулся головой в колоссального вида булыжник, который даже не заметил. — Бля, — ёмко описал ситуацию парню, потирая ушибленный лоб. Лоб отозвался тупой болью. — Пораскидают херни всякой, не обойти, не перепрыгнуть. Булыжник был и впрямь монструозный. Будучи в ширину больше полутора метров, в высота его была честных два с половиной. Род же и назначение камня понять было сложно. Да и плевать парню было, честно говоря — у него другие заботы. — А неча шарохаться гостям непрошенным! — донёсся голос с обочины и голос этот парню ох как не понравился. — Ходют тут всякие-разные! Топчут! А мне потом убирай за вами! А-ну, пшол отсюда, окаянный! Голос был характерный — старушечий и противный до зубовного скрежета. Наш герой скосил глаза на источник голоса и обомлел. Он мог поклясться, что минуту назад тут была пустая серая равнина, а теперь стояла добротная деревенская изба, из окна которой выглядывала довольно миловидная бабулька божий одуванчик, в косыночке и со спицами в руках. — Чаво встал, зенки навыкат? Чеши, говорю, отседа, пока я добрая, а то я привязь ослаблю… Вместо ответа парень перевёл взгляд на камень и нижняя челюсть сама собой начала отвисать — из породы начали проступать надписи, и пусть и огромный, но простой с виду булыжник на глазах превратился в путеводный камень, правда какой-то странный. — «Направо пойдёшь — в Рай попадёшь, налево пойдёшь — в Ничто попадёшь, прямо пойдёшь — в Навь попадёшь», — ошарашенно прочитал молодой человек и решительно добавил. — Херня какая-то! Бабушка, у вас камень сломался, несите другой. — Бааааа, да ты никак умер, касатик! И нечего на камушек поклёп наводить — рабочий он. Это ты у нас какой-то сломанный, ну-ка, дай-ка на тебя взглянуть поближе. Ишь ты, камень у него сломался… С этими словами бабулька скрылась в глубине дома, а через минуту дверь в избушку отворилась с таким грохотом, словно её выбили с ноги. Скорее всего так оно и было, поскольку именно ногу первым делом и увидел молодой человек. Кожа, мясо, жилы, сухожилия и кровеносная система пропали напрочь с нижней конечности, причём, судя по состоянию костей, довольно давно. Правда, костяная нога мелькнула на краткий миг, в просвет между валенком и нижней юбкой бодрой бабульки, которая вразвалочку доковыляла до парня и принялась его досконально осматривать, ощупывать и местами обнюхивать. Выглядело это максимально стрёмно, но спорить с бабушкой, имеющей явное сходство с пресловутой Бабой-Ягой, ему отчего-то не хотелось. — Ну и чаво тебе не нравится, милок? — выдала, наконец, бабулька, отойдя к обочине и уперев руки в бока. — Всё верно камушек рассудил. С Навью, конечно, погорячился, но в целом понятно почему. — С Навью, бабушка, и мне понятно. С хрена ли «В рай»? — А как ты хотел, касатик? Тебя крестили? Крестили. В храме? В храме. Получи-распишись резолюцию на душу с направлением в Небесную Канцелярию. А уж там пусть решают, как ты жил и куда тебе дорога… — Ага, ясно, — понимающе протянул парень и улыбнулся. — А что за «Ничто» такое? Какой-нибудь дзен-буддизм? — Хренизм! — жёстко обрубила бабка и зелёные глаза её недобро сверкнули. — Это путь атеистов и нигилистов. Вёрст через тысячу встретишься с Горынычем, и он тебя по ветру пустит. Будешь дорожной пылью вечность лежать. С этими словами старушка притопнула ногой в валенке, подняв с земли небольшое серое облачко пепла. — Жёстко у вас тут. — А как ты хотел, милок? Не умеешь верить, значит, и в себе не уверен, а коль в себе не уверен, то и побед тебе не видать, как Кощею смерти. Раньше ж оно как было? Пошёл