Встречи в пути

      22 ноября 1990 года. Ленинград.       Звучат последние, щемящие аккорды «Три счастливых дня». Публика в едином порыве взрывается аплодисментами, ликуя и выкрикивая её имя. Алла привычно кланяется, нацепив на лицо маску благодарности, хотя внутри всё сжимается от собачьего холода. Ленинградский ноябрь не щадил: ледяной сквозняк гулял по сцене, и открытые до предела ноги мгновенно покрылись колючими мурашками.       Но вот вступают первые такты следующей песни, и музыка, словно тёплое одеяло, заставляет на миг забыть о дискомфорте. Пугачёва широко расправляет руки, будто пытаясь обнять весь этот огромный, ревущий зал.

Нынче вечер хоть куда,

Разомкнулся навсегда.

Круг забот, и в шумном зале,

Звуки музыки летят.

Вижу ваш случайный взгляд,

Молодой человек, пригласите танцевать.

      Алла делает призывный жест, приглашая кого-нибудь на сцену, но зал замер в нерешительности. Никто не решается нарушить границу. Её это искренне смешит.       «Неужто я настолько пугаю мужчин, что они боятся ко мне прикоснуться?» — иронично проносится в голове.

Пригласите, пригласите, пригласите,

И ладонь мою в руках своих сожмите.

Лет десяток с плеч долой,

В омут танца с головой.

Молодой человек, не бойтесь, потанцуйте же со мной.

      Наконец на сцену выходит совсем юный парень. Алла ободряюще улыбается ему. Он робко, почти невесомо касается её талии, глядя в её глаза с нескрываемым благоговением.

Я в кругу своих друзей,

А вы со спутницей своей.

Слишком юной, незнакомой,

Вам лет двадцать, двадцать пять.

Приглашайте танцевать,

Молодой человек,

Танцевать — не целовать.

      Мальчик уходит, сменяясь другим, потом третьим… Алла механически двигается, а в голове мелькает горькое сравнение: вся её жизнь — вот такой бесконечный танец с меняющимися партнерами. Сначала один, потом второй. Пятый, десятый. А каков итог? Она лишь калечит собственную душу. С Болдиным всё окончательно рухнуло, и теперь она снова одна, у того самого разбитого корыта, прикрытого блёстками сценического костюма.

Пригласите, пригласите, пригласите,

И ладонь мою в руках своих сожмите.

Лет десяток с плеч долой,

В омут танца с головой.

Молодой человек, ах, потанцевали вы со мной.

      Мелодия становится более тягучей, обволакивающей. Из полумрака зала к ней направляется еще одна фигура. Пугачёва поднимает взгляд на высокого, статного мужчину и на секунду забывает, как дышать. Сердце делает кульбит и замирает где-то в горле. Он уверенно кладёт руки на её талию, подстраиваясь под её ритм. Безупречный чёрный костюм сидит на нём идеально, привлекая завистливые вздохи девчонок в партере. В этом свете софитов они смотрятся как две половины одного целого, как Инь и Янь: она в белом сценическом костюме, он — в глубоком чёрном.       — Ну, здравствуй… Борис Горбонос, — негромко произносит он, и его голос звучит так же бархатисто, как в тот вечер.       Алла нервно хихикает, инстинктивно отодвигая микрофон подальше от лица, чтобы их диалог остался только между ними.       — Я не знала, как тебе всё объяснить тогда… — она пытается оправдаться, но под его прямым взглядом слова кажутся жалкими. — Обижаешься на меня?       — Конечно! — тихо, но эмоционально восклицает он. — Я ведь действительно искал твои стихи, тебя. Представляешь, как на меня смотрели?       — Ну, прости, — Алла кокетливо склоняет голову, чувствуя, как внутри разливается забытое тепло.       — Прощу, если поедешь со мной после концерта, — в его голосе звучит не просьба, а мягкое требование.       Она хмурится, в ней просыпается привычная осторожность, но Филипп добавляет, притягивая её чуть ближе: — Я буду ждать у чёрного входа. Столько, сколько потребуется. Чёрная «Волга».       — Я подумаю над вашим предложением, молодой человек, — парирует она, возвращая себе маску кокетливой звезды.       «Ага, разбежалась! — ворчит внутренний голос. «Ещё не хватало прыгать в машину к малознакомому парню. Мало ли, что он там себе напридумывал? Может, он теперь меня ненавидит за тот обман и решит отомстить?»       Танец заканчивается, но они ещё несколько секунд стоят неподвижно, вопреки сценарию. Алла кладёт ладонь ему на грудь, чувствуя, как бешено колотится его сердце, а он продолжает смотреть на него так, будто в этом зале больше нет ни души.

Мне бы вас околдовать,

Обрести и потерять.

Загореться и погаснуть,

Ваша спутница простит.

Если вдруг нас закружит,

В этот вечер, в этот час.

Только танец, только раз.

      Филипп медленно отступает и скрывается в темноте зала. На его место тут же выходит новый претендент, но Алла чувствует лишь жгучий стыд и волнение, которое теперь невозможно унять. Она механически продолжает номер, стараясь скрыть дрожь в руках.

Пригласите, пригласите, пригласите,

И ладонь мою в руках своих сожмите,

Лет десяток с плеч долой,

В омут танца с головой,

Молодой человек, потанцуйте же со мной.

