Встречи в пути

      4 февраля, 1996 год. Цюрих. Ночь.       Цюрихское казино напоминало растревоженный улей, чем культурное заведение. К полуночи здесь остались только самые азартные и те, кому нечего было терять, кроме чувства собственного достоинства. Алина и Филипп держались стойко, потягивая вино и наблюдая за тем, как их спутники на этот вечер стремительно превращаются в нетрезвых и очень щедрых меценатов.       Алла играла в один из автоматов, пока Георгий играл рядом в похожую игру. Эта парочка сначала смешила Рёдель и Киркорова, а потом смех перетёк в крайне напряжённое состояние. Те, что стояли у автомата, начали резко высказываться, чуть ли не на всё казино про ужасную несправедливость.       — Это просто ужас, как это я не попала, — недовольно высказалась Алла, слегка ударив игровую панель. Георгий высказался немного жёстче, чем вызвал нескончаемый диалог с Аллой на тему несправедливости.       — Нужно прекращать этот кошмар, — прошептала Алина Филиппу, пока он тушил сигарету. — Мало того, что они все свои деньги спустят, они ещё и разнесут на пару ту всё. Ты бери Аллу, я отвожу Жоржа.       Киркоров кивнул, сделал глубокий вдох и пошёл «в атаку».       — Алла, я предлагаю уже уходить, — Филипп осторожно коснулся её локтя, стараясь перекричать назойливую музыку автоматов. — Ты сейчас останешься в одних трусах, если не голой. У тебя почти закончились деньги.       — Schatz, lass uns aufs Zimmer gehen, ich habe dich sehr vermisst, (дорогой, давай пойдём в номер, я очень соскучилась», — начала с козырей Алина, чем достаточно быстро подкупила своего возлюбленного, и тот вскоре поддался.       У Киркорова ситуация была сложнее: Алла категорически не хотела вставать с места.        — Ещё один раз! — огрызнулась она, не оборачиваясь. Её взгляд был прикован к мелькающим на экране вишням и семёркам. — Я чувствую, понимаете? Чувствую, что сейчас попрёт!       — Алла, это развод, а твои чувства приравниваются к вере в невозможное, — вмешалась Алина, которая уже успела отправить Георгия вперёд, пока тот плёлся в сторону дивана, где был столик с чем-то, что можно выпить. — Идём, завтра тяжёлый день.       — Помолчи, Алин! Дайте мне сосредоточиться! — Алла нервно нажала на кнопку. Автомат издал издевательский звук проигрыша.       Филипп тяжело вздохнул. В нём боролись желание защитить её от самой себя и страх нарваться на очередной грубый выпад.       — Алла, пойдём. Мы проиграли сегодня достаточно. Давай, спать пора.       — Время детское ещё! — она резко развернулась к нему, и в её глазах вспыхнул опасный огонек. — Тебе пора — ты и вали! Как раз режим для таких маленьких мальчиков, как ты. Не мешай мне отдыхать!       Филипп на мгновение окаменел. Он привык к её капризам, но этот холодный, почти пренебрежительный тон ударил под дых. Он молча кивнул Алине, развернулся и, не сказав больше ни слова, направился к выходу.       — Ну и катись! — бросила ему вдогонку Алла, но голос её дрогнул.       Она простояла у автомата ещё минуту, тупо глядя на пустой лоток для выигрыша. Азарт испарился так же быстро, как пузырьки в дешёвом игристом. Осталась только пустота и противный привкус собственной несправедливости. Она ведь знала, что он прав.       — Довольна? — тихо спросила Алина, поправляя меховое манто. — Беги быстрее за ним, пока он не уехал.       Алла не ответила. Она схватила сумочку и почти бегом бросилась за ним. Филипп уже стоял у лифтов, глядя на меняющиеся цифры этажей над дверями. Его спина казалась прямой, как натянутая струна.       — Пусть пободаются, — вполголоса бросила Алина Жоржу, который в своём подпитии мало что соображал. — Им полезно. Возможно, она даже извиниться. Идём, сядем на другой, пусть голубчики простятся.       Пугачёва добралась к мужчине, виновато сжимая ткань платья в руках. Она стояла совсем близко, почти вплотную к нему, и Филипп кожей чувствовал исходящий от неё жар — смесь дорогого парфюма, табачного дыма и того особого, лихорадочного тепла, которое излучала Алла там, на сцене с ним, когда тот вышел к ней на танец. Она виновато закусила нижнюю губу, и этот жест, такой по-детски искренний и беззащитный, окончательно выбил почву у него из-под ног.       — Ну чего ты молчишь? — прошептала она, глядя на него снизу вверх. — Скажи что-нибудь! Отругай меня, назови старой азартной дурой! Я, правда, не хотела…       Он почувствовал, как его собственная обида, ещё минуту назад казавшаяся такой весомой, просто испаряется, превращаясь в ничто.       — Ты не дура, Алла, — тихо ответил он, и его голос в пустом пространстве у лифтов прозвучал неожиданно глубоко. — Всё нормально.       Он наконец нажал кнопку вызова. Раздался негромкий мелодичный гонг, и створки лифта плавно поползли в стороны, открывая зеркальное нутро кабины.       — Идём, — Филипп мягко коснулся ладонью её спины, направляя внутрь. — И забудь про этот автомат. Я завтра же прикажу его демонтировать, если тебе от этого станет легче.       Алла слабо усмехнулась, заходя в лифт.       — Не надо. Это не автомат виноват, это я сегодня верю в чудеса.       В лифте было душно. Зеркала множили их отражения, подсвечивая каждую морщинку и усталость в глазах. Филипп смотрел на панель с кнопками, а Алла — на свои руки, которыми она всё еще судорожно сжимала сумочку. Тихий гул мотора казался в этой тишине оглушительным.       — Ты завтра на конференцию к скольки? — спросила она просто чтобы прервать это затянувшееся молчание.       — К восьми вечера. У нас там вступительное слово от немцев, нужно быть вовремя, — ответил Филипп сухим, деловым тоном, который сейчас казался самым правильным.       Двери разъехались. Они вышли на ковролин, который гасил звуки, делая всё вокруг каким-то нереальным. Пустой коридор, одинаковые двери и специфический запах дорогого кондиционированного воздуха. У своего номера Алла остановилась. Пальцы в сумочке никак не могли зацепить ключ, цепляясь то за помаду, то за зажигалку. Она раздражённо выдохнула, чувствуя, как хмель бьёт в голову новой волной.       — Да что за чертовщина…       Филипп не стал стоять в стороне. Он молча подошёл, аккуратно забрал сумочку из её рук и за пару секунд выудил ключ.       — Вот он.       Он вставил ключ к замку, и повернул влево, нажал на ручку и распахнул дверь, пропуская её в тёмный номер.       — Иди, Алла. Тебе нужно выспаться. Утром всё будет выглядеть проще.       — Наверное, — буркнула она, забирая ключи. — Ладно, Филипп… До завтра.       Она зашла в комнату, не зажигая верхний свет, и дверь с глухим звуком отрезала её от коридора. Алла прислонилась спиной к дверному полотну. Снаружи было слышно, как Киркоров постоял ещё секунду, а потом его шаги — размеренные и чёткие — удалились в сторону.       