Встречи в пути

      9 декабря 1989 года. Калифорния, Лос-Анджелес.       — Я тебя люблю, Алла…       Голос прозвучал шёпотом, почти неосязаемо, на грани слышимости. Она не размыкала век, прекрасно понимая: это лишь плод её израненного воображения. И всё же в глубине души таилась отчаянная надежда больше никогда не открывать глаз, остаться навсегда в этом мире мечт, бесконечно странствуя по закоулкам своей счастливой вымышленной жизни.       Пугачёва не хотела умирать, нет. Но она почти разучилась жить — внезапно, в один страшный момент. И этот голос в голове, преследовавший её каждую секунду на протяжении последних лет, оставался той единственной твёрдой скалой, за которую она цеплялась, пытаясь удержать остатки здравомыслия.       Ей было плевать, что реальность не была радужной. Плевать, что их связь порой казалась лишь способом утолить жажду после изматывающих концертов, физической близостью без обязательств. Это не имело значения. Важным было лишь то, что она любила. И эта любовь всё еще теплилась в её глазах, пусть порой и едва различимым, блеклым блеском.       И надо же было ей ехать сюда, в Америку? Алла сдерживала рвущиеся рыдания, пусто и отрешенно глядя в бокал с коктейлем.       «Какая же я дура!» — на губах женщины появилась горькая, почти безумная улыбка. «На что ты надеялась, Пугачёва? На то, что он прилетел сюда ради тебя? Карьера, только карьера… Дура, какая же дура!»       Если бы не толпа людей вокруг, она бы, не раздумывая, разнесла этот бар в щепки. Женская обида и жгучее разочарование смешались внутри в ядовитый коктейль, и она не представляла, как с этим справиться. Ей было так плохо, как не бывало, кажется, никогда прежде.       «У этой девицы, наверное, тридцать четвертый размер одежды. Ну, максимум тридцать шестой», — обижено пронеслось в мыслях.       Она потянулась к трубочке, сделала глоток обжигающей смеси и машинально закусила ломтиком лимона. Вкус казался бумажным. Ей не хотелось ничего. Абсолютно. Жизнь, которая ещё вчера кипела, теперь казалась оборванной кинолентой.       «Я ведь так любила его… А он — нож в спину», — Алла до боли сжала губы, часто моргая, чтобы прогнать слёзы. «Ненавижу! Слышишь, ненавижу тебя, Володя!».       — Repeat, please, (повторите, пожалуйста) — сорвавшимся голосом произнесла она заученную фразу. Бармен с дежурной американской улыбкой тут же пододвинул новый бокал. — Thanks… (спасибо).       Алкоголь давно стал привычным пунктом в её рационе. Сигареты больше не вытаскивали из утопического состояния, и она всё чаще поддавалась пагубному забытью, которое дарил спиртной дурман.       «Я из-за тебя, идиота, от мужа ушла! Могла бы иметь ребенка, строить семью… Но нет, я выбрала тебя!»       Одинокая слеза всё же предательски скатилась по щеке, оставляя влажный след, а за ней — ещё одна, и ещё… Внутри было настолько пусто, что становилось по-настоящему страшно. Ещё недавно там полыхал пожар любви, а теперь пепел втоптали в грязь. И как после этого находить силы жить дальше?       Когда она, наконец, ступила на лестничную площадку этого огромного жилого дома, по телу пробежала дрожь нервозности. Алла замерла на мгновение, вновь сверяясь с клочком бумаги, где неровным почерком был записан адрес.       — Так… Сто восемьдесят девятая, — прошептала она, делая шаг вперёд, пока не увидела на двери желанные цифры.       Руки дрожали без видимой причины. Она коротко постучала, но за дверью царила тишина. На секунду ей пришло в голову, что Володя может просто спать — время-то было совсем «не детское». Она подождала, вслушиваясь в гул собственного сердца, и постучала снова, уже настойчивее. На этот раз за дверью послышался шум. Уловив знакомый голос, Алла глубоко вздохнула, инстинктивно выпрямила спину и, когда замок щёлкнул, надела на лицо свою самую лучезарную улыбку.       Дверь распахнулась. Лицо мужчины было красным, волосы — в полном беспорядке. На нём была лишь наспех наброшен халат на голое тело. Дыхание его было тяжелым и прерывистым — так он звучал обычно после изматывающего сольного концерта. Его глаза округлились, став похожими на глаза оленя, застигнутого светом фар на ночном шоссе. Улыбка медленно сползла с лица женщины.       — Алла…?       — Алла… — подтвердила она шёпотом. Горло перехватило, и она не могла выдавить из себя ни звука громче, потому что подозрения уже ледяной коркой сковывали грудь. Она знала, чем он только что занимался. И нет, он её не ждал. Совсем не ждал. Тот факт, что он застыл в проёме, не делая ни малейшей попытки пригласить её войти, лишь подтверждало очевидное. Его замешательство было слишком явным. Глаза, полные вины и липкого стыда, кричали о правде так же громко, как и след от помады на его шее.       Стало до ужаса тошно. Обида захлестнула её, и Алле не хотелось знать никаких подробностей. Она уже собиралась развернуться и уйти, когда за плечом Володи что-то шевельнулось. Кто-то. Девушка. Догадки, конечно, терзали её ещё в Москве. Алина крутила пальцем у виска, когда Алла в спешке собирала чемоданы, чтобы лететь к нему через океан, но останавливать не решилась — ураган ведь не притормозить.       Ноги Аллы словно приросли к полу, хотя всё её существо умоляло лишь об одном: провалиться сквозь землю прямо здесь. Когда девица коснулась спины Кузьмина, тот чуть не подпрыгнул и обернулся, будто напрочь забыл о её существовании.       — Volodya, who that is? (Володя, кто это?)       Девчонке не было и тридцати. Типичная модель, на которой его футболка смотрелась вызывающе уместно.       — Kelly, give us five minutes. It's… — Кузьмин запнулся, лихорадочно выстраивая ложь, в которую невозможно было поверить. — It's my neighbor. I fixed her pipe recently, so there might be some issue. Wait for me, I'll be there shortly. (Келли, дай нам пять минут. Это… это моя соседка. Я недавно чинил ей трубу, видимо, возникли проблемы. Подожди меня, я скоро буду).       Девушка послушно кивнула, одарив Аллу милой, ничего не значащей улыбкой, и скрылась в глубине квартиры.       — Алла… — Володя не знал, с чего начать объяснения. Он поймал её ледяной голубой взгляд, полный немого укора, и тяжело сглотнул.       — Не объясняй мне ничего, — Пугачёва резко прижала ладонь к его губам, обрывая жалкую попытку оправдаться. — Я всё поняла. На будущее, Володя — никогда не ври никому. Это унизительно.       — Я не знал, что так получится, — он осторожно взял её за запястье и опустил её руку. — Не знал, что ты решишь приехать...       — Но я приехала! Видишь?! Я здесь! — её голос дрогнул. — Я, дура, думала, что ты просто устал от России, что тебе нужно время… А ты, оказывается, просто уехал к очередной девице!       — Всё не так…       — Всё именно так. И я не хочу знать никаких «но», — Алла печально, почти сочувственно улыбнулась. — Надеюсь, ты будешь счастлив. Всего хорошего, Володя.       Цокот её каблуков гулким эхом разнесся по пустому коридору. Она уходила, не оборачиваясь. Володя постоял секунду и медленно закрыл дверь, отсекая себя от её боли.       Алла поправила рыжие волосы привычным, отточенным годами жестом и тяжело вздохнула.       «Везёт же мне с мужиками, хоть в музей сдавай», — горько подумала она.       Она даже коротко, хрипло рассмеялась, пытаясь выдавить из себя хотя бы подобие положительной эмоции. Как бы ни было паршиво на душе, нужно было собирать себя по кускам. Возвращаться в Москву, к людям, на сцену — и желательно с той самой фирменной улыбкой, которой от неё все ждут.       «Клоун, чёрт возьми. Арлекин хренов... Сама выбрала, сама пою, сама живу», — пронеслось в голове.       — Goes down well, (хорошо заходит) — бросила Алла бармену, когда в очередной раз потянула через трубочку крепкий коктейль. Тот в ответ лишь вежливо и понимающе хихикнул.       Рука привычно потянулась к пачке сигарет. Пальцы выудили одну, но зажигалка, как назло, бесследно исчезла.       «Чёрт, ну только не сейчас!» — она лихорадочно перерыла сумку. Ни спичек, ни зажигалки.       Алла разочарованно выдохнула в пустоту: — Fuck… (блять)       Она подняла взгляд в надежде на помощь бармена, но тот уже отошёл к другому краю стойки. Алла обернулась вправо и заметила парня, сидевшего через стул от неё. Высокий, темноволосый, он казался погруженным в свои мысли.       — Э… Excuse me, do you have… (простите, у вас есть) — Пугачёва на секунду запнулась, закусив губу. Перевод слова «зажигалка» напрочь вылетел из головы под тяжестью выпитого и пережитого. — Зажигалка.       — Зажигалка? — абсолютно чисто, без малейшего намека на акцент переспросил незнакомец.       Алла на мгновение опешила. В этом пафосном калифорнийском баре услышать родную речь было всё равно, что найти иголку в стопке сена.       — Вы разговариваете по-русски? — в её голосе промелькнула искра неподдельной радости.       — И не только, — он мягко улыбнулся. В его движении была какая-то природная галантность, когда он протянул руку и поднёс огонёк к её сигарете.       — Спасибо, — выдохнула она, блаженно затянувшись первой порцией дыма.       Наступила пауза. Они замолчали, просто слушая обволакивающий джаз, игравший где-то на заднем плане. В воздухе повисло то странное напряжение, когда два человека начинают неосознанно оценивать друг друга. Но в этом не было ни пошлости, ни навязчивости. Алла просто кожей чувствовала облегчение: рядом был кто-то, кто её понимает. Свой человек. На другом конце света.       Бар жил своей жизнью: приглушенный свет, пары, лениво покачивающиеся в такт музыке, чей-то интимный шепот и звон льда в бокалах. Незнакомец отвёл взгляд и снова уставился в свой стакан с виски, спрятав ту самую умопомрачительную улыбку. Алла даже почувствовала лёгкий укол разочарования.       «Наверное, я ему мешаю, — промелькнула неуверенная мысль. — Бедный парень, зашёл спокойно выпить, а тут баба со своими проблемами пристаёт».       Она снова закусила губу, чувствуя, как обида на саму себя возвращает её к недавним терзаниям.       «А Володе я тоже мешала? Любил ли он меня вообще? — мысли потекли по замкнутому кругу. — Он ведь не мог так гениально играть… Или всё-таки мог? Ему ведь было чертовски выгодно быть со мной: статус, хиты, узнаваемость, заграничные поездки. Ради такого можно и роль влюблённого исполнить… Но ведь было же что-то ещё? Была же искра, правда? Или я уже настолько жалко выгляжу, что мужчинам хочется мне просто подыграть из жалости?».       — Можно я вас угощу? — голос незнакомца мягко, но уверенно вклинился в её безрадостные мысли.       Алла снова повернула голову, на этот раз внимательнее разглядывая соседа.       — Не стоит, спасибо, — она ответила с вежливой, чуть кривоватой улыбкой, пытаясь интеллигентно, но твёрдо держать дистанцию.       — Это мохито? — спросил он, не сводя с неё любопытного взгляда и кивнув на бокал.       — Пунш, — коротко бросила Алла, вновь затягиваясь сигаретой и выпуская густое облако дыма, которое на мгновение разделило их серой пеленой.       — Another cocktail for the lady, please, — незнакомец, проигнорировав её отказ, обратился к бармену. — Put it on my tab, Michael. And some strawberries. And I'll have a liqueur and some meat snacks. (Ещё один коктейль для дамы. Запиши на мой счёт, Майкл. И принеси клубнику. А мне — ликёр и мясные закуски).       Алла невольно усмехнулась, слушая его беглый английский: - Не матюкайтесь, — хрипло рассмеялась она, стряхивая пепел. Мужчина лишь хихикнул в ответ, тоже доставая сигареты.       — Я всего лишь попросил его об маленькой услуге. Надеюсь, у вас нет аллергии на клубнику?       — Нет.       — Вот и отлично. Одним лимоном закусывать — преступление. Лимонная кислота стимулирует работу желудка, и алкоголь быстрее ударит в голову. А нам ведь этого не нужно, верно?       — Вы врач? — она искренне удивилась и даже немного сморщилась, демонстративно отодвинув от себя пиалу с недоеденным лимоном.       — Нет, что вы. Я бизнесмен, — он снова улыбнулся, глубоко затягиваясь. — Просто в подростковом возрасте всерьез увлекался медициной: читал горы книг, даже на лекции к одному знаковому хирургу пробирался.       — И в какой же момент вы свернули с этого пути в сторону бизнеса? — спросила она, невольно вовлекаясь в разговор.       — Отец настоял, — он просто пожал широкими плечами. — Хотел видеть во мне продолжение своего дела. В принципе, я ему благодарен: в бизнесе я сейчас разбираюсь куда лучше, чем в анатомии.       Алла почувствовала, как к щекам прилил жар. Она заметила, как внимательно он её сканирует — изучающе, с долей восхищения, но без той сальной жадности, к которой она привыкла. На мгновение их взгляды встретились, и она поймала себя на мысли, что его глаза великолепны: огромные, тёмные, обрамлённые такими густыми ресницами, что любая женщина бы позавидовала.       Когда бармен поставил перед ней заказ, Алла снова нахмурилась, возвращая себе привычную броню.       — Я же сказала: не стоит. Терпеть не могу быть должной.       — Пожалуйста, не сочтите за неуважение к вашему мнению, — он заговорил тише и мягче, будто стараясь успокоить назревающую бурю. — Мне просто искренне хотелось сделать вам приятное. Без подтекста.       Это было сказано так деликатно, что Алла даже на мгновение растерялась. Но она бы не была собой, если бы сдалась без боя, пусть даже формального:       — Ладно. Но я сама за это заплачу, понятно?       — Понятно, — усмехнулся он, явно оценив её характер. Он поднял свой стакан и слегка потянулся к ней. — Филипп.       — Алла, — она поднесла свой бокал, и хрустальный звон на мгновение перекрыл шум бара, отозвавшись где-то в подсознании.       Она отправила в рот клубнику, признав про себя, что парень был прав — так действительно было намного приятнее. Но сладкий вкус ягод не мог перебить горечь, которая снова начала подниматься из глубины души.       «Всё не так… Я грешная женщина. Меня даже Женя уже не ждёт, — мысли снова потекли в привычное русло. — Хотя он тоже хорош. Думает, я не знаю про его интрижки с секретаршей? Наверняка знает, что я в курсе. Ему просто уже всё равно». Алла снова затянулась, тяжело опершись подбородком на руку. «Никому я не нужна. В сорок лет жизнь, оказывается, не начинается, а заканчивается. Осталось только петь про несчастную любовь… Ну, иногда о счастье. Наверное, оно наступит, когда Кристина с Володей принесут мне внуков. Но точно не сейчас! Я ещё слишком молода, чтобы становиться бабушкой… Или я себе льщу?»       — Вы одна здесь?       Низкий голос вновь ворвался в её мысли, заставляя окончательно вернуться из лабиринта воспоминаний в реальность бара.       — Наслаждаюсь одиночеством, — усмехнулась она, выуживая из пачки новую сигарету. — Как будет «зажигалка» на английском?       — Lighter, (зажигалка) — услужливо подсказал он.       — Can I borrow your lighter? (одолжите мне зажигалку?) — Алла кокетливо прищурилась и, поддавшись импульсу, пересела на стул, который до этого разделял их.       Длинные, артистичные пальцы Филиппа щёлкнули тяжелой стальной Zippo. Огонёк послушно переметнулся к её сигарете, даря очередную порцию никотинового блаженства.       — Thanks, (спасибо) — выдохнула она вместе с дымом.       — И всё же… Наслаждаетесь одиночеством? — он чуть поджал губы, не скрывая лёгкого разочарования в голосе. — Вы удивительно красивая женщина. Странно видеть вас одну в субботний вечер.       — То, что я красивая, ещё не гарантия того, что со мной приятно иметь дело, — она пустила тонкую струю дыма в сторону. — А вдруг я капризная старуха с невыносимым нравом? — на последней фразе она забавно исковеркала голос, изображая ворчливую бабку.       «Именно это и написали в скандале с «Прибалтийским», — — мгновенно отозвалось в памяти едкое прошлое. «Я буду помнить тебя ещё долго, Байкова».       — По вам не скажешь, что вы капризная. И уж точно не скажешь, что старая, — парень выглядел обезоруживающе искренним. — Вы кажетесь мне милым собеседником.       — По вам тоже не скажешь, что вы одиноки. Или я ошибаюсь? — Алла метким взглядом зацепилась за тонкое золотое кольцо на его безымянном пальце.       — А, это… — он усмехнулся, глядя на свою руку, и решительным движением снял украшение. — Больше оно мне не нужно. Спасибо, что напомнили.       — «Больше не нужно»? Почему так категорично?       — Я сегодня развёлся, — его губы тронула странная улыбка, в которой читалось не горе, а какое-то безграничное облегчение.       — Вам на вид не дашь больше двадцати пяти, а вы уже успели развестись?       — Мне двадцать два. И да — я снова свободен. Выпьем за это?       — Вы выглядите слишком счастливым для человека, чей брак только что рухнул, — Алла окинула его оценивающим взглядом, подмечая детали.       Он был безупречен: строгий черный костюм, тонкий галстук, белоснежная рубашка. Растрёпанные волосы, касающиеся плеч, добавляли образу нужной доли дерзости. Он выглядел сдержанно, но с тем лоском, который выдавал в нём человека со вкусом.       «Прямо ролевые игры можно устраивать», — весело мелькнуло у неё в голове. — «Он же у нас бизнесмен? Вот, идеально! Он — суровый босс, а я — его подчинённая. Господи, Пугачева, о чем ты думаешь…»       — Michael, another liqueur for me, (Майкл, ещё ликёра мне) — Филипп обернулся к бармену, а затем снова склонился к Алле. — Когда ты по-настоящему несчастлив в браке, развод — это не трагедия. Это спасение. Удушье прекращается.       — Зачем же тогда было жениться, если оба задыхались?       — Я был влюблён. Но влюблённость — это ещё не любовь. Жаль, что я осознал это так поздно.       — Лучше поздно, чем никогда… — тихо, почти про себя напела она знакомый мотив. — Всякое в жизни бывает. И право на ошибку есть у каждого из нас. Главное — вовремя это понять.       Филипп лишь понимающе улыбнулся, задумчиво вертя в руках тяжёлую зажигалку.       — Не то, чтобы я был в ней разочарован. Мы просто вовремя поняли, что лучше остаться хорошими друзьями, нежели продолжать дальше спасать тонущий корабль.       — Это мудро, — искренне отозвалась Алла, и в её голосе прозвучало неподдельное одобрение. — Самое ценное, что можно вынести из рухнувших отношений — это дружбу. Она дорогого стоит, поверь мне.       — А вы? — Филипп чуть склонил голову, не сводя с неё любопытных глаз. — Почему вы здесь в таком гордом одиночестве?       — Я сегодня тоже, можно сказать, развелась, — Алла горько усмехнулась, глядя на дно своего бокала.       — Судя по вашему виду… Расстались любя? — тихо спросил он.       Алла вопросительно вскинула рыжую бровь, в упор глядя на него: — Я что, так плохо выгляжу?       — Нет, что вы… Вы выглядите потрясающе. Но в глазах — какая-то подавленность. Словно вы только что что-то потеряли.       — Вы чертовски проницательны, Филипп, — она медленно кивнула, признавая его правоту. — Да, я действительно рассталась. Рассталась любя. И это к лучшему.       — К лучшему, что любя? — удивился он.       — К лучшему, что без ненависти. Ненависть выжигает всё внутри, а любовь… она хотя бы оставляет светлую грусть. Давайте выпьем за то, чтобы никто и никогда не тратил свою короткую жизнь на ненависть. Она того не стоит.       — Прекрасный тост, — Филипп поднял свой бокал.       Снова раздался чистый хрустальный звон. Алла сделала глоток, чувствуя, как сладкая прохлада пунша приятно обжигает горло. Филипп тоже закурил, выпуская в пространство густое серое облако. По телу наконец-то разлилось благостное тепло. Он заставил себя съесть немного закуски, понимая абсурдность ситуации: рассуждать о медицине и правильном питании, когда сам весь день сидишь на одном виски.       Алла, слегка склонив голову, заворожённо наблюдала за причудливыми изгибами дыма. Ей было забавно угадывать в этих серых нитях какие-то смешные, непонятные образы. Настроение из беспросветно мрачного перешло в ту стадию «пьяного штиля», когда жизнь перестаёт казаться сложной и несправедливой. Проблемы словно остались за невидимой толстой стеной. Надолго ли? Она не хотела об этом думать.       — Я, пожалуй, пойду, — произнесла она после долгой, уютной минуты молчания. Алла решительно достала из сумочки несколько купюр и положила их на стойку. — Эм… Excuse me… Michael, — она мягко улыбнулась бармену. — Is there enough… for everything I ordered? (Майкл, здесь хватит за всё, что я заказывала?).       — Алла, пожалуйста, не обижайте меня, — в голосе Филиппа послышалась почти детская мольба. Ему искренне хотелось, чтобы этот вечер был его подарком ей.       — Я не люблю быть должной. Даже в мелочах, — отрезала она, и в её голосе снова прорезался тот самый стальной характер.       — Yes, there is enough of everything. Even more. Here's your change, — вмешался бармен, вежливо возвращая ей часть купюр. (Да, здесь на всё хватает. Даже больше. Возьмите сдачу).       — Он сказал, что денег более чем достаточно, и просит вас забрать сдачу, — помог Филипп, стараясь скрыть улыбку восхищения её упрямством.       — Thanks, — поблагодарила она обоих мужчин. — Хорошего вечера, Филипп. Было действительно приятно познакомиться.       Алла протянула ему руку для прощания. Филипп бережно, словно боясь сломать что-то хрупкое, взял её ладонь в свою. Его губы мягко коснулись её кожи, оставляя мимолетный, почти невесомый поцелуй.       — Алла, а можно… я тебя провожу?       Она иронично вскинула бровь, глядя на него снизу вверх: — А мама в курсе, Филипп, что ты со взрослыми тётями по ночному городу гуляешь? — в её голосе послышалась привычная колючая усмешка.       — Не такая уж ты и взрослая, — он ответил мягко, и в его улыбке не было ни капли лести, только искреннее восхищение.       — Мне сорок лет, Филипп, — Алла вдруг замолчала, и на мгновение ей стало не по себе. Она невольно отвела взгляд, словно этот факт мог разрушить магию вечера. — Сорок. Это тебе не шутки.       — Выглядишь ты значительно моложе, — он сделал шаг ближе. — Наверное, у тебя где-то припрятаны молодильные яблочки?       — Хуже! — Алла коротко рассмеялась, и этот смех смыл остатки её смущения.       Парень достал купюры и кивнул бармену: — Thanks a lot, Michael. Good evening! (Спасибо большое, Майкл. Хорошего вечера).       