      Мужчин становится так много, что она начинает смеяться — искренне, почти истерично. Она кружится с каждым, окрыляя их своим взглядом, и чувствует себя намного увереннее, когда видит ту же отдачу от них. Это окрыляет.       Юдашкин заботливо наливает подруге горячий чай, пока та, кряхтя от усталости, натягивает тёплые штаны.       — Мне ещё цистита не хватало на старости лет! Вот же, дура старая, — ворчит Алла, растирая замёрзшие колени.       — Да брось ты, в зале было не так уж и холодно, — отзывается Валентин, протягивая ей кружку. — Держи, грейся.       — Он без сахара? — она с подозрением заглядывает в жидкость, от которой поднимается ароматный пар.       — Обижаешь. Конечно, без сахара. Я же помню, что ты на диете.       — Ладно, не заводись, — Алла усмехается, принимая чай. — А то Мариша приревнует ещё к такой заботе.       — Это я тебя буду к нему ревновать, а не его к тебе! — весело вклинивается в разговор Юдашкина, входя в гримерку. Помещение тут же наполняется искренним, лёгким смехом, который бывает только среди своих.       — Там, кстати, сегодня новые коллективы в очереди стоят. Хотят, чтобы ты их прослушала, — вспоминает Валентин, присаживаясь рядом.       — А, знаю. Игорь уже прожужжал мне все уши, — Алла закуривает, глубоко и с наслаждением втягивая дым, и устраивается в кресле с чаем. — Но всё это — только в Москве. Если им так приспичило, пусть передают кассеты, я дома послушаю. Нет — ну и до свидания. У меня сейчас с деньгами не то, чтобы густо, самой бы на ноги встать. Я и так в «А-Студио» вложила столько, что в карманах пусто.       — Говорят, скоро станет проще, — Валентин задумчиво вертит в руках карандаш. — «Рождественские встречи» потянешь в этом году?       — С этим проблем не будет, — поспешно успокаивает она друга. — Мы с Женей всё посчитали: должны выйти в плюс. Потратили, конечно, всё, что нажили за эти годы, но отобьём. Сцена — она такая, сначала берёт, потом отдаёт.       — Ты с Женей… не планируешь разводиться? — осторожно спрашивает Марина, подходя ближе.       — Да он мне не мешает, в принципе, — Алла пожимает плечами, и в этом жесте — вся усталость их брака. — Что он есть, что его нет… Как деловой партнёр он мне помогает, и меня это сейчас устраивает. А что касается супружеской жизни — да пусть катится на все четыре стороны. Чао, дорогой!       Юдашкины смеются над её манерным, слегка наигранным голосом. Но за этой шуткой чувствуется холодное равнодушие.       — Народ, — в гримерку заглядывает Кальянов. — Спускаемся на банкет или как?       — Саш, а там обязательно отсвечивать? — Алла морщится. — Я бы, честно говоря, в гостиницу поехала. Ноги гудят.       — Надо, Алл. Хотя бы на пятнадцать минут, чисто для галочки, — Александр заходит внутрь и плотно закрывает дверь. — Мелькнешь личиком своим прекрасным — и иди куда хочешь.       Спустившись в закрытый зал, Алла выбирает самый укромный столик в тени, чтобы лишний раз не привлекать внимания. В одной руке — неизменная сигарета, в другой — бокал шампанского.       — Ну, теперь выкладывай правду, — Марина кладёт руку ей на плечо, заглядывая в глаза. — Что у вас с Женей на самом деле? Неужели всё так гладко и по-деловому, как ты в гримерке расписала?       — Всё настолько скучно, что даже рассказывать стыдно, — Алла хрипло хихикает. — У него своя жизнь, у меня — своя. Мы теперь как старые добрые соседи. Даже не близкие друзья, а просто… Сожители? Наверное, да.       — Я слышала в тусовке, что у вас там грандиозный скандал был.       — Какой скандал, Марин, я тебя умоляю. Женя и скандал — это две разные планеты. Попробовали склеить разбитое — не получилось. Поговорили по душам и решили, что останемся в сугубо деловых отношениях, — она на мгновение замолкает, стряхивая пепел. — Наши пути разошлись давным-давно. Просто в какой-то момент показалось, что можно что-то спасти. Оказалось — безрезультатно. Только нервы друг другу вымотали. Правильно я пела: «Уходя, уходи».       — Везёт тебе на мужчин, конечно, — Марина качает головой с сочувствием. — Кошмар, какой-то.       — Тебе вот с Валей повезло, — Алла грустно улыбается. — Я прям завидую, честное слово. С моим-то багажом разочарований я знаю, о чём говорю.       — Ой, если бы я не любила этого ненормального — хрен бы терпела его выходки, — смеётся Марина. — Помнишь, как я вас весь день искала, а вы напились, как сумасшедшие?       — Ой! — Алла заливисто смеется, вспоминая. — Мы же в погреб тогда полезли, вина дегустировать. Валя ещё идет, нахваливает: «Алла, этот букет, этот терпкий вкус…». Заходим в темноту — и бац, дверь захлопнулась! Чтобы не замёрзнуть, открыли одну бутылочку…       — Одну?! Да вы там половину склада влупили!       — Это уже потом, от скуки и безысходности, — Алла продолжает смеяться. — Нам так хорошо было… А потом пришла ты. Помню, как Валю чуть не убила, а потом за меня принялась. Мы ещё бегали от тебя по двору, чтобы под горячую руку не попасть!       Марина смеётся в ответ, делая глоток сока. Алла пригубливает шампанское и тут же морщится.       — Фу, какая кислятина. Я от водки так не пьянею, как от этого пузыристого кошмара.       — Кстати, — Марина вдруг оживляется. — Как там Кристинка? Всё хорошо у неё?       — Ой, да нормально она… — Пугачёва теплеет взглядом, вспоминая округлившийся живот дочери. — Бегает, прыгает, активничает. Это я больше переживаю, чем она. Такое чувство, будто это я беременна вместо неё, — она переводит взгляд на подругу и мягко кладет руку на её большой живот. — А ты-то как, дорогая? Как наш малыш? Не сильно маму изводит?       — Пинается постоянно, — Марина блаженно улыбается, накрывая руку Аллы своей. — Порой мне кажется, что он мне все рёбра пересчитает изнутри!       — Знала бы ты, как меня Кристина избивала в своё время, — Алла погружается в воспоминания. — Успокаивалась, только когда Миколас голову на живот клал. А так — настоящее землетрясение устраивала моим органам. Кстати, а вы-то кого хотите?       — Я — мальчика, Валя — девочку. Говорят, пацан будет, живот «огурчиком». Очень на это надеюсь.       — Да ну этих мужиков! Давай девочку, — шутливо протестует Алла. — Ставлю сто рублей на девчонку!       — Вы что, сговорились? Я с Валей тоже на сотку поспорила. Сговор против меня, да?       — Я тебе говорю — будет девочка. Чую я такие вещи, — Алла делает последний глоток и решительно тушит сигарету. — Всё, пойду я. Спать охота — сил нет. Завтра опять дорога. Слава богу, хоть на поезде, а не на машине, как в прошлый раз.       — Это точно, тогда было совсем не комильфо, — соглашается Марина.       Алла тяжело встаёт из-за стола и крепко обнимает подругу: — Милая, увидимся уже в Москве. Ты только смотри, не роди раньше времени, пока я в разъездах. Когда тебе ложиться в больницу?       — С двадцатого декабря уже буду под присмотром, а там — как пойдёт.       — Ну, с Богом, дорогая. — Алла ласково гладит круглый живот. — Пока, девочка…       — Алла! — возмущается Марина со смехом.       — Девочка! — победно улыбается Пугачёва, уже направляясь к выходу. — Всем передавай от меня «чао», я пошла!       Пугачёва умело маскируется, быстро шагая по длинному коридору. Она низко опустила голову, пряча узнаваемую рыжую копну волос и лицо в глубоких складках объёмного капюшона. Тактика работает — в этой тени она кажется просто одной из сотрудниц театра.       — Девушка, простите! — внезапно окликнули её сзади.       Алла замерла, кожей чувствуя опасность разоблачения. Она судорожно поправила капюшон, молясь, чтобы случайный прохожий не заглянул ей в глаза.       — Да? — ответила она максимально мягким, почти чужим голосом, не оборачиваясь полностью.       — Вы не подскажете, где здесь туалет?       Алла на секунду опешила от прозаичности вопроса. Напряжение внутри сменилось коротким уколом смеха.       — Туалет? Э… Вот туда, — она махнула рукой в сторону тёмного пролета. — Поворот направо, не промахнётесь.       — Спасибо большое! — незнакомец одарил её вежливой улыбкой и зашагал прочь. Алла беззвучно рассмеялась, плотнее кутаясь в широкий плащ.       Выйдя на улицу через служебный вход, она с облегчением выдохнула. Толпы фанатов, дежуривших у главного входа, здесь не было. Зато преданно урчала мотором знакомая машина с водителем.       — Привет, Толь, — она подошла к приоткрытому окну, слегка расслабившись. — Возьми, в багажник закинь, — Алла подождала, пока Анатолий выйдет, и передала ему кофр с концертным костюмом.       — Сейчас в гостиницу? — спросил он, принимая вещи.       — Конечно. Куда ещё? Ночь на дворе, ноги еле держат.       Анатолий аккуратно уложил багаж и открыл перед ней заднюю дверцу: — Сегодня даже народа почти не было, представляешь? — похвастался он спокойной сменой.       — Не замучили тебя давкой, вот ты и довольный, — Алла улыбнулась, уже собираясь сесть в салон.       Она невольно окинула взглядом пустую, залитую тусклым светом фонарей улицу и замерла. Чуть поодаль, в тени деревьев, стояла она. Чёрная «Волга».       «Я буду ждать у черного входа. Сколько надо, столько и буду...» — эхом отозвались в голове его слова.       «Он что, действительно торчит здесь всё это время?» — Алла села на заднее сиденье, и Анатолий мягко закрыл дверь. В салоне было тепло, пахло кожей и покоем, но внутри у неё всё зудело.       «Я ведь его фактически обманула... Просто прошла мимо. Продинамила, как мальчишку. А он ждал».       Сомнение грызло её. Когда водитель уже сел за руль и потянулся к замку зажигания, она резко приняла решение: — Толь, подожди минуту. Я сейчас.       Алла вышла из машины и, стараясь не привлекать внимания, направилась к «Волге». Холодный ленинградский ветер тут же попытался сорвать капюшон, но она упрямо дошла до автомобиля и заглянула в стекло. Увиденное заставило её улыбнуться. Мужчина сладко спал, откинув голову на сиденье. Она негромко постучала костяшками пальцев по стеклу. Филипп вздрогнул, мгновенно проснувшись. Увидев, кто стоит перед ним, он расцвёл в улыбке и тут же опустил стекло.       — Ты что, серьёзно решил дождаться меня? — спросила она, зябко прислонившись к дверце машины.       — Я надеялся, что ты всё-таки согласилась и придёшь, — в его голосе проскользнула неприкрытая обида, смешанная с радостью.       — Какое там «согласилась»! Филипп, я тебя видела-то пару часов в жизни, и то, когда это было. А вдруг ты из «этих»?       — Из каких ещё «этих»? — искренне не понял Киркоров.       — Ну, рэкет или как их там сейчас называют... Бандитская романтика.       — И я, по-твоему, похож на бандита? — Филипп нахмурился, явно задетый сравнением.       — Смазливые мальчики там часто на побегушках прохлаждаются, — она пожала плечами, но, заметив его оскорбленный взгляд, смягчилась: — Ладно! Не похож. Убедил.       — Откуда такие познания? Сталкивалась уже?       — Было дело, — Алла неохотно пустилась в воспоминания, чувствуя, как холод пробирается под плащ. — Как-то выступала в Подмосковье, а там их тьма тьмущая. Один в клубе пытался на принудить к интиму, второй — на что-то ещё более сомнительное, а третий вообще требовал, чтобы я ему станцевала что-то развратное прямо на сцене выдала.       — Кошмар... — Филипп встревоженно посмотрел на неё, и в его глазах читалось искреннее сопереживание. — И как ты выбралась?       — Как-как... Пришёл их главный, сказал своим, чтобы меня и пальцем не трогали — мол, любимая певица. На том и разошлись.       - Я же на них не похож, как видишь. В Лос-Анджелесе ты мне доверила чуть ли не свою жизнь, хотя я уже не уверен в искренности, учитывая, с чем мне пришлось позже столкнуться. Поэтому, поехали, — он снова расплылся в улыбке, заманивая её взглядом.       — Ночь на дворе, Филипп. Куда?       — Ты что, боишься? — он прищурился, уловив её колебание.       — Я? — Алла вскинула бровь. — Ни капли!       — Ну-ну, — усмехнулся он. — Может, тогда сядешь ко мне, раз такая бесстрашная?       Алла замолчала, прикусив губу. Авантюризм боролся в ней с остатками здравого смысла. Не сказав ни слова, она развернулась и пошла к своей машине. Она о чём-то переговорила с водителем, а через две минуты вернулась к «Волге» и решительно открыла переднюю дверь.       — Ну и куда мы едем?       — Ты это меня спрашиваешь? — Филипп завёл мотор, и машина мягко заурчала. — Ты должна была всё решить.       - Кто из нас кого похитил: я тебя или ты меня?       — Я? Похитил? — Филипп рассмеялся, переключая передачу. — Да я в жизни бы не посмел!       — Да, конечно. Грабитель! — вдруг выдала она и заливисто рассмеялась. Строчки сами собой поползли в мысли, переплетаясь с ритмичной, почти дерзкой мелодией:

Я пропаже этой рада, не проси тебя прощать

Ах, грабитель мой, не надо, эту боль мне возвращать.

      — Ничего не хочешь мне сказать? — спросил Филипп, плавно выруливая на ночную дорогу.       — Ну… — Алла замялась, пытаясь подобрать слова, которые не звучали бы как оправдание школьницы. — Я не со зла, честно. Просто ты тогда не узнал меня, сам придумал эту историю с писательницей… А я от обиды подыграла, и всё как-то само закрутилось.       — Я, между прочим, все библиотеки перерыл, когда приезжал сюда, — ворчливо вставил он, не сводя глаз с дороги. — Искал твои книги, твои стихи… Над мной все ржали, когда я спрашивал о великом авторе Борисе Горбоносе.       — Ну, прости, — Алла повернулась к нему, кокетливо захлопав ресницами. — Зато теперь ты знаешь правду. Разве это не счастье?       — Ой… — Филипп тяжело вздохнул. — Конечно, предел мечтаний. Придётся теперь кассеты твои скупать, фанатеть по-настоящему.       — Вот видишь! Везде свои плюсы, — она хмыкнула и тут же посерьёзнела. — А вообще, как тебя в Ленинград занесло?       — Приехал к другу, — начал он. — Давно не виделись: у меня работа, у него семья. Да и нужно было проконтролировать завоз нового оборудования в больницы, мы как раз занимались транспортировкой товара в Ленинград.       — И каким же магическим образом ты оказался в первом ряду на моём концерте? Машина замерла на светофоре. Филипп повернулся к ней, и в свете красного сигнала его глаза казались угольно-чёрными. — На самом деле, я вообще не хотел идти.       — Ах ты засранец! — притворно возмутилась Алла.       — Я просто не знал, что эта ты – это та самая Алла Пугачева, если не упоминать, что я вообще не знал тебя до этого, как певицу, — пояснил он. — Да и, честно говоря, я не большой фанат нашей эстрады. Но Дима уговорил — мол, легенда, надо глянуть. А когда ты вышла… Я обомлел. Сначала хотел сбежать, а потом наоборот — чтобы ты меня увидела. В итоге: ты меня заметила, и сейчас ты в моей машине. Это ли не счастье? — передразнил он её интонацию.       — Ты бы знал, как я «обомлела», — рассмеялась Алла. — Мне казалось, что сцена сейчас просто треснет и я провалюсь сквозь землю.       — Ну ещё бы, после такого-то вранья!       — Слушай, все живы, никто не пострадал — значит, вечер удался! — она скрестила руки на груди и чуть грустнее спросила: — И долго ты ещё здесь пробудешь?       — Завтра утром уезжаю, — Филипп заметил, как её взгляд на секунду потух. — Прости. Я же не знал, что мы встретимся. Я здесь уже неделю, дела закончены, работы дома по горло.       Он немного помолчал, сосредоточенно глядя вперёд. Было видно, что он обдумывает какое-то предложение, которое кажется ему ужасно неловким, но заманчивым.       — Слушай… Может, ты пива хочешь? — спросил он, мельком взглянув на неё.       Алла заливисто рассмеялась: — Как романтично, Филипп! А мешка раков у тебя там случайно в багажнике нет?       — Нет, ну а правда — хочешь? — он остановил машину у обочины и потянулся к заднему сиденью. — Тут еще есть… конфеты.       — Потрясающее сочетание! Гурман, — она продолжала смеяться, чувствуя, как уходит напряжение. — Нет, спасибо, дорогой. Мне только не хватало завтрашнее утро провести в обнимку с белым другом.       — Как знаешь, — он пожал плечами, но улыбка не сходила с его лица.       — Решил напоить меня и воспользоваться беспомощным состоянием?       — Да как ты могла такое подумать! — искренне возмутился Филипп. — В тот раз, в Штатах, я тебя в целости и сохранности до дверей довёл!       — Ладно-ладно, верю, — она смягчилась. — Я знаю, что ты порядочный. И, знаешь, от этого даже немного страшно.       — Почему? — он снова тронул машину с места.       — Странно это всё, — Алла задумчиво посмотрела в окно на тёмную Неву. — Я редко кому так быстро начинаю доверять. Обычно те, кому открываешься, потом первыми и бьют под дых. А ты… Ты какой-то другой. Слишком правильный для этого мира.       — Это сколько же раз нужно было обжечься, чтобы так закрыться от всех?       — Это цена публичной жизни, Филипп. Здесь невозможно верить на слово. С тобой либо из-за той женщины в образе, либо из-за денег и связей. Хорошие люди попадаются, но их можно пересчитать по пальцам одной руки.       — И все они — твои коллеги?       — В основном, да, — кивнула она. — Вне творчества меня почти не понимают.       — Но неужели сцена стоит личного счастья? — спросил он, бросив на неё внимательный взгляд.       — Не знаю, — Алла тяжело вздохнула. — Но моё место именно там. Если бы ты знал, какие письма мне пишут… Кто-то благодаря моим песням из депрессии вылез, кого-то я из запоя вытащила. Это окрыляет, понимаешь? Я вижу эти глаза в зале и готова отдать всё за эти два часа обмена энергией, -она вдруг замолчала, нервно перебирая ткань своего дорогого пальто. — Но стоит тебе совершить хоть одну ошибку… — тихо прошептала Пугачёва. — Например, стать по-настоящему счастливой не с ними, а для себя — они этого не простят. Толпа не терпит, когда кумир принадлежит кому-то другому. Плата за популярность слишком высока, Филипп. Иногда она стоит жизни.       — Алла… - Филиппу стало невыносимо жаль.       — Это цена моего успеха, — горько усмехнулась она, глядя на свои руки. — И это нормально. За всё в этом мире приходится платить. К тому же, у меня сейчас нет человека, с которым я была бы счастлива. Даже муж давно живёт своей жизнью, с другой.       — И ты просто терпишь его измены? — в его голосе прозвучало искреннее негодование.       — А что я сделаю? Я же его больше не люблю. Раньше было больно, обидно… А сейчас — пусто. Да и я сама не святая. Помнишь, я рассказывала тебе в Калифорнии о расставании? — Филипп молча кивнул. — Это был мой любовник. Я изменяла мужу, он — мне. Видишь, какая я «грешная»?       — Ты просто искала любовь, Алла. Искала то, чего тебе не давали дома. Это не грех, это попытка выжить.       — Да, наверное. Только находила я всегда не то. И теряла слишком быстро.       — У тебя всё еще будет, — Филипп осторожно положил руку ей на плечо, чуть сжав его, пытаясь передать свою поддержку, не отрываясь от взгляда на дорогу.       — Знаешь, мне иногда кажется, что меня тянет исключительно к мужчинам, которые не способны меня любить, — Алла задумчиво прикусила губу, глядя на дорогу. — Вот и любовник мой… Он ведь изначально не пылал ко мне чувствами. Так, случайная связь, творческий тандем. Это я влюбилась по уши — и в него самого, и в его безумный талант.       — Что-то из серии «хорошие девочки всегда выбирают плохих парней»? — Филипп внимательно посмотрел на её профиль.       — Не такая уж я и хорошая, — Алла хрипло рассмеялась, и в этом смехе было много самоиронии. — Да и он не плохой. Он просто слишком молод, слишком, не знаю… Любвеобильный? Но это всё равно было круто. Для творчества такие встряски — самый лучший допинг.       Нева в этот вечер была величественно-прекрасной: луна серебрила воду, а свет уличных фонарей дробился в ряби, превращая набережную в живую картину. Они сидели молча, вглядываясь в эту безмолвную роскошь, и каждый думал о своём.       Филипп… он был по-настоящему интересным. В нём странным образом уживались мужская стать и какая-то почти детская, обезоруживающая наивность. Он был вдумчив, ловил каждое её слово и при этом умудрялся не казаться навязчивым. С ним было спокойно. Даже несмотря на то, что Алла порядком замерзла и чертовски устала, ей хотелось задержать это мгновение. Странное, почти забытое чувство — когда хочется в тёплый номер, но остаться здесь, с ним, хочется ещё сильнее.       — Знаешь, я до смерти в детстве воды боялся, — вдруг нарушил тишину Филипп.       — Почему? — она повернулась к нему, плотнее кутаясь в пальто, которое, к сожалению, совсем не защищало шею от ледяного ветра.       — Каждое лето я ездил к бабушке в Болгарию, — начал он, и его лицо осветилось нежной улыбкой. — Она меня баловала: театры, цирк… Но утро всегда начиналось с моря. И вот однажды я нырнул слишком глубоко, начал выплывать, и вдруг — паника. Чувствую, что дна под ногами нет, а по ногам что-то бьёт, холодное, скользкое…       — О боже, Филипп… И как ты выбрался?       — Собачкой догрёб до берега. Сердце чуть из груди не выскочило. Потом ещё несколько лет к воде даже подойти боялся, не то, что заходить.       — У Кристины была похожая история, — Алла невольно поежилась, вспоминая. — Мы были на море с моим первым мужем, Миколасом. Кристинка плескалась у берега, мы загорали… И вдруг крик. Открываю глаза — а она тонет. Буквально в нескольких метрах.       — Успели?       — Да, всё обошлось. Но она потом недели две по ночам просыпалась с криком, ей снилось, что она захлебывается. Со временем прошло, конечно, но шрам в памяти остался.       — Я как представлю, что у меня когда-нибудь будет реб1нок и с ним что-то случится… — Филипп запнулся, и в его голосе проскользнула настоящая дрожь.       — Филипп, — Алла положила руку ему на плечо, заставляя его посмотреть на себя. — Прекрати сейчас же. Нельзя примерять на себя все беды мира, иначе просто сойд1шь с ума.       — Но как его защитить? Ты ведь не можешь быть рядом каждую секунду…       — Делай то, что в твоих силах, — она ласково потрепала его по кудрявой челке. — Остальное — в руках Бога.       — У тебя ведь только одна дочь? — спросил он.       На секунду Алла замерла, и в памяти вспыхнула недавняя боль — тот вынужденный аборт, который до сих пор отзывался пустотой внизу живота. Но она быстро взяла себя в руки и мягко улыбнулась: — Да. Кристиночка. Моя гордость. И, представляешь, я скоро стану бабушкой!       — Да ты что! — Филипп просиял так искренне, будто это была его личная радость. — Какой месяц?       — Третий пошёл. Волнуюсь страшно. Хочу отправить её в Лондон, там клиники надёжнее, врачи лучшие. Пусть спокойно выносит, да и гражданство британское лишним не будет.       — А ей не тяжело? Сколько ей сейчас?       — Почти как тебе — двадцать. Справляется, бегает, прыгает… Ей-то всё нипочём, это я за троих переживаю. Кстати, — она немного замялась, — А тебе-то сейчас сколько?       — Двадцать три, — Филипп поправил взъерошенные ветром волосы.       — Эх, молодо-зелено! — хихикнула она. — Как там пелось? Не расстанусь с комсомолом, буду вечно с молодым!       Они оба рассмеялись, разряжая обстановку. — Ну и шуточки у тебя, Алла!       — Я как-то на годовщине Комсомола это выдала — зал просто лёг. И смеялись, и плакали одновременно.       — И что, по голове не настучали за такой экспромт?       — Мне? — она иронично вскинула бровь. — Нет, обошлось. Правда, с тех пор на официальные концерты меня зовут всё реже. Видимо, боятся сюрпризов.       Филипп вдруг нахмурился, и Алла вопросительно заглянула ему в лицо: — Ты чего надулся?       — Ты дрожишь. Совсем замёрзла.       — Да ерунда, просто ветер в шею задувает, — она попыталась улыбнуться, но зубы предательски клацнули.       