В номере было душно и темно, лишь холодный свет цюрихских фонарей пробивался сквозь щель в тяжелых шторах, разрезая комнату пополам. Алла сбросила туфли в разные стороны и, не зажигая ламп, прошла вглубь, тяжело опустившись в кресло прямо в шубе. Внутри всё кипело. Это было то самое гадкое послевкусие, когда азарт прошёл, а осталось лишь сожаление, злость и отчаянье. Она злилась на людей, на эти «подкрученные» автоматы, на Швейцарию с её идеальным порядком, но больше всего — на саму себя. Образ Филиппа, стоявшего у лифта с тем самым спокойным и немного покровительственным выражением лица, стоял перед глазами как немой укор.       «Тебе пора — ты и вали! Как раз режим для таких маленьких мальчиков, как ты. Не мешай мне отдыхать!», — пронеслось в голове.       Ей было тошно от собственной несдержанности. Одно дело — быть капризной звездой на сцене, и совсем другое — так по-базарному сорваться на человека, который просто пытался её уберечь от окончательного фиаско. Она чувствовала себя сейчас Дивой, которой называют её уже несколько лет, а какой-то базарной бабой, которая не умеет проигрывать с достоинством.       Алла поставила сумку на стол, дабы найти сигареты, но наткнулась на пакет, который лежал поодаль от неё. Потянувшись к нему, Пугачёва выудила что-то гладкое и холодное. Что-то жёлтое во тьме полумрака. Та самая уточка. Глупая резиновая игрушка из секс-шопа, купленная вчера ради смеха, теперь смотрела на неё своими черными точками-глазами, застыв в вечной беззаботной улыбке. В этой стерильной тишине номера уточка выглядела абсурдно, почти издевательски.       Алла взяла её в руки, ощущая пальцами прохладный латекс. В этот паршивый момент уточка казалась единственным пятном цвета, кричащим о легкомыслии, которое сейчас было совсем не к месту. Пугачёва поднесла игрушку почти к самому лицу, всматриваясь в её нелепую, застывшую улыбку, словно пытаясь найти в резиновом изделии ответ на вопрос, который она боялась задать самой себе.       — Ну что, подруга? — прошептала она, и её голос в пустой комнате показался ей чужим, осевшим от усталости и выкуренных за вечер сигарет. — Уточка или… Или Киркоров? Как думаешь, м? — спросила рыжая в пустоту. — С тобой-то я могу в любое время… А вот с ним… С ним у меня время ограниченное. Либо я сейчас иду к нему, будучи такой легкомысленной и пьяной, — она вздохнула и облокотилась об спинку стула. — Либо мы с ним потрясающе дружим.       Она горько усмехнулась, чувствуя, как внутри нарастает странное, почти болезненное сопротивление собственной гордости. Злость на проигранные деньги медленно переплавлялась во что-то иное — в тревожное, тягучее ожидание, которое мешало дышать.       — Думаешь, он будет не против? — продолжала она свой тихий монолог, механически крутя игрушку в пальцах. — Да, ты можешь спросить меня, почему я вообще так хочу поступить… Я думаю, он не просто так терпит все мои заскоки. Не просто так стоял там, у лифта, и смотрел на меня, как на святую мученицу, хотя я вела себя как последняя стерва.       Алла замолчала, прислушиваясь к вакуумной тишине коридора за дверью. Она понимала: если она сейчас решится, то назад пути к их «безопасной» дружбе не будет. Она рисковала разрушить ту хрупкую зону комфорта, которую они так старательно выстраивали эти два дня в Цюрихе, и на протяжении всей жизни по связи, ничего конкретного не требуя взамен. Это были просто разговоры. Да, иногда они были личные, но это было больше похоже на сеанс у психолога, нежели на что-то большее.       Она медленно поставила игрушку на край стола, развернув её клювом к окну, в сторону ночного города. Взгляд её снова стал жёстким, собранным. Пугачёва встала, сбросила тяжелую шубу прямо на пол, не заботясь о мехе, и подошла к зеркалу. Алла стояла перед своим отображением, вглядываясь в едва различимые очертания своего лица. Тьма скрадывала лишнее, оставляя только блеск глаз и лихорадочный румянец, который не мог скрыть даже плотный слой грима. Она прижала холодные ладони к щекам, пытаясь унять пульсацию в висках. Сердце колотилось не от предвкушения, а от страха совершить непоправимую глупость. Сомнения вязкой патокой заливали сознание, заставляя её раз за разом прокручивать в голове один и тот же вопрос: «Зачем?».       Ей не восемнадцать лет, чтобы бросаться в что-то совершенно неизвестное, даже если это «что-то» было известным на словах и очень давно на деле. Она — Пугачёва. Женщина, которая слишком дорого платила за каждую свою слабость, за свои оплошности и проступки. Одно неосторожное движение, один порыв — и та хрупкая, почти целомудренная связь, что возникла между ними в Цюрихе, превратится в банальный гостиничный роман. А она ненавидела банальность.       «Мы же нормально с ним общались, почему у меня раньше не вызывалась мысль о нём?» — нашёптывал внутренний голос, ставший на удивление трезвым. «Это глупо, это нелепо. Какие страсти в мои годы, у меня внук за пазухой».       Алла отошла от зеркала и бессильно опустилась на край постели. Пружины матраса едва слышно скрипнули. Алкоголь, вместо того чтобы придать храбрости, теперь вызывал лишь тяжелую меланхолию.       «Может, просто лечь спать?» — подумала она, глядя на закрытую дверь. «Утром я проснусь, посмеюсь над собой, мы все выпьем кофе, и всё останется на своих местах. Дружба — это надёжно. А то, что я задумала — это прыжок без парашюта».       Она сидела в тишине, кусая губы, и чувствовала, как внутри неё ведут войну два человека: рассудительная, битая жизнью женщина и та азартная девчонка, которая только что проиграла всё в казино и теперь жаждала реванша у самой судьбы.       Алла резко выдохнула и поднялась. Хватит. Эта внутренняя борьба изматывала сильнее, чем проигрыш в казино. Стянув с себя платье, бельё и украшения, она набросила на себя шёлковый халат и попятилась обратно в кровать. Лёжа, мысли будто начали давить ещё больше, с новой силой.       «Да, Боже, мы же всё равно уже спали. Почему именно сейчас мне становится стыдно, хотя в Севастополе я не очень задумывалась про совесть и последствия», — Пугачёва сложила руки на груди, глядя в потолок. «Нет, это ужасно глупо».       Женщина решительно перевернулась на бок, до подбородка укрываясь одеялом и заставляя себя закрыть глаза. Сон никак не приходил. Перед глазами стоял его взгляд — тот самый, когда он развернулся у лифта. Тихий, разочарованный, без единого слова упрека. Это «молчание» Киркорова вибрировало где-то под рёбрами, не давая вздохнуть полной грудью.       Она пролежала так минут десять, прислушиваясь к биению собственного сердца.       «Глупо», — повторила она про себя. «Абсолютно глупо».       Но ноги уже сами нащупали край кровати. Алла замерла на секунду, проклиная свою слабость, а затем одним резким движением откинула одеяло и встала. Она не стала искать тапочки — лишний шум сейчас был ни к чему. Босые ступни коснулись холодного пола, и эта резкая прохлада окончательно выбила из неё остатки сомнений.       Она остановилась у двери номер 512. Цифры на латунной табличке казались неестественно чёткими. Пугачёва замерла, подняв руку, но так и не коснулась двери.       «Что я делаю?» — снова вспыхнуло в голове.       