Они крепко пожали друг другу руки, и Алла с Филиппом вышли из бара, оставляя позади шум джаза и запах крепкого табака.       — Ты давно знаешь Майкла? — поинтересовалась она, легко переходя на «ты». Ночной воздух Лос-Анджелеса после душного бара показался Алле божественным.       — Мы одноклассники, — он галантно придержал тяжёлую дверь, пропуская её вперёд. — Просидели за одной партой всё детство. До сих пор заглядываю к нему, когда хочется просто помолчать.       — Верный друг — это редкость.       — Алла, Вы не хотите… — начал он, но она перебила его на полуслове.       — Давай без лишних церемоний, Филипп. Я и так чувствую себя рядом с тобой чуть ли не бабушкой, а твоё «выканье» только добавляет мне морщин.       — Хорошо, — он заговорщицки улыбнулся. — Не хочешь прогуляться по набережной? Там сейчас потрясающий вид. Океан, ветер, огни… Тебе понравится.       «А почему бы, собственно, и нет?» — подумала она, глядя на его воодушевленное лицо. — «Что мне делать в номере? Реветь в подушку, пока не настанет время ехать в аэропорт? Успею ещё. А тут — океан, ночь и хорошая компания».       — Ладно, уговорил. Показывай свои хвалёные виды, — сдалась Алла, чувствуя, как внутри просыпается забытая лёгкость.       Ночной Лос-Анджелес дышал теплом, лёгкий бриз играл с её рыжими кудрями. На горизонте небо окрасилось в глубокий, почти мистический оттенок серого, а волны, словно соревнуясь в силе, разбивались о берег, меняя цвет от стального до угольно-чёрного.       — Я работаю в благотворительной организации, — Филипп облокотился на спинку лавочки и закурил, устремив взгляд на бушующий океан. — Помогаем людям, детям-сиротам. Недавно вытащили одного мальчишку… Он был совсем плох. Проблемы с печенью, гепатит, кажется. Весь зелёный был, на него смотреть без слёз было невозможно.       Алла замерла, вслушиваясь в его голос. В нём не было ничего высокомерного — только тихая, настоящая боль за чужую жизнь.       — Но он так улыбался! — голос Филиппа дрогнул, и он быстро смахнул выступившую слезу. — Глаза блестели, понимаешь? Врачи давали ему пару месяцев, не больше. Но мы нашли донора, успели с пересадкой. Выжил. Мальчишка просто взял и выжил, хотя шансов не было. Совсем.       — Господи, дай Бог ему здоровья, — Пугачёва крепко сжала губы, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Сколько ему?       — Пять или шесть. Кроха совсем.       — Совсем маленький… — она глубоко затянулась сигаретой, глядя на темную воду.       — Он сиротой был. Насколько я знаю, его недавно усыновила прекрасная семья. Теперь у него есть дом.       — Очень надеюсь, что у него всё сложится, — тихо произнесла Алла. — Он в свои пять лет пережил больше, чем иные за всю жизнь. Пора бы судьбе и освободить место для счастья.       Они сидели у океана, курили и говорили обо всём на свете. Барьеры рушились один за другим. Это было так просто и естественно, что время, казалось, решило остановиться специально для них, позволяя двум случайным путникам узнать друг друга по-настоящему.       — Ты, кстати, упоминал, что несколько лет жил в России. А почему в итоге переехал? — поинтересовалась Алла, поудобнее устраиваясь на лавке.       — Я вообще болгарин, — он улыбнулся, и в этой улыбке промелькнуло что-то теплое, родное.       — Ты родом из Болгарии? — она приятно удивилась, а Филипп подтверждающе кивнул. Болгария… Страна, где для неё когда-то всё началось в тот самый момент, когда она была готова всё закончить. «Золотой Орфей», триумф, начало новой эры. Как же это было бесконечно давно.       — В Болгарии мы прожили несколько лет, потом перебрались в Россию, — продолжил он. — Но отцу через какое-то время предложили контракт здесь, и он согласился. Я тут окончил учёбу и теперь работаю на своего дядю. Он владеет благотворительным фондом.       — Жизнь тебя побросала, — усмехнулась Алла. — Но русским ты владеешь безупречно. Ни тени акцента. Как тебе это удалось?       — Во-первых, семья. Половина моих родственников, включая родителей, говорят по-русски. А во-вторых, я постоянно летал в Ленинград, там много друзей. Я приезжал обычно в то время, когда они к чему-то готовились, а чтобы выучить очень хорошо кому-то рассказывать материал. Конечно, это был я. Так и выучил.       Алла весело блеснула глазами и прищурилась, выпуская струйку дыма: — Это же сколько лекций тебе пришлось выслушать? Представляю эту картину: Ленинград, белые ночи, романтика так и хлещет, а ты сидишь неприкаянный, и тебе вместо стихов о любви читают учебник по синтаксису и пунктуации. На твоём месте я бы после такого вообще на русском только материться научилась.       — Поверь, до этого тоже доходило. Но грамматика всё же победила, - Филипп рассмеялся.       Алла на мгновение прикрыла глаза. Перед внутренним взором всё еще стоял Володя. В ту последнюю встречу он смотрел на неё так, будто она — божество, любовь всей его жизни. Будто он никогда не предаст. Но это «будто» теперь жгло сердце изнутри.       — А тебя каким ветром занесло в эти края? — спросил Филипп, прерывая её тишину.       — Любовным, — горько рассмеялась она, но тут же осеклась и прикусила губу. — Филипп… Я могу тебе верить?       — А я что, похож на того, кто кусается? — он забавно склонил голову, и непослушные кудри рассыпались по лицу.       — Надеюсь, что нет.       «В конце концов, мы на другом краю земли», — рассуждала она про себя. — «Он выглядит как настоящий джентльмен. Зачем ему меня выдавать?».       — Я любила одного человека, — начала Алла, и её голос стал тише. — У нас был волшебный период. Такой легкости я не чувствовала годами. А потом он уехал… Сказал, что устал жить в моей тени, что эта ноша ему не по силам, — она начала нервно перебирать ткань юбки. — И я, дура, сорвалась и прилетела сюда. Думала, ему здесь одиноко, тоскливо. А оказалось… Оказалось, что страдала только я. Он уже давно грелся в объятиях другой.       — Какой кошмар, — Филипп посмотрел на неё, и его лицо вмиг отразило всю её печаль. — Как ты это вынесешь? Это же невыносимо больно.       — Я давно живу, Филипп, — она грустно улыбнулась, глядя на тёмные волны. — Многое видела, и это переживу. Знаешь, когда я чувствую, что человек начинает меня разрушать — или я его — я режу по живому. Сразу. Не оставляю себе ни единого шанса даже думать о нём. Была любовь, да. Но надо идти дальше. Поплачу пару дней, заем стресс чем-нибудь вкусным, а потом стряхну пыль и пойду дальше.       — Но разве это была любовь? — вдруг спросил он с искренним недоумением.       — Да, Филипп. Самая настоящая.       — Нет, — он решительно затряс головой. — Это не она. Настоящая любовь, даже если ранит, остаётся с человеком навсегда. На всю жизнь. Она не проходит от того, что кто-то ушел.       — Ты слишком наивен, мальчик мой, — Алла почти по-матерински ласково взъерошила его тёмные кудри. — И откуда тебе знать о настоящей любви? Ты ведь сам только что развёлся.       — Оттуда, что я видел своих родителей, — болгарин закурил новую сигарету, глубоко втягивая дым. — Мой род… Говорят, он был проклят. Не знаю, может, и сейчас проклят. Моя мама долго не могла забеременеть, а отец отчаянно хотел детей. И она начала специально делать всё, чтобы он её бросил. Стала невыносимой, лишь бы дать ему шанс уйти к другой. И когда отец всё понял, он не ушёл. Она твердила ему: «Бедрос, я не могу сделать тебя счастливым, у нас ничего не выйдет». А он ответил: «Моё счастье — это когда ты просто рядом. Мне больше никто не нужен». Вот это — настоящая любовь, Алла. А у тебя, как и у меня… была симпатия. Влюблённость, влечение. Не более того.       — Всё-то ты знаешь… — тихо выдохнула она, пораженная его словами.       Звуки волн заполняли тишину, с грохотом разбиваясь о прибрежные скалы. В этом ритме было что-то гипнотическое, заставляющее забыть о предательствах и разочарованиях. Алла слушала океан и понимала: он ведь прав. Всё, что было до — лишь вспышки, короткие увлечения, болезненные привязанности. А знала ли она когда-нибудь ту самую, настоящую любовь? Такую, чтобы мужчина не сбегал при первых трудностях, не прятался в тени её славы и не искал утешения в чужих объятиях?       — А почему твой род был проклят? — спросила она, и в её голосе проскользнула тревога. Это уточнение зацепило её.       — Если честно, я и сам не знаю всех подробностей, — Филипп пожал плечами, глядя в темную даль. — Родители не особо распространялись. Знаю только, что они годами пытались завести ребенка. Выкидыши, бесконечные неудачи… Я — намоленный ребенок, Алла. А когда родился, навалилась новая беда — свинка. Шея распухла вот так, — он руками показал пугающие размеры, — лица почти не было видно, одни щёки. Врачи разводили руками, и, если бы не Ванга, я бы, наверное, не выжил.       — Ванга? — Алла даже подалась вперёд, почти открыв рот от изумления. — Ты был у самой Ванги?       — Мама отвезла меня к ней от полного отчаяния, — пояснил он, и его взгляд стал серьезным. — Провидица сказала, что всё наладится. Предсказала, что я переживу всех врагов и здоровье будет отменным. И еще наговорила всякого про судьбу… Что буду музыкантом, потом ещё кем-то…       — Подожди-подожди, — перебила его Алла, чувствуя, как по коже бегут мурашки. — Расскажи подробнее. Это же безумно интересно!       — Ну, про музыку сбылось, — начал он перечислять. — Я окончил училище по классу фортепиано. Про работу она говорила странно… Будто я буду стоять на высокой горе, а вокруг меня будут куча людей, которые будут плакать от счастья. Наверное, это и есть мой фонд, моя благотворительность. И про женщину она что-то говорила… — Филипп нахмурился, тщетно пытаясь выудить детали из памяти. — Нет, не помню точно.       — Ну как же так! — расстроилась Алла, словно у неё отняли финал захватывающего романа. — Это же самое важное!       — Вроде… — он замолчал, восстанавливая события. — Вроде мама рассказывала, что Ванга пророчила: «Первая женщина, которую он увидит, когда откроет глаза, станет его женой».       — И кого же ты увидел первым, когда прозрел?       — Маму, бабушку… — Филипп рассмеялся, и этот смех разрядил напряжение. — Если честно, я не помню. В комнате работал телевизор, кто-то пел… Я не видел лица, только звуки. И ещё, что имя той самой женщины начинается на букву «А».       — Вот это да… — Алла замолчала, пытаясь осознать масштаб этой мистической нити. — А как звали твою бывшую жену?       — Алиса.       — Поэтому ты на ней и женился? — она не удержалась от ироничной улыбки.       — На самом деле, я не особо во всё это верю. Вряд ли судьба настолько прямолинейна, что подбирает нам людей по алфавиту.       — А может, ты просто ещё не встретил ту самую «А»? — тихо спросила она.       — Не знаю, — Филипп глубоко затянулся. — В моей жизни этих «А» было столько, что со счёта собьёшься. И вот сегодня ты пополнила этот список.       — Ну, у нас-то с тобой точно ничего не будет, Филипп, — Алла весело рассмеялась, откидывая волосы. — Так что записывай меня в список друзей, не ошибешься.       — Само собой, — он тепло улыбнулся ей в ответ. — К тому же, я сейчас не ищу отношений. Главное — работа. А там жизнь покажет. Даст Бог, встречу кого-то в пути.       — Встреча в пути… — повторила она его слова, и в голове сразу зазвучала мелодия. — У меня так песня называется.       — Твоей песни? — Филипп искренне удивился. — Ты пишешь песни?       Алла на мгновение замерла, недоумённо глядя на него. — Ты… ты правда не узнаешь меня?       Киркоров неловко почесал затылок, явно чувствуя себя виноватым: — Ну… ты русская писательница? Поэтесса?       — Русская писательница… — она повторила это почти с обидой, чувствуя, как резко падает планка её самоуверенности. В этой стране, на этом берегу, она была никем. Просто случайной попутчицей.       «А ведь могла бы сейчас быть как Тина Тёрнер», — с горечью подумала она. — «Иметь мировое имя, счета в банках, влияние. А в итоге — на Родине суперзвезда, а здесь — заштатный автор, чьё лицо даже не кажется знакомым. И зарабатываю копейки по сравнению с ними…»       — В общем, стихи у меня такие есть… — она задумчиво прикрыла глаза, ловя ритм. — Называются «Встреча в пути».       — Прочитай мне их, — негромко попросил Филипп. Его взгляд стал сосредоточенным, ловящим каждое её слово.       — Ох, дай Бог памяти… — Алла вздохнула и негромко, почти речитативом, начала читать: — Руку мою сожми сильней и не отпусти. Двое потерявшихся людей встретились в пути… Кто в час последний нам помог силы обрести, после перепутий и тревог встретиться в пути? Дальше не помню, не обессудьте.       — Ничего страшного, — он улыбнулся, словно пробуя эти строки на вкус и прокручивая их в голове. — Очень честные стихи, Алла. В них много жизни.       — Это не мои строки, — честно призналась она. — Но именно сейчас они почему-то всплыли в памяти. Как будто само пространство их подсказало.       Вдруг Пугачёва поймала себя на странной, почти детской радости: «Значит, он действительно меня не знает. Воспринимает как обычную женщину, случайную знакомую из бара… Господи, Аллуся, да это же подарок судьбы! Чего ты киснешь?».       — И давно ты стала поэтессой? — с интересом спросил Филипп.       — Ещё до революции, сынок, — она мгновенно включилась в игру, изобразив старческий дребезжащий голос. Филипп заливисто хихикнул. — А если серьёзно, то лет с шестнадцати всё это тянется.       — Ого, — он искренне удивился. — С таких ранних лет? И всё это время пишешь?       — Ну, я же не постоянно за столом сижу, — попыталась она сгладить впечатление. — Музыку иногда сочиняю.       — Музыку? — Филипп, казалось, перестал справляться с потоком открытий. — Ты меня поражаешь всё больше и больше… — Алла не выдержала и рассмеялась, видя его ошеломленное лицо. — На чём играешь?       — Мы с тобой в этом смысле сородичи, — она успокоилась, и на лице осталась лишь мягкая улыбка. — Фортепиано. Окончила музыкальное училище по дирижерско-хоровому, потом — театральный институт. А потом… — Алла на секунду запнулась, соображая, как не выдать себя. — А потом я окончательно ушла в поэзию.       — Вот это судьба, — Филипп смотрел на неё с нескрываемым восхищением. — И как успехи? Твои стихи публикуют? Людям нравится?       — Да, в общем-то… — она нервно улыбнулась, поправляя воротник. — Пользуюсь некоторой… Специфической популярностью в узких кругах.       — Я бы очень хотел почитать что-нибудь из твоего опубликованного.       Алла на мгновение опешила. В горле пересохло: — Почитать? — она занервничала, не зная, как далеко может зайти эта ложь. — Знаешь, тебе вряд ли понравится. Я пишу в основном для женщин. О больной любви, о неразделенных чувствах… О том, что обычно мужчины называют «женскими бреднями» и редко понимают всерьёз.       — Я всё равно найду твой сборник, обещаю! — его голос звучал пугающе убедительно. — Раз уж мы здесь, в Калифорнии, встретились… Может, дашь мне автограф? На память?       Алла почувствовала, что ловушка захлопнулась. Ей было и смешно, и неловко. — Дам… Конечно.       Он ловко выудил из внутреннего кармана пиджака небольшой блокнот и ручку, протягивая их ей с видом человека, получившего сокровище.       «Какой кошмар… — пронеслось в голове у Аллы, пока она выводила буквы на бумаге. — Очень надеюсь, что мы больше никогда не увидимся. Так нагло врать парню! Хотя, с другой стороны, а что я должна была выдать? Уж лучше я останусь в его памяти просто случайной поэтессой».       — Будет тебе сувенир на память обо мне, — она выдавила улыбку, ставя размашистую подпись.       «Будешь потом вспоминать и думать: "Вот же, бабка старая, какую лапшу мне на уши развесила!"» — ехидно добавил внутренний голос.       — Ну, мне пора, — Алле нестерпимо захотелось поскорее оказаться в номере, чтобы просто закрыться от этой нагроможденной лжи. — Вот и мой отель, — она указала рукой через дорогу на высокое здание, ставшее её временным приютом. — Даже идти долго не пришлось.       — Жаль, — Филипп заметно поник. — С тобой удивительно хорошо. Легко, я бы даже сказал. Редкое чувство.       Они перешли пустую предрассветную дорогу и остановились у входа. Город начинал дышать прохладой раннего утра — пришло время прощаться.       — Спасибо тебе огромное, что проводил. И за то, что выслушал… И вообще, — начала Алла, когда они остановились у тяжелых дверей.       — Тебе спасибо, Алла. За вечер.       — Не слишком я тебя замучила своими разговорами? — она улыбнулась, глядя на него снизу вверх.       — Ни капли. Чувствую такой прилив сил, что готов прямо сейчас пробежать целый марафон!       