Когда она увидела, что Филипп начинает снимать свой длинный вязаный шарф, Алла вспыхнула. Столь простой и в то же время трогательный жест застал её врасплох. Она давно отвыкла от такой незатейливой заботы, и в горле вдруг стало тесно.       — Нет, не стоит, Филя… Тебе самому нужно беречься.       Даже не слушая возражений, Киркоров медленно и бережно обернул шарф вокруг её шеи. Он старался действовать аккуратно, почти не касаясь её кожи, но Алла чувствовала исходящее от него тепло.       — Сейчас согреешься, — он поправил край шарфа. — Этот шарф мне мама связала. Он особенный. У меня горло — слабое место, чуть что — сразу пропадает голос, поэтому он всегда со мной.       Внезапное ощущение абсолютного комфорта накрыло её с головой. Шарф был огромным, пушистым и всё еще хранил тепло его тела. Уткнувшись носом в мягкую шерсть, Алла почувствовала аромат его парфюма — смесь дорогого одеколона, лосьона после бритья и чего-то неуловимо сладкого, напоминающего ваниль или карамель. Голова на мгновение закружилась. Она когда-то читала, что ароматы способны согревать лучше любого огня, и сейчас поняла, что это чистая правда.       — Спасибо тебе, — тихо и смущённо ответила она, глядя на него снизу вверх.       — Может, тебе ещё и пальто… — Филипп начал расстёгивать пуговицы, но она мягко остановила его руку.       — Куда? Хватит, я же не в Антарктиде! Мне вполне достаточно твоего шарфа.       — Уверена? Ветер совсем шальной стал, — он встревоженно огляделся. — Может, в машину? Не хватало ещё, чтобы мы оба завтра слегли.       — Мне иногда кажется, Филипп, что это не мне сорок, а тебе! — рассмеялась Алла, сильнее укутываясь в его шарф. — Ладно, идём, зануда. Сдаюсь.       Он протянул ей руку, и Алла без колебаний вложила свои пальцы в его широкую, горячую ладонь.       — Тебе, кстати, очень идёт этот шарф, — заметил Филипп, когда они подошли к машине. В свете фонарей его взгляд казался особенно тёплым.       — Это тонкий намёк на то, что я могу оставить его себе? — Алла кокетливо улыбнулась, поправляя мягкую шерсть у подбородка.       — Считай, что это подарок. Носи на здоровье.       Он галантно распахнул перед ней дверцу «Волги», придерживая её за локоть: — Батюшки, какой джентльмен… — поддразнила она его, усаживаясь на переднее сиденье.       Филипп лишь смущенно усмехнулся и обошел машину, садясь за руль. Мотор мягко заурчал, наполняя салон привычной вибрацией.       — Мне пора уже, Филя, — произнесла Алла с легким оттенком обречённости. Ночь неумолимо заканчивалась, а вместе с ней и эта странная пауза в её сложной жизни.       — Да, я понимаю… — он кивнул, но включать зажигание не спешил. — Хочешь водички? У меня там ещё конфеты остались. Кажется, шоколадные.       — Импортные? — в глазах Аллы вспыхнул детский интерес.       — Самые настоящие.       Филипп дотянулся до заднего сиденья и выудил заветный пакет: — Держи. Мои любимые, между прочим. Была еще Кока-Кола, но…       — Фу, — Алла комично сморщилась. — Как ты пьёшь эту химическую гадость? От неё же зубы плавятся.       — Ты просто ничего не понимаешь в современной жизни, — рассмеялся он.       — Ну конечно, куда уж мне, «старой тётке», до ваших западных дефицитов.       Алла отправила в рот одну из конфет и блаженно зажмурилась, чувствуя, как тает дорогой шоколад. Но стоило ей открыть глаза, как она почувствовала резкую помеху. Веко закололо, слеза мгновенно выступила на ресницах.       — Филипп… — прошептала она, не успев проглотить конфету. — Посмотри, у меня что-то в глазу. Мешает страшно, не могу моргнуть.       — Ну-ка, подожди, — он включил плафон в салоне. Лампа мелко мигала, создавая какую-то интимную, почти наэлектризованную атмосферу. Филипп наклонился к ней почти вплотную. — Ресничка застряла, сейчас уберём…       Он действовал удивительно бережно. Его пальцы едва касались её кожи, когда он аккуратным движением извлёк ресничку из уголка глаза. Задержавшись на мгновение, он кончиком пальца поправил чуть поплывшую тушь. Алла замерла, направив на него свой лазурный, влажный от слезы взгляд.       Они застыли в нескольких сантиметрах друг от друга, слушая сбивчивое, неровное дыхание. Алла видела каждую черточку его лица, видела, как он непроизвольно облизнул губы. В голове вихрем закрутились мысли. Она привыкла, что мужчины в её жизни просто берут то, что хотят. Без спроса, без прелюдий, считая это своим правом. Она уже приготовилась к тому, что сейчас он грубо притянет её к себе, и она, по привычке, ответит на это звонкой пощечиной, защищая свои границы.       — Я могу… Тебя поцеловать? — прошептал он, глядя ей прямо в губы.       Этот вопрос поразил её больше, чем сам факт возможного поцелуя. Его глаза изучали её лицо с бесконечным терпением и уважением. Он не давил, он давал ей время выбрать.       — Я не совращаю малолетних, — резко, почти грубо выпалила она, пытаясь вернуть себе привычную броню, но при этом не отодвинулась ни на миллиметр.       — А я не целуюсь с бабушками, — в тон ей ответил Филипп, и в его голосе промелькнула задетая гордость.       — Эй! Бабушкой я стану только через полгода! — напомнила Алла, невольно улыбнувшись.       — Прости… Просто не нашёл, что ответить. Так что… Совсем нельзя?       — Я не целуюсь на втором свидании, — она продолжала играть в эту игру, хотя расстояние между ними уже сократилось до предела.       — А у нас что, свидание? — удивился он.       — Не придирайся к словам, — она прищурилась.       — Значит, ты всё-таки расцениваешь меня как потенциального партнёра? — на его губах заиграла победная улыбка.       — Никак я тебя не расцениваю! — возмутилась Алла. — Я не это имела ввиду!       — Да? И что же ты имела в виду?       — Господи, заглохни!       Алла сама нарушила эту мучительную дистанцию. Её рука скользнула ему за шею, пальцы запутались в необычайно мягких, густых кудрях. Она притянула его голову к себе и закрыла глаза, сдаваясь этому порыву. В этом поцелуе не было напора или собственничества. Филипп не пытался взять больше того, что она была готова отдать. Но он сделал то, что заставило её сердце пропустить удар: он мягко притянул её ближе, и его поцелуй стал глубже, слаще, превращаясь в нежное исследование. Это было целомудренно и одновременно до безумия чувственно.       Всё закончилось внезапно, когда Филипп вдруг издал приглушенный стон, полный боли.       — Что случилось? — Алла резко отстранилась, испуганно вглядываясь в его лицо.       — Спину… спину свело, — сквозь смех и боль выдавил он. — Положение всё-таки как для акробатов.       — Где именно? — она тут же отложила конфеты, забыв о романтике. — Показывай.       — Поясница, — Филипп охнул, пытаясь сесть прямо и принять нормальную позу.       — Здесь?       Алла безошибочно нажала на спазмированную мышцу. Филипп кивнул, до боли закусив губу, чтобы не взвыть, пока её пальцы уверенно массировали больное место.       — Снимай пальто и рубашку, — скомандовала она, уже подаваясь вперед, чтобы помочь ему освободиться от верхней одежды.       — Вот так прямо сразу? — Филипп издал короткий нервный смешок. — Алла, мы всего лишь на втором свидании, я не привык к такому напору.       — Дурак, — она скрестила руки на груди, глядя на него с напускной строгостью. — Снимай свои «доспехи», говорю. Я попробую помочь, пока ты окончательно в комок не превратился.       — Ты что, масс… Ай! — Филипп болезненно шикнул, когда попытался сбросить пальто и взяться за пуговицы рубашки. — Ты ещё и массажист?       — Я — ведьма! — она зловеще прищурилась и издала утробный, пугающий смешок. Заметив его округлившиеся от испуга глаза, Алла тут же смягчилась: — Да успокойся ты, горе луковое. Просто обнажи спину, я посмотрю, что там. Вдруг у тебя сколиоз застарелый или, не дай Бог, грыжа. Ты вообще когда был у врача?       — Я ещё не был у него, — он расправился с последними пуговицами, обнажая торс. — У меня на врачей времени нет. Я либо в дороге, либо в офисе под завалами бумаг.       — А сам в баре рассуждал о медицине! — припомнила она ему калифорнийский разговор. — И при этом совершенно не понимаешь, как это может быть опасно. А если там что-то серьезное? Почки, позвоночник… На этом фоне такие воспаления могут начаться, что мало не покажется. Инфекции, неврология — ты хоть представляешь последствия?       — Не нагнетай, доктор, а то мне уже по-настоящему страшно, — он попытался улыбнуться, но в глазах всё еще читалось напряжение.       — Повернись ко мне спиной и немного наклонись вперёд.       Филипп послушно выполнил указание, сев к ней боком. Алла положила свою холодную ладонь на его горячую, влажную от боли кожу. Она безошибочно нащупала тот самый эпицентр спазма.       — Жить буду? — спросил он, чуть повернув голову. Ему было чертовски интересно и в то же время странно от того, что она делает.       Алла не ответила. Она начала медленно водить рукой по больной зоне, почти не касаясь кожи, и что-то быстро, едва слышно бормотала себе под нос. Филипп хотел было что-то вставить, но слова застряли в горле — звуки словно исчезли, заставляя его замереть в абсолютной тишине. Спустя минуту он почувствовал, как тягучая, колючая боль в пояснице начинает таять, сменяясь приятным покалыванием и теплом. «Чёрт… Она реально ведьма, что ли?» — пронеслось в его голове с суеверным ужасом.       Пугачёва замолчала, но продолжала с удивительной нежностью и заботой гладить его спину, словно закрепляя результат.       — Сходи обязательно к врачу, — наконец прервала она молчание, отстраняясь. — С такими вещами не шутят.       — Алла, ты… — он обернулся к ней, глядя на её руки так, будто они только что сотворили чудо.       Алла лишь заливисто рассмеялась, видя его ошеломление: — Успокойся, Филипп. Метлы у меня нет. Просто у меня в роду бабушка была знахаркой, настоящей травницей. Видимо, что-то передалось по крови. Иногда я могу вот так… Снимать острую боль.       — А что ты шептала? — не унимался он.       — Порчу на тебя наводила, что ж ещё! — продолжала веселиться Алла, но, заметив, что парню совсем не до смеха, серьезно добавила: — Филипп, у каждого мастера свои секреты. Но даю тебе слово — это никак не угрожает твоей жизни, - она приложила руку к сердцу, и в её взгляде он увидел ту искренность, которой невозможно не верить.       — У меня и правда всё прошло, — выдохнул он, пробуя осторожно разогнуться. — Совсем не болит.       — Оденься, пожалуйста, — мягко попросила она. — Ветер шальной, простудишься ещё.       Пока он возился с рубашкой, Алла невольно задержала взгляд на его торсе. Она отметила про себя его стать: широкие плечи, лёгкий рельеф мышц и ту самую «породистую» мужскую растительность на груди, которая в сочетании с его юным лицом создавала невероятно притягательный контраст.       — Вот тебе плата за лечение, — Филипп протянул ей мешок конфет, пытаясь вернуть беседе лёгкий тон. — Хотя мне уже, честно говоря, немного боязно сидеть с тобой в одной машине…       — Боишься, что заберу тебя к себе в лабораторию в качестве подопытного кролика? — зловеще улыбнулась она, принимая «гонорар».       — Да ладно, я, пожалуй, даже не против, — он застегнул рубашку, так и не заправив её в брюки, что придавало ему вид слегка растрёпанного, но счастливого парня. — Тебе куда ехать?       —Недалеко, к гостинице «Астория». У Исаакиевского собора, — ответила она, отправляя в рот очередную конфету и расслабленно откидываясь на сиденье.       — Понял, доставим в лучшем виде.       Волга плавно тронулась, разрезая фарами ночной полумрак Ленинграда. Свет фар выхватывал из темноты влажный асфальт и редкие тени пешеходов, превращая сонный город в подобие декорации к старому кино. За окном проплывали строгие фасады домов с редкими светящимися окнами, за которыми скрывались тысячи чужих жизней, а здесь, внутри «Волги», пространство сузилось до размеров уютного кожаного салона.       — Я из-за твоих угощений в дверь скоро не пролезу, — проворчала она.       — На здоровье, — Филипп улыбнулся, мельком глядя на неё. — Там на заднем сиденье ещё пиво, если что. Не забывай про полный рацион.       — Дурак! — Алла захохотала, чувствуя, как напряжение окончательно уходит.       — Кстати… А ты часто так помогаешь своими «штучками» другим?       — Ну ты прям уж не думай, что я целительница какая-то. До Ванги мне далековато будет. Возможно, это что-то связано с чувствами, с каким-то удушающим беспокойством о других, не знаю. Я редко таким занимаюсь. У меня вот с предчувствием больше мистики, нежели с этим баловством.       — Расскажешь?       — Ну… — Алла задумалась, перебирая в памяти сотни случаев. — Был один момент года три-четыре назад. Моя Кристина поехала с моим близким другом, Борей, в Сочи. Я была загружена концертами и решила: пусть ребёнок отдохнёт, лето всё-таки. Боря повел её на прогулку в порт, там стоял огромный теплоход… Как же его звали… — она нахмурилась, пытаясь вспомнить.       — «Адмирал Нахимов»? — предположил Филипп. — Тот самый, что столкнулся с сухогрузом в восемьдесят седьмом?       — Да, тот самый, — кивнула она, и в её глазах на миг отразился страх той ночи. — Кристине так понравился этот громадина-теплоход, что она буквально извела Борю просьбами отправиться на нём в круиз. Боря, святая душа, тут же набрал меня — мол, Аллочка, ребёнок просит, разреши. А я отрезала: «Нет». Просто комом это слово в горле встало. Будто кто-то ледяной рукой за плечо тронул и прошептал, что что-то должно случится. Кристя тогда на меня страшно обиделась, весь вечер со мной не разговаривала… В итоге они остались на берегу. А наутро вся страна узнала, что «Нахимов» ушёл на дно после столкновения.       — Вот это да… — Филипп замер, поражённый рассказом.       — Я иногда сама себя боюсь, Филя, — она хрипло рассмеялась, пытаясь сбросить это тяжелое оцепенение. — Такое порой выдаю, что окружающие креститься начинают. — У тебя невероятная энергетика, — произнес он, бросив на неё долгий, изучающий взгляд. — Даже когда ты на сцене… Это невозможно объяснить словами. Ты не просто поёшь. Ты будто завораживаешь пространство вокруг себя. Становишься центром вселенной.       Алла лишь смущённо улыбнулась и отвернулась к окну, скрывая вспыхнувшие щёки за воротником его шарфа.       Буквально через пять минут черная «Волга» мягко затормозила у нужного подъезда. Филипп заглушил мотор, но в салоне повисла тяжелая, густая тишина. Было видно, что он нервничает, перебирая пальцами край руля.       — Ты… — Алла повернулась к нему, прерывая его внутренние метания. — Скажи честно, ты жалеешь о поцелуе?       — Почему ты так решила? — он растерянно посмотрел на неё.       — Ну, ты так напрягся… Будто я тебя заставила совершить что-то непоправимое.       — Нет, что ты! Я просто подумал… Вдруг я перешел черту? Вдруг обидел тебя? — он начал лихорадочно объясняться. — Наговорил глупостей про возраст, потом этот поцелуй… Я боялся, что ты решишь, будто я просто наглец.       — Успокойся, — она мягко накрыла его ладонь своей, чуть сжав пальцы. Филипп заметно расслабился под её прикосновением. — Всё хорошо, правда. Это был просто поцелуй, Филя. Не бери в голову лишнего.       Они ещё какое-то время так сидели, не разрывая физического контакта, но время близилось к рассвету, и сказке нужно было кончаться.       — Мне пора, — наконец нарушила тишину Алла. — Пора возвращаться в реальность.       — Да… Конечно.       Она разорвала контакт, подхватила сумочку и заветный мешок с конфетами.       — Можно твой номер телефона? — спросил он быстро, будто боялся, что она исчезнет прежде, чем он закончит фразу.       Алла загадочно улыбнулась и открыла дверцу, впуская в теплый салон сырой ночной воздух. Выйдя на тротуар, она обернулась: — Захочешь — сам узнаешь, — кокетливо бросила она. — К врачу сходи обязательно! Чао!       Она аккуратно захлопнула дверь и подошла к парадной двери гостиницы, чувствуя на своей спине его взгляд. На губах блуждала легкая улыбка.       Уже дома, сбросив пальто и оставшись в уютном тепле номера, Алла взяла листок бумаги. Строчки, родившиеся под впечатлением от этого странного, пронзительного вечера, сами ложились на бумагу неровным почерком:

Осенний поцелуй после жаркого лета,

Ты, может быть, один так почувствовал это.

Ты, может быть, один захотел этот вечер

Со мною испить до дна...

      — Интересно получается, — негромко произнесла она, перечитывая строчки. Она щёлкнула зажигалкой, закурила и подошла к окну, глядя на пустую улицу, где ещё недавно стояла черная «Волга».