В её возрасте и с её статусом такие ночные визиты выглядели либо как жест отчаяния, либо как вызов здравому смыслу. Она представила, как Филипп, всегда такой собранный и почтительный, откроет дверь и увидит её в таком состоянии — пьяную, сомневающуюся, лишённую своего привычного величия. Это была минута абсолютной уязвимости, которой она не позволяла себе годами.       Пугачёва уже была готова развернуться и уйти, сбежать к себе, запереться на все замки и завтра сделать вид, что ничего не было. Но в этот момент рука, словно живя отдельной жизнью, всё-таки коснулась двери. Стук получился тихим, почти робким — совсем не в стиле Аллы Борисовны. Скорее, это был вопрос, а не требование.       Внутри послышались шаги. Размеренные, тяжёлые. Алла инстинктивно выпрямилась, пытаясь собрать остатки своей уверенности, но пальцы, вцепившиеся в пояс халата, выдавали её с головой. Щёлкнул замок. Дверь медленно поползла внутрь, и в проёме появился Филипп. Он был в рубашке для сна в тон под пижамные брюки, и даже в этом он умудрился выглядеть серьёзным, если не обращать внимания на взлохмаченные кудри.       — Алла? — в его голосе было столько неприкрытого волнения, что она на мгновение забыла все слова. — Что случилось? Тебе плохо?       Он подался вперёд, вглядываясь в её лицо, и в его глазах она увидела не просто тревогу, а тот самый страх за неё, который невозможно сыграть. Алла смотрела на него, и вся её выстроенная за годы броня, вся эта напускная жёсткость, которой она отгораживалась от мира, осыпалась прямо здесь, на мягком ковролине цюрихского отеля. Под его встревоженным взглядом она вдруг почувствовала себя удивительно маленькой и настоящей.       Алла молчала несколько секунд, ловя ртом воздух, словно ей не хватало кислорода. Губы подрагивали, а в горле стоял комок, мешающий произнести хоть звук. Филипп не торопил её, он просто стоял рядом, готовый в любую секунду подхватить, если она решит упасть.       — Филипп… — наконец выдавила рыжая, и её голос прозвучал так тихо, что он едва расслышал. Она отвела взгляд в сторону, чувствуя, как щёки обжигает румянец. Пальцы сильнее сжали пояс халата. — Мне кажется… — она сделала глубокий вдох, собирая остатки мужества. — Мне кажется… Или ты хотел меня поцеловать?       Вопрос повис в воздухе, почти осязаемый. Она подняла на него глаза — огромные, полные сомнения и какой-то детской надежды. Филипп замер. Его рука, всё еще лежавшая на дверной ручке, заметно напряглась. Он смотрел на неё, словно не веря, что эта женщина — та самая великая и недосягаемая Алла — сейчас стоит перед ним и говорит такие вещи.       Прошло мгновение, показавшееся обоим вечностью. Тишина коридора давила на перепонки. А потом Филипп не сделал шаг вперёд. Он просто протянул руку, схватив Аллу и потянул на себя и, не отрывая взгляда от её глаз, заставил переступить порог. Дверь за их спинами закрылась с едва слышным, но окончательным щелчком, отсекая стерильный коридор и всё, что было «до».       В номере царил глубокий полумрак. Алла почувствовала спиной твёрдую поверхность двери. В этой тесноте прихожей каждый звук казался избыточным: и его тяжелое дыхание, и шорох её шелкового халата. Его ладони обхватили её лицо, пальцы зарылись в копну рыжих волос, и он припал к её губам. Это был глубокий, жадный поцелуй, в котором смешалось всё, что было между ними. Алла ответила сразу, с какой-то лихорадочной готовностью, запуская руки под его расстёгнутый ворот рубашки. Хмель окончательно ушёл, оставив лишь обострённое до предела чувство его близости — запаха его кожи, тепла его тела.       Его руки скользнули вниз, от её лица к шее, а затем медленно, почти пробуя на прочность это мгновение, легли на талию. Тонкий шёлк был слишком слабой преградой. Алла почувствовала, как его ладонь, горячая и тяжёлая, ищут обхождения этой преграды. Когда его пальцы коснулись её обнажённой кожи, Алла невольно вздрогнула и прикрыла глаза, издавая тихий, горловой вздох. Это прикосновение было властным, но в нём не было грубости — только жажда и то самое напряжение, которое они оба так старательно игнорировали два дня.       — Ты даже не представляешь, какая ты сейчас… — прошептал он, перемещая поцелуи на её скулу, а затем к самому изгибу шеи.       Его рука продвинулась выше, уверенно проскальзывая под ткань, сминая холодный шёлк и изучая живое тепло её тела. Пугачёва почувствовала, как по позвоночнику прошла волна. В этот момент не было ни имён, ни титулов, ничего.       Алла не разрывала поцелуй, она словно пыталась выпить его до конца, ощущая, как его губы настойчиво и требовательно исследуют её собственные. Она подалась вперёд, сильнее прижимаясь к нему, чувствуя ткань его брюк через тонкий шёлк своего халата и твёрдое, напряженное тело.       Филипп переместил ладони с её талии выше, к лопаткам, притягивая её так плотно, что между ними не осталось даже миллиметра воздуха. Его пальцы нервно сминали дорогую ткань халата, скользя по изгибам спины       — Филипп… — сорвалось с её губ вместе с рваным выдохом, когда он начал осыпать короткими, обжигающими поцелуями линию её подбородка и чувствительную кожу за ухом.       Его свободная рука, та, что уже была под шёлком, скользнула вдоль рёбер, лаская кожу с такой жадностью, будто он боялся, что она передумает и оттолкнёт его. Прикосновения были горячими, почти обжигающими. Алла чувствовала, как его дыхание сбивается всё сильнее, как и её собственное.       — Знаешь… — её голос прозвучал глухо, почти интимно в саму ткань его рубашки. — Я ведь шла сюда, чтобы сказать, какая я дура. Что не стоило мне так… В казино.       — Сейчас это не имеет значение, — выдохнул он, обжигая её висок своим дыханием. — Если только из-за этого ты решила прийти, то, спасибо, что было в казино.       Он снова притянул её к себе, но на этот раз ниже, заставляя её плотно прижаться к его бедрам. Его рука медленно, сантиметр за сантиметром, проскользнула под отворот халата, и когда кончики его пальцев коснулись нежной кожи над бедром, Алла прерывисто вдохнула, закусывая губу. В этом касании было столько немого вопроса и одновременно — утверждения, что у неё на мгновение потемнело в глазах.       — Ты ведь понимаешь, что завтра нам всё равно придется играть в друзей? — прошептала она, пытаясь вернуть себе хоть каплю привычного самообладания, но её пальцы, судорожно вцепившиеся в его плечи, говорили об обратном.       — Поговорим об этом завтра, — коротко ответил он, прежде чем снова накрыть её губы своими, прерывая любые попытки рационализировать то, что происходило между ними в эту минуту.       Филипп, не разрывая поцелуя, сделал первый шаг назад, увлекая её за собой вглубь номера. Алла двигалась следом, словно в трансе, ощущая, как мягкий ковролин под босыми ногами сменяет холодный паркет прихожей. Они шли вслепую, ориентируясь только на тепло друг друга и на рваный ритм общего дыхания.       Он остановился лишь тогда, когда икры Аллы коснулись края высокой постели. В комнате было прохладно, но от близости Филиппа по телу разливался тяжелый, тягучий жар. Он медленно отстранился от её губ, но его ладони остались на её талии, удерживая, не давая отступить ни на сантиметр.       