Алла тихо рассмеялась, поднимаясь на первую ступеньку. Теперь их разделяло всего пару шагов и металлический поручень. Филипп скрестил руки, положив их на холодную опору, и опустил на них голову, не сводя с неё сияющих глаз.       — Это ты пока молодой, такой резвый, — поддразнила она его. — Вот когда доживёшь до моих лет…       Она с нескрываемой теплотой смотрела на этого юношу. Филипп замер, ловя каждое её движение. Молчание затянулось, становясь слишком интимным.       — Всё, я пошла, — решительно разорвала паузу Пугачёва и ласково, почти нежно потрепала его по кудрявой шевелюре.       Он мгновенно поймал её руку, не давая уйти, и бережно прижал её ладонь к своим губам. — Спасибо за всё, Алла, — прошептал он, глядя ей прямо в глаза. — Мы ведь встретимся ещё?       — Может быть, когда-нибудь… Мы встретимся опять, — невольно пропела она строчку, которая сама пришла на язык.       — Это тоже твои стихи? — заворожённо спросил он.       — Почти…       «Блять, да что же со мной такое? — выругалась она про себя. «Могу я хоть минуту не разговаривать цитатами из собственного репертуара?».       — Это стихи моего хорошего друга, — быстро пояснила она, выкручиваясь на ходу. — Я рассказала ему одну историю из жизни, а он облек её в рифму. А я потом подобрала мелодию.       — Я обязательно найду твой сборник, Алла! Обещаю! — его настойчивость начинала пугать и восхищать одновременно.       Она мягко, но уверенно высвободила руку из его хватки и наигранно рассмеялась: — Ну попробуй, поищи.       — Только скажи, под каким псевдонимом ты публикуешься? — попросил Филипп. — Как мне тебя искать?       — Псевдоним? — Алла замялась всего на секунду.       «Если я назову ему имя, под которым выпускала свои первые инструментальные вещи, он точно ничего не заподозрит. В библиотеках над ним только посмеются, и он быстро выбросит эту затею из головы».       — Борис Горбонос, — произнесла она с невозмутимым видом.       — Странно, — он хихикнул, пробуя имя на слух, — Но со вкусом. Есть в этом что-то классическое.       Она дотянулась до его лица, убирая непослушную темную прядь, и в последний раз улыбнулась ему — той самой улыбкой, которую знали миллионы, но которую сейчас она дарила только ему одному. — Пока, Филипп.       — Пока, Алла, — отозвался он, оставаясь на месте.       Он так и стоял у подножия лестницы, провожая взглядом её очертания, пока они окончательно не исчезли в проёме дверей.       — Good evening. Could I have… the key to room 149, please? (Доброй ночи. Можно ключ от 149 номера?) — рыжая подошла на ресепшен.       — Good evening. Are you Alla Pugacheva? (Доброй ночи. Вы Алла Пугачёва?)       — Yes, (Да) — улыбнулась Алла, и предъявила паспорт.       — Here you go, (Возьмите)— девушка передала ей ключи. — Good night! (Спокойной ночи!)       — Good night! (Спокойной ночи)       Уже в номере, машинально вытряхивая содержимое карманов кофты на комод, она наткнулась на смятые долларовые купюры. Те самые, которыми она так упрямо пыталась расплатиться в баре, и которые бармен, с подачи Филиппа, вернул ей обратно.       — Вот же… — недовольно буркнула она, разглаживая бумажки пальцами. — Дурак. И всё равно сделал по-своему.       Солнце медленно подползало к горизонту, окрашивая небо в нежно-розовые тона. Пугачёва вышла на балкон своей скромной гостиницы. Лос-Анджелес просыпался: внизу начал нарастать гул машин, а в садах при отеле запели птицы, чьи голоса казались здесь особенно звонкими. Было странно и по-своему волшебно наблюдать этот рассвет в полном одиночестве после такой бурной ночи.       Вдруг тишину номера разорвал резкий, дребезжащий звонок стационарного телефона. Алла вздрогнула. Кто мог звонить в такой час?       — Алло?       — Алло… Алла? — раздался далёкий, пробивающийся сквозь помехи голос.       Сердце предательски пропустило удар, и она сильнее сжала трубку, чувствуя, как ладонь мгновенно стала влажной.       — Женя? — в её голосе смешались удивление и затаенная горечь.       — Алл, я…       — Ты время видел? — перебила она, включая привычный режим защиты — возмущение. — Я в этот час обычно десятый сон вижу, Болдин!       — Прости, я не подумал о разнице… — тихо произнес Евгений. — Просто именно сейчас дали разрешение на международную линию. Я заказывал звонок ещё в обед.       — И зачем ты звонишь? — она закатила глаза, опускаясь в кресло у столика. — Снова проблемы с документами? Или опять что-то не поделили?       — Когда ты возвращаешься? — его голос звучал глухо, без тени привычной уверенности.       — А тебя это правда волнует? — она горько усмехнулась. — Что, соскучился, муженёк? Или просто график нужно сверить?       — Возвращайся, Алла, — проигнорировав колкость, продолжал Болдин. — Возвращайся домой… Ко мне. У тебя ведь там ничего не вышло? С ним?       В трубке повисло тяжелое, вязкое молчание. Алла прикрыла глаза, чувствуя, как рассветное солнце касается её лица, но не греет. Она глубоко вздохнула, собираясь с духом.       — А есть к чему возвращаться, Жень? Ты сам-то в это веришь?       — Есть, — кратко и веско ответил он.       Алла молча смотрела в окно. Утренний ветер стал холоднее, заставив её плотнее закутаться в накидку. Она сделала глоток уже остывшего кофе, оставленного на столе с вечера. Горько.       «А вдруг у нас и правда ещё что-то получится? — подумала она, глядя в розовеющую даль. — Мы ведь когда-то так отчаянно любили друг друга. Может, мы сможем всё простить? Стереть эти измены, обиды и просто жить дальше. Вместе».