налево, значит силы хочешь проверить, подвиг совершить, удаль показать аль просто со скуки. А сейчас мужик обмельчал. Стоит, направление выбирает, выгоду ищет, данное слово обойти пытается да жизнь монетой ценит… Тьфу, одним словом! Вот ты, касатик, куда думаешь? — Не знаю бабушка. Всё такое вкусное… На мгновение Яга даже растерялась. — Это как? — Просто, бабушка! В Навь сходить да Моране служить? Честь сомнительная, но она ещё и баба, а бабе, пусть и богине, уход нужен. Досуг там, подарки, внимание, ну, и дальше по списку, чего этой божественной фифе в голову взбредёт. А поскольку я уже труп, а паствы у неё как у лысого волос, беречь она меня будет что твой Кощей свои яйца… — Яйцо… — Да? Бедолага. Ну, пусть яйцо. Так вот, дальше. В Ничто — это к Горынычу в гости, так? Так. А раз так, то добровольно и осознанно туда идут только герои и атеисты. Я уже давно не атеист, а вот лавры героя мне ни разу не помешают. Почти наверняка умру смертью глупой, но славной, потому что сам пойду, а не из-под палки. — Странная логика у тебя милок, ой странная, — протянула старушка, жалостливо окидывая взглядом парня. — Видать, сильно об камень ушибся. Давай я тебя так съем, и ты обратно переродишься? — Не надо меня есть, бабушка, я говной на зубах скрипеть буду. Из вредности. И нормальная у меня логика, неча мне тут! Так вот. Третьим номером у нас идёт Рай. Он же Небесная Канцелярия или Страшный Суд… — А этот-то чем тебе по нраву? Ты ж язычник! За версту видать, что ты сам точно не знаешь, как правильно креститься «щепотью» или «двумя перстами», какой тебе Рай?! Может всё же лучше печь? Я тебя в уксусе вымочу, желчь сцежу, такое рагу будет, ммм… — Бабушка, держите себя в руках! Вам ещё меня слушать и слушать… — Ну чего ты за вёлся? На «вы» перешёл. Нет так нет, рассказывай, давай, ирод. — Так вот. Из всей этой небывальщины с путеводным камнем, Бабой Ягой на перекрёстке и костянной ногой в валенке, Канцелярия мне как-то ближе. И не надо на меня так смотреть! Смотри лучше сюда. Горыныч — это у нас гордыня, почёсывание ЧСВ и в целом довольно глупая смерть. Навь хороша, но добровольный аркан замужества (пусть и называться это будет прислуживанием богине) мне нахер не впёрся ещё при жизни, а вот узнать, где именно в жизни я свернул не туда, сколько ошибок наделал и как должен был поступить, когда жизнь вместо конфетки показала хуй, я бы послушал от компетентных людей и святых. Если виновен — пожарюсь в котле, если не виновен — буду на арфе трунькать да гурий за ляжки щупать, но я буду чётко знать — заслужил. Воздали, так сказать, по деяниям моим. Всё, бабка, бывай! Не поминай лихом! Выдав весь этот спич, заметно повеселевший парень двинулся по правой дороге, провожаемый взглядом несколько ошарашенной старухи. — Ну что, старая, с тебя чекушка — послал он твоего Горыныча лесом. Бабулька моргнула, словно бы стряхивая с себя оцепенение и, улыбнувшись полубеззубым ртом, почесала за ухом вьющегося в ногах гигантского чёрного кота. — Хороший герой. Качественный. Жалко его. — Рай пожалей, Яга, неужели не заметила? — Что не заметила? — Стареешь… — Баюн, ты, конечно, будь как дома, но не забывай, что в гостях. Что с этим молодцом не так? — От него Законом за сто вёрст несёт, принюхайся. — Ох тиж! И впрямь не признала! Жалко крылатиков, они ж ещё не в курсе. — Сообщать будешь? — Баюн, ты чаво? Мы же это, как там було? А, мы «не с их епархии», нам не положено. Вот за Калину за чекушкой метнуться — это идея знатная… — Так чего не метнёшься? — И пропустить возвращение? — Резонно, ждём? — Ждём.