Киркоров потянулся к поясу её халата. Его пальцы, обычно такие уверенные, сейчас слегка подрагивали, распутывая тугой узел шёлка. Алла не двигалась, она лишь смотрела на его силуэт, на то, как сосредоточенно он был занят этой простой задачей. Когда узел наконец поддался, халат мягко соскользнул с её плеч, удерживаемый лишь его руками. Ткань опала к её ногам бесшумным облаком. Филипп замер, его взгляд скользнул по её плечам, ключицам, опускаясь ниже.       Она протянула руку и медленно, пуговица за пуговицей, начала расстегивать его рубашку, ощущая под пальцами твердые мышцы и жар, исходящий от его груди. Высвобождая последнюю пуговицу и запуская ладони под холодную ткань, Пугачёва потянула его на себя, и они вместе опустились на кровать. Филипп накрыл её тело своим, и эта внезапная тяжесть показалась Алле самым правильным завершением безумного дня. В нём больше не осталось той почтительной робости, которую он демонстрировал на людях — сейчас это был мужчина, который наконец-то дорвался до того, о чём боялся даже мечтать спустя столько лет.       Его поцелуи стали другими: резкими, горячими, почти лихорадочными. Он обжигал её губы, спускался к шее, к ключицам, оставляя на коже невидимые, но пылающие следы. Алла выгнулась навстречу, впиваясь пальцами в его плечи, чувствуя, как под ладонями перекатываются напряженные мышцы. Весь этот накопленный за вечер негатив, вся злость на проигрыш теперь трансформировались в чистую, неразбавленную страсть.       — Филипп… — выдохнула она, когда его руки, уже не сдерживаемые никакими преградами, начали жадно исследовать её тело.       Он не отвечал, его дыхание было тяжелым, сбитым. Филипп приподнялся на локтях, на мгновение зависая над ней, и в его глазах, ставших от расширенных зрачков почти чёрными, Алла увидела такое первобытное восхищение, от которого внутри всё окончательно оборвалось.       — Ты сводишь меня с ума, — прохрипел он, прежде чем снова сорваться в поцелуй, на этот раз более глубокий и требовательный.       Филипп не спешил переходить черту, он словно наслаждался процессом. Его губы, до этого терзавшие её рот, теперь медленно и томительно двинулись ниже. Он прокладывал путь по её шее, задерживаясь у самой пульсирующей жилки, вдыхая запах её кожи, который сейчас стал дурманящим.       Алла чувствовала каждое его движение, как под микроскопом. Когда его ладонь, широкая и горячая, накрыла её грудь, она невольно выгнулась, ловя ртом воздух. Это не было дежурным ласканием — он действовал так, будто прикасался к величайшей ценности, с какой-то почти религиозной жадностью и одновременно страхом повредить этот хрупкий момент.       — Ты даже не представляешь… — прохрипел он, отрываясь от её кожи лишь на секунду, чтобы заглянуть в глаза. — Сколько раз я закрывал глаза и видел именно это.       Его рука скользнула ниже, по животу, заставляя мышцы пресса инстинктивно сокращаться под его пальцами. Филипп медленно, дразняще очерчивал линии её тела, изучая каждый сантиметр так подробно, словно составлял карту. Пугачёва чувствовала, как внутри всё натягивается, словно струна, готовая вот-вот лопнуть от этого затянувшегося ожидания.       Она потянулась к нему, обхватывая его лицо ладонями, заставляя снова посмотреть на неё. В его взгляде было столько нерастраченного, долго сдерживаемого напряжения, что ей на мгновение стало не по себе. Она сама, своими руками, сорвала предохранитель. Он медленно развёл её колени, устраиваясь между ними, и Алла почувствовала его отчётливое возбуждение через ткань брюк, которые он всё еще не спешил снимать. Эта осознанная медлительность сводила её с ума. Мужчина спустился поцелуями ниже, к самому низу живота, и его руки уверенно потянули вниз тонкую полоску кружева, которая оставалась последней преградой. Алла приподняла бёдра, помогая ему, и когда шёлк соскользнул на пол, она почувствовала себя абсолютно беззащитной под его жадным, оценивающим взглядом.       Филипп коснулся её жара, его пальцы, влажные и горячие, проникли внутрь медленно, пробуя её готовность. Алла громко вскрикнула, запрокидывая голову, и её таз инстинктивно дёрнулся навстречу его руке. Это не было просто лаской — он двигался ритмично и глубоко, заставляя её мышцы судорожно сжиматься вокруг его пальцев.       — Посмотри на меня, — прохрипел он, не прекращая движения.       Алла открыла затуманенные глаза. Он смотрел на неё с такой откровенной, плотской жаждой, что у неё перехватило дыхание. Филипп не давал ей передышки: его большой палец нашёл клитор, и от этого точного, настойчивого давления по телу Аллы прошла серия мощных разрядов. Она вцепилась в его плечи, оставляя на коже красные следы от ногтей, и начала мелко дрожать.       — Филипп, пожалуйста… — её голос сорвался на стон.       Он наконец отстранился, чтобы быстро избавиться от оставшейся одежды. В темноте его тело казалось огромным и напряжённым. Когда он вернулся к ней, предварительно натянув презерватив, уже полностью обнаженный, Алла почувствовала его член у самого входа. Он не стал входить сразу — он лишь дразняще провёл головкой по её влажным складкам, заставляя её буквально умолять о продолжении.       Киркоров вошёл в неё одним плавным, но мощным толчком, заполняя до предела. Алла резко выдохнула, вцепляясь пальцами в его предплечья; глаза на мгновение расширились, а из груди вырвался хриплый, надломленный стон. Филипп замер внутри неё на несколько секунд, давая обоим привыкнуть к этой распирающей полноте       — Боже, Алла… — прохрипел он ей в самую шею, прежде чем начать движение.       Он начал медленно, почти мучительно выходить почти до самого конца и возвращаться обратно с нарастающей силой. Алла судорожно сжимала внутренние мышцы, пытаясь удержать его внутри, и её таз инстинктивно подбрасывало вверх навстречу каждому его толчку. Страсть, подстёгиваемая ночным азартом, быстро сорвала все тормоза. Филипп стал толкаться глубже и резче, вбиваясь в неё с такой силой, что тяжёлая кровать начала ритмично биться о стену, издавая глухие звуки в тишине номера.       Алла закинула ноги ему на пояс, переплетая их у него за спиной и притягивая его ещё ближе, стараясь уничтожить малейшее пространство между ними. Она чувствовала, как его пот смешивается с её, как их дыхание становится общим — тяжёлым, рваным, пахнущим желанием. Каждое его движение отзывалось внутри неё тугой, обжигающей пульсацией. Пугачёва больше не сдерживала звуков: стоны срывались с её губ, перемежаясь с его низким, горловым рычанием.       Филипп перехватил её запястья, фиксируя их над головой, и это движение добавило их близости новую, почти пугающую остроту. Его толчки стали короткими, частыми и невероятно точными, словно он нащупал ту самую грань, за которой заканчивался контроль и начиналось безумие. Алла выгибалась под ним, подставляя шею под его горячие губы, и чувствовала, как его зубы то и дело слегка прикусывают её кожу, оставляя пылающие отметины.       — Ещё… Не останавливайся… — сорвалось с её губ, когда он на секунду замедлился, чтобы сменить угол.       Он глубоко вдохнул, и его грудная клетка, широкая и влажная, на мгновение прижалась к её груди так плотно, что их сердца застучали в один безумный такт. Филипп снова вошёл в неё до самого упора, заставляя Аллу вскрикнуть и зажмуриться от этой пронзительной, острой полноты. Каждое его движение теперь сопровождалось низким, вибрирующим звуком в его груди, который она ощущала всем телом.       Он отпустил её руки, позволяя ей самой направлять его, и Алла тут же вцепилась пальцами в его лопатки, подтягивая его на себя. Она чувствовала, как внутри всё плавится и тянется к той самой невидимой черте, но Киркоров словно нарочно удерживал их обоих на краю. Он варьировал глубину и темп, то замедляясь до мучительной неспешности, то снова ускоряясь до предела, выбивая из неё хриплые, несвязные мольбы. Он не давал ей ни секунды передышки, заполняя собой все её чувства, превращая всё её существование в один бесконечный, пульсирующий нерв, который реагировал на каждое его движение.       Филипп на секунду отстранился, тяжело дыша, и этот краткий миг тишины показался Алле оглушительным. Она потянулась к нему, не желая терять этот жар, но он перехватил её инициативу. Одним властным движением он заставил её перевернуться на живот, помогая подняться на колени.       В этой позе Алла почувствовала себя ещё более уязвимой. Она уперлась локтями в измятые простыни, чувствуя холодный воздух на своей коже лишь мгновение, прежде чем Филипп снова прижался к ней сзади. Его тело, липкое от пота и обжигающе горячее, накрыло её, как тяжёлая волна.       Он обхватил её за талию, его пальцы почти грубо впились в мягкую кожу бёдер, фиксируя её в этом положении. Когда он вошёл в неё снова — сзади, под другим, более острым углом — Алла издала долгий, хриплый стон, зарываясь лицом в подушку, чтобы приглушить звук. Ощущения стали в разы интенсивнее; он проникал так глубоко, что казалось, доставал до самого сердца.       — Филипп… Блять… — её голос сорвался на выдох, когда он начал двигаться.       Теперь его толчки были мощными и бесцеремонными. Ритм стал жёстким, почти агрессивным, выбивающим из головы последние остатки сознания. Филипп одной рукой крепко сжал её ягодицу, а другой — скользнул вперёд, между её бедер, находя клитор, который уже пульсировал от предвкушения. Это двойное воздействие стало для Аллы настоящей пыткой удовольствием. Она вибрировала под каждым его движением, её тело выгибалось, подставляясь под его удары. В этой позе он видел всё: её вздрагивающую спину, растрёпанные рыжие волосы, рассыпавшиеся по подушке, и то, как жадно её тело принимает его.       — Ещё… — выдохнула она в подушку, и её пальцы до боли впились в ткань матраса.       Внутри всё горело. Она чувствовала, как его член раз за разом растягивает её, проникая в самые потаённые уголки, и как каждое это проникновение подстегивает нарастающий шторм. Его большой палец на её клиторе двигался теперь в такт толчкам — быстро, жёстко, не давая ни секунды на то, чтобы прийти в себя.       Филипп перестал сдерживаться. Он рычал от напряжения, каждый новый удар был сильнее предыдущего. Алла чувствовала, что она уже за гранью — её тело начало мелко и часто содрогаться, мышцы внутри судорожно сжимались вокруг него, провоцируя его на окончательный срыв. Воздух в комнате стал настолько горячим и густым, что казалось, его можно трогать руками. Весь мир сузился до этой точки соприкосновения, до этой дикой, изматывающей гонки за финалом.       Мужчина окончательно потерял связь с реальностью, подчиняясь только инстинкту, который гнал его к финалу. Его движения стали сокрушительными, почти яростными. Он приподнял её бедра ещё выше, вбиваясь в неё на всю глубину, до самого дна, не оставляя пространства для вдоха. Алла чувствовала, как его раскалённая плоть буквально распирает её изнутри, и это ощущение было настолько острым, что реальность начала рассыпаться на искры.       Первой сорвалась Алла. Её тело выгнулось дугой, мышцы внутри судорожно и часто запульсировали, сжимая Филиппа в тиски. Она закричала — громко, отчаянно, кусая губы, когда первая мощная волна оргазма буквально вышибла из неё сознание. Всё вокруг потемнело, остался только этот невыносимый, электрический разряд, парализующий всё тело.       Видя её финал и чувствуя, как она тесно и горячо обхватывает его, Филипп издал низкий, гортанный рык. Он сделал ещё два последних, самых глубоких толчка, вжимаясь в неё всем весом, и его тело. Он излился в неё — мощно, долго, отдавая весь тот накопленный жар, который сжигал его изнутри. Его пальцы до боли впились в её бедра, костяшки побелели, а голова запрокинулась назад в немом экстазе.       Они замерли в этой позе на несколько секунд, тяжело и хрипло дыша в унисон. Слышно было только, как бешено стучат их сердца, пытаясь вернуться к нормальному ритму. Филипп медленно опустился на неё, придавливая своим влажным, обмякшим телом к матрасу, и уткнулся лицом в её шею, вдыхая запах их общей страсти.       Алла лежала, уткнувшись лицом в подушку, чувствуя приятную тяжесть в конечностях и лёгкое онемение. Она всё ещё мелко дрожала, когда он, наконец, медленно вышел из неё и перекатился на бок, скинув презерватив куда-то на пол, и тут же притягивая её к себе под одеяло. Несколько минут они просто молчали, пытаясь восстановить дыхание. Тишина номера после того грохота и стонов казалась почти оглушительной.       — Ну ты и… Киркоров, — первой нарушила тишину Алла. Её голос был хриплым, прокуренным и совершенно лишённым привычного пафоса. — В прошлый раз ты был куда нежнее. Откуда в тебе столько злости взялось?       Филипп усмехнулся, прижимая её к своему боку. Он перебирал пальцами её растрепанные волосы, осторожно выпутывая их из узлов. Его движения теперь были удивительно нежными, почти благоговейными.       — В казино ты была невыносима, но здесь…       — Здесь я проиграла ещё больше, — перебила она его, поворачивая голову и глядя ему прямо в глаза. — Ты ведь понимаешь, что мы натворили? Завтра мы будем смотреть друг на друга и вспоминать, как ты меня в подушку вжимал.       Филипп на мгновение замер, его взгляд стал серьёзным. Он приподнялся на локте, нависая над ней.        — Я же не сделал тебе больно?       — Ты с ума сошёл? — тут же ответила она ему. — Чтоб я так от боли стонала, конечно! — Алла заметила, что тот не понял сарказма, и быстро попыталась объяснить это в более точном понятии: — Филипп, ты не сделал мне больно. Мне всё понравилось. Правда.       — А ты… — Киркоров замялся, заметно нервничая. — Тебе ведь не жаль, что это произошло?       Алла долго смотрела на него — на его влажную кожу, на растрёпанные тёмные кудри, на этот взгляд, в котором сейчас было слишком много правды.       — Где у тебя сигареты? — спросила она.       Он указал на тумбочку сзади неё, и Алла потянулась туда, нащупав пачку сигарет и зажигалку. Щелчок — и огонёк на мгновение осветил их лица. Она затянулась, выпустив облако дыма в потолок.       — Жаль? — она снова усмехнулась, на этот раз мягче. — Нет, Филипп, мне не жаль. Просто я думаю, как бы ты не решил, что тебе всё можно.       — Не всё, конечно, — он аккуратно забрал у неё сигарету, сам сделал затяжку и вернул обратно. — Но теперь я точно знаю, что за твоим «вали отсюда» стоит совсем другое.       — Ой, психолог нашёлся, — буркнула она, но придвинулась ближе, укладывая голову ему на плечо. — Спи уже. Нужно встать пораньше, чтоб я к себе заскочила, вдруг Алина придёт.       Сигарета медленно догорала в пепельнице на прикроватной тумбе, пуская тонкую струйку дыма в неподвижный воздух номера. Алла чувствовала, как веки наливаются свинцом. Весь адреналин, подстегиваемый азартом и алкоголем, окончательно выгорел, оставив после себя лишь приятную, ватную пустоту. Она поудобнее устроилась на плече Филиппа, ощущая кожей его ровное, уже глубокое дыхание. Алла прикрыла глаза, и последним, что она зафиксировала в сознании перед тем, как провалиться в глубокий сон без сновидений, был его тяжёлый, собственнический жест: даже во сне он не разжал объятий, прижимая её к себе так, словно она могла исчезнуть с первыми лучами солнца.       Февральское утро в Цюрихе не обещало тепла. Сквозь тяжёлые, не до конца задёрнутые шторы пробивался ровный, стальной свет пасмурного неба, окрашивая номер в холодные, пепельные тона. В комнате было свежо — швейцарская зима напоминала о себе лёгким сквозняком от окна, но Алла этого почти не чувствовала.       Она проснулась от какого-то незначительного шума за номером, голов уборщиц и нетихий топот других жителей отеля. Пришло ощущение чужого, мерного дыхания над самым ухом, а затем она почувствовала тяжесть на своей талии. Она медленно повернулась, чувствуя во всём теле непривычную ломоту после вчерашнего марафона. Филипп спал, уткнувшись лицом в подушку, его тёмные кудри разметались, а лицо казалось удивительно спокойным. Алла засмотрелась на него на мгновение, чувствуя странную смесь утренней неловкости и какого-то глухого, уютного удовлетворения.       Филипп зашевелился, приоткрыл один глаз и, увидев её так близко, хрипло, по-утреннему рассмеялся.       — Доброе утро, — пробасил он, притягивая её еще ближе, несмотря на её попытку отстраниться.       — Утро добрым не бывает, Киркоров, — проворчала она, хотя в голосе не было ни капли настоящей злости. — У меня сейчас желудок съест себя сам, а в голове до сих пор крутится это чёртово колесо рулетки.       Филипп выпустил её из объятий и, потянувшись всем своим огромным телом, сел в постели. Он выглядел вызывающе бодрым для человека, который проснулся достаточно рано.       — Сейчас исправим, — сказал он, дотягиваясь до телефона на тумбочке.       Он набрал номер ресепшена, не заботясь о том, что на нём нет ни нитки одежды. Алла наблюдала за ним, подтянув одеяло до самого подбородка.       — Guten Morgen. Room 512, (Доброе утро, номер 512) — его голос звучал уверенно и глубоко. — Zwei starke Kaffees, Milch bitte. Ein Omelett mit Tomaten und Käse, ein paar Croissants, zwei Desserts. Ja, für zwei Personen. Danke. (Два крпеких кофе, молоко, пожалуйста. Омлет с помидором и сыром, несколько круасанов, два десерта. Да, на двоих. Спасибо) — он положил трубку и посмотрел на неё с победным видом. — Через двадцать минут всё будет.       — На двоих? — Алла лениво потянулась, чувствуя, как мышцы приятно ноют после вчерашнего марафона. — Надеюсь, ты заказал нормальный кофе. После вчерашнего провала мне нужно что-то, что вернёт меня к жизни.       — Заказал самый крепкий, — отозвался Филипп, невозмутимо выуживая свои боксеры из-под кресла. — И омлет. В Швейцарии преступно игнорировать завтраки, даже если мы просадили в их заведениях целое состояние.       Алла хмыкнула, нащупывая на тумбочке зажигалку. Характерный щелчок, и первая затяжка привычно заполнила лёгкие.       — И всё-таки ты невыносим, Киркоров, — она выпустила облако дыма, провожая взглядом его перемещения по номеру. — Вчера ты читал мне нотации о благоразумии, а сегодня заказываешь завтрак в номер с таким видом, будто мы сто лет только этим и занимаемся. Куда делся тот «правильный мальчик»?       — Он остался где-то между лифтом и твоим порогом, — усмехнулся он, наконец натянув нижнее бельё и подходя к кровати. Мужчина присел на край, и матрас ощутимо прогнулся под его весом. — Утро тебе идёт, — негромко заметил он, рассматривая её лицо в сером свете февраля.       — Не льсти мне. Лучше иди в душ, иначе завтрак принесут, а ты будешь стоять тут в образе Адама перед изгнанием.       Филипп засмеялся и направился в сторону ванной комнаты. Его походка была лёгкой, пружинистой — в нём чувствовался какой-то триумфальный подъём, который Аллу одновременно и забавлял, и немного раздражал. Она проводила его взглядом, чувствуя, как утренняя прохлада номера неприятно касается кожи после тепла его тела.       — Киркоров, ты хоть не утони там, — бросила она ему вдогонку, нащупывая на полу свой шёлковый халат.       — Переживаешь? — донёсся его смеющийся голос уже из-под шума льющейся воды.       — Делать мне нечего.       Она поднялась, стараясь игнорировать лёгкое головокружение, и направилась вслед за ним. Ванная комната была залита ярким светом и быстро наполнялась паром. Филипп уже стоял за стеклянной дверцей душевой кабины, его силуэт размывался под струями воды. Алла подошла к широкой мраморной раковине и посмотрела на себя в огромное зеркало.       — М-да… — прошептала она, разглядывая потекшую тушь и растрепанные рыжие волосы. — Примадонна в изгнании.       Она открыла кран, плеснула в лицо холодной водой, пытаясь смыть остатки сна и вчерашнего грима. Ощущение ледяной свежести немного привело её в чувство. Она начала шарить глазами по полкам, заставленным дорогими мужскими флаконами, лосьонами и кремами.       — Слушай, хозяин апартаментов, — громко сказала она, перекрывая шум воды. — У тебя тут филиал парфюмерного магазина, а элементарных вещей не найти. Где у тебя запасная зубная щётка?       Филипп высунул голову из-за дверцы, смахивая воду с лица. Волосы его потемнели и облепили лоб, делая его похожим на какого-то мокрого греческого Бога.       — В нижнем ящике, там в упаковке должна быть, — он улыбнулся, глядя на её отражение в зеркале. — Не хочешь присоединиться?       — Не хочу, — буркнула Алла, выуживая щётку. — Ты слишком приставучий, чтобы с тобой спокойно мыться.       — Ночью ты не жаловалась на это, — улыбнулся болгарин.       Она начала чистить зубы, стараясь не смотреть на Филиппа, который продолжал за ней наблюдать через стекло. Это было странно: стоять здесь, в его номере, в этой интимной, бытовой обстановке, будто это было чем-то само собой разумеющимся.       — Ты долго там ещё планируешь плескаться? — спросила она, когда закончила. — Завтрак принесут с минуты на минуту.       Шум воды окончательно стих. Филипп отодвинул стеклянную дверь, и по ванной поплыл густой, горячий пар, пахнущий его мужским гелем для душа. Он вышел, обмотав полотенце вокруг бёдер, и встал рядом с Аллой у зеркала, которое уже почти полностью запотело от влажности.       — Я всё, — выдохнул он, смахивая капли воды с лица ладонью. — Завтрак будет с минуты на минуту. Этот крем для лица, если нужен, — указал Филипп на тюбик. — Я пока иду найду свежие брюки. Ты не хочешь в душ?       — Я у себя схожу, — ответила она.       Алла, уже закончив со щёткой, сполоснула лицо ледяной водой, чувствуя, как кожа покалывает от свежести. Она выпрямилась, ловя в мутном зеркале их общее отражение. Она в халате, с растрепанными волосами, он — полуобнажённый и подозрительно довольный.       — Брюки он искать собрался… — Алла лениво промокнула лицо полотенцем, разглядывая своё отражение в зеркале. — Ты лучше подумай, как мы будем справляться с этим завтраком. Два омлета, гора круассанов… Ещё и десерт! Ты решил, что нам сегодня вообще не стоит выходить из номера?       Филипп усмехнулся, расслабленно прислонившись плечом к дверному косяку ванной и наблюдая за тем, как она пытается приручить свои непокорные рыжие кудри.       — Завтракать нужно основательно, — спокойно отозвался он. — К тому же, после вчерашних переживаний тебе не помешает плотный завтрак.       — Заботливый какой, — Алла мягко улыбнулась, наконец забросив полотенце на крючок. — Твоя манера всё предусматривать иногда очень кстати. Ты прав, после вчерашнего безумия в казино, тишина и этот завтрак — именно то, что нужно.       — Рад, что мы совпали во мнениях, — Филипп подошёл ближе, мягко коснувшись её плеча и глядя на их общее отражение. — Судя по тому, что ты уже улыбаешься, утро определённо задалось.       Алла посмотрела на него через зеркало, и в её взгляде не было ни капли вчерашней колючести.       — Кофе, Филипп… Если он такой, как я люблю, я готова признать твою победу. А теперь иди, одевайся, — она легонько подтолкнула его в плечо, выпроваживая из ванны. — Я хоть помажусь кремом, приведу себя в порядок.       Пугачёва нанесла крем на лицо, размазывая его по всей коже, пока Филипп возился в шкафу, шурша вешалками.       — Тебе дать чего-то из одежды? — спросил Киркоров.       — Не стоит, и в халатике хорошо, — ответила она, выходя из ванны.       В этот момент в дверь номера 512 негромко, но настойчиво постучали.       — Это завтрак, — подал голос Филипп, натягивая брюки.       — Наконец-то!       Алла плотнее перехватила полы халата и пошла следом за Филиппом к двери. Мужчина, накинув на себя лишь брюки и даже не потрудившись пригладить влажные после душа волосы, уверенно потянул ручку на себя.       — Kommen Sie bitte rein… (Входите, пожалуйста) — начал он, уже приготовив чаевые, но фраза оборвалась на полуслове.       На пороге стоял вовсе не официант с тележкой. Там стояла Алина. Она замерла с поднятой рукой, готовая постучать снова, и её взгляд — острый, мгновенно фиксирующий каждую деталь — врезался в них обоих. В коридоре отеля воцарилась такая тишина, что стало слышно, как где-то в конце пролёта закрываются двери лифта.       Алина медленно перевела взгляд с влажной груди Филиппа на Аллу, которая стояла за его плечом.       — Ой… — только и выдохнула Алина, и её брови медленно поползли вверх. — Я к тебе заходила, Алла… Стучала-стучала, думала, ты там отсыпаешься после вчерашнего фиаско. А ты, оказывается, здесь… Время проводишь?       Алла поняла: сейчас или никогда. Она не дала подруге вставить ни слова, резко охнув и всем весом наваливаясь на плечо Филиппа, буквально повиснув на нём и подгибая правую ногу.       — Алина! Господи, как ты вовремя! — голос Аллы задрожал от напускного страдания, смешанного с долей искреннего раздражения. — Я к нему еле доползла, думала, колено до утра не дотянет!       — Доползла? — Алина прищурилась, и в её глазах промелькнул тот самый опасный блеск, который означал, что её так просто не провести.       — Нога, Алина! Нога! — Алла почти запричитала, театрально морщась и сильнее вцепляясь в Киркорова. — Вчера, когда из казино выходили, я так неудачно на этих чертовых ступенях оступилась. Ночью как начало крутить — искры из глаз! Я к тебе стучала, честно! Но ты, видимо, спала без задних ног. Потом я подумала про Филиппа… И вот, пришла спасаться, он мне тут как раз всё колено растёр, еле отпустило под горячей водой!       Филипп, быстро поймав её интонацию, крепче обхватил Аллу за талию, помогая ей удержать равновесие. Его рука лежала на её боку уверенно, по-хозяйски.       — Да, очень нехорошее растяжение, — подтвердил он с предельно серьёзным видом. — Я как раз… э-э… Физиопроцедуры проводил. Растирал, чтобы отёк спал.       Алина молча вошла в номер, заставив Филиппа отступить. Она не сводила глаз с Аллы, а затем демонстративно посмотрела на кровать, где две подушки лежали подозрительно близко друг к другу.       — Мазь, значит? — Алина усмехнулась, и эта улыбка была едкой, как лимонный сок. — Понимаю. Филипп у нас всегда славился своей отзывчивостью. Только вот жаль, Алла, что ты так рано за помощью сбежала.       Она выдержала паузу, явно наслаждаясь тем, как Алла замерла в ожидании удара.       — Сегодня на этаже, где казино, гудит новость… Тот автомат, на котором ты вчера играла… Через пятнадцать минут после твоего ухода на нём парень-турист сорвал джекпот. И знаешь, что было главным призом? Красный «Феррари», Аллочка. Ключи вручали под овации всего зала. Прямо на том месте, где ты сидела.       Алла забыла про роль. Её пальцы впились в плечо Филиппа, а лицо вытянулось от подступившей к горлу ярости.       — Что?! — выкрикнула она на весь номер. — Красный? «Феррари»?! Пиздец!       Алина расплылась в торжествующей улыбке, видя, как «хромая» подруга твёрдо стоит на обеих ногах.       — Вот именно, дорогая. Ладно, «травмированная», жду тебя у себя через часик-два. Обсудим… Состав мази. И бинт не забудь, для достоверности.       Алина ушла, закрыв за собой дверь, и Филипп посмотрел на Аллу.       — «Феррари»… — женщина первой нарушила молчание. — Красный. Киркоров, ты слышишь этот издевательский хохот судьбы? Это же надо было так… Чёрт!       В дверь снова постучали — на этот раз вежливо и ритмично.       — Room service!       Филипп встрепенулся. Он выпрямился, и, бросив на Аллу быстрый, вопросительный взгляд, открыл дверь. Официант бесшумно вкатил тележку, от которой поднимался густой, сводящий с ума аромат арабики.       Когда за сотрудником отеля закрылась дверь, Филипп подкатил завтрак ближе к Алле.       — Ешь, Алла. Нам сейчас обоим нужна трезвая голова и немного глюкозы, чтобы не сойти с ума до вечера.       Он начал разливать кофе по чашкам. Тонкая струйка пара поднималась вверх, смешиваясь с остатками их общего тепла. Алла взяла чашку, грея пальцы о фарфор.       — Нет, ну мы хорошую историю придумали, — Филипп попытался улыбнуться, но в его глазах всё ещё читалось напряжение. — Я бы на её месте поверил. Хромота, благородный порыв… По-моему, мы были чертовски убедительны.       — Она, возможно, и поверила бы, Филиппчик, — Алла сделала долгий глоток, прикрыв глаза. — Если бы это была не Алина. Она меня видит насквозь — до самых костей. Она не просто поняла, что я здесь делала, она уже мысленно выстроила всю хронику событий.       — Как?.. — он замер с кофейником в руках, и его лицо на мгновение стало почти детским в своём разочаровании. — Неужели мы так плохо сыграли?       — Вот так, — она пожала плечами, отщипывая кусочек круассана. — Мы сыграли великолепно. Но мой халатик и твои мокрые волосы не спрятать за легендой о растяжении. Давай лучше кушать, я голодная, как собака. И знаешь… Плевать. Если репутация всё равно решила помахать нам ручкой, то хотя бы позавтракаем мы с комфортом.       Они сидели друг напротив друга, разделённые лишь серебристой тележкой, и в этом утреннем свете, без сценического грима и вечернего пафоса, их близость казалась ещё более странной и острой.       — Она велела мне зайти через два часа, — Алла посмотрела на часы. — И поверь, это не будет дружеское чаепитие. Это будет допрос с пристрастием.       Алла поставила чашку на блюдце с едва слышным звоном. Взгляд мужчины заставлял её внутренне собраться. Она видела, что он ждёт от неё каких-то слов, определённости, но сейчас любая попытка дать определение тому, что произошло между ними несколько часов назад, казалась ей неуместной и почти грубой.       — И что ты ей скажешь? — Филипп наконец нарушил затянувшуюся паузу. — О том, что… О нас?       Алла замерла. Её губы тронула едва заметная, горьковатая улыбка. Она не стала называть это ошибкой — это было бы ложью перед самой собой и обесцениванием той искренности, которая случилась в этой постели.       — Я скажу ей правду, Филипп. Но ту правду, которую она готова услышать. Я не буду вдаваться в подробности нашего давнего знакомства. Пусть она верит, что мы познакомились здесь, — она на мгновение отвела взгляд к окну, где серое небо Цюриха казалось бесконечно далёким. — А всё, что произошло здесь она и так понимает.       Два часа пролетели как в тумане. Алла методично накладывала макияж, превращая бледное, чуть осунувшееся лицо в лик уверенной в себе женщины. Она знала, что Алина ждёт её не просто так. Это был не вызов «на ковёр», а приглашение к тому самому честному разговору, которого невозможно избежать, когда вас связывают годы дружбы.       Она постучала в дверь номера Алины ровно в назначенное время. Дверь открылась почти мгновенно. Блондинка стояла на пороге, сложив руки на груди, и в её взгляде читалось предвкушение.       — Что-то я не вижу бинта, — вместо приветствия усмехнулась она, отступая вглубь комнаты. — Что, незабываемая ночь вылечила все раны? У Филиппа руки целебные, или мазь была заговоренная?       Алла закатила глаза, прошла к столу и с характерным стуком бросила на него пачку сигарет с зажигалкой.       — Ладно, да! — она резко обернулась к подруге, не давая той начать новую колкость. — Да, Алина, я спала с ним! Теперь можешь начинать читать нотации.       — Никаких нотаций, — Алина засмеялась, садясь на край кровати. — Меня просто смущает один факт… Борисовна, ты с ним знакома два дня! Два дня — и уже такие «медицинские процедуры».       — Господи, я что, замуж за него собралась? — Алла нервно прикурила, выпустив облако дыма. — Мне после Серёжи отношений хочется меньше всего на свете. Я так сломлена, что собственную психику не выдерживаю. Это просто секс.       — Ты, конечно, даёшь… — Алина покачала головкой. — А он-то хоть знает, что он для тебя — просто секс?       — А это обязательно говорить в слух? Он умный мальчик, — Алла фыркнула, стряхивая пепел. — Ты посмотри на меня. Ты думаешь, ему нужны серьёзные отношения с бабушкой?       Алина залилась смехом, наливая себе воду.       — С тобой не соскучишься. Но ты свои порывы прибереги — мы ведь с ним улетаем в Берн на последнюю конференцию.       Алла пустила в потолок идеальное кольцо дыма.       — Ничего страшного. Он вернётся, и я и дальше буду воплощать свои фантазии.       — Тебе хоть понравилось? — блондинка сделала глоток воды.       По красноречивому взгляду Алина всё поняла, и улыбнулась. В конце концов, они взрослые люди.       Зал заседаний в одном из лучших ресторанов Швейцарии был воплощением швейцарской строгости: холодный мрамор, безупречно белые скатерти на столах и монотонный гул голосов инвесторов, обсуждающих графики доходности. Воздух здесь был сухим и стерильным, пока в него не вошла Алла.       Она выбрала образ, который не оставлял шансов на игнорирование: строгий, бархатный, но подчеркнуто дорогой костюм, где пиджак открывал вид на довольно откровенный бюст, идеально уложенные рыжие волосы и аккуратный макияж, с выведенной красивой стрелкой, на этот раз без дымчатых теней. Следом за ней шли Георгий и Алина, чьё лицо сияло таким безмятежным спокойствием, что Алле становилось не по себе — подруга явно наслаждалась ролью хранительницы их общего секрета. Они сели на первые места в главном зале, и Алина сегодня была в роли слушателя, что не очень обрадовало Аллу — она надеялась, что сможет хоть несколько минут побыть без шуток про утро.       Филипп уже был на сцене. Он стоял в группе американских партнёров, возвышаясь над всеми, как монумент. В безупречном тёмно-синем костюме, гладко выбритый и до неприличия холёный — глядя на него, никто бы в жизни не поверил, что пару часов назад он, взлохмаченный и в одних брюках, пытался нелепо врать про мазь от растяжений.       Их взгляды встретились в тот момент, когда докладчик делал паузу для смены слайда. Филипп на секунду запнулся, поправляя галстук — жест, который выдал его с головой. Алина уловила это движение, даже не отрываясь от сцены. Она наклонилась к Алле, делая вид, что внимательно слушает речь Филиппа.       — Аллусь, — шепнула она, не меняя серьёзного выражения лица. — Держи себя в руках. У Филиппа сейчас график доходности поползёт вверх не там, где запланировано, если ты будешь так на него смотреть.       — Ничего, вверх всегда лучше, чем вниз, — в тон ей ответила Алла, едва шевеля губами.       Когда объявили короткий перерыв на кофе, официальная обстановка немного разбавилась. Филипп, окружённый парой немцев, медленно дрейфовал в сторону Аллы. Когда они оказались в опасной близости, он вежливо поклонился, как того требовали приличия. От неловкости он не знал, куда деть руки, и в итоге слишком крепко сжал чашку с кофе. Ему отчаянно хотелось спросить, как она себя чувствует после их последней встречи, но присутствие Алины и коллег обязывало держать марку.       — Алла Борисовна, чудесный приём, не находите? — начал он подчёркнуто светским, почти чужим голосом. — Цюрих сегодня особенно гостеприимен. Как вам доклады? Надеюсь, наши графики не слишком утомили ваше воображение?       Алла изящно опёрлась на высокую стойку, рассматривая его с едва уловимой насмешкой. Она видела, как он старается казаться другом, и это забавляло её до чертиков.       — О, графики были весьма… Впечатляющими, Филипп Бедросович, — протянула она, глядя ему прямо в глаза. — Хотя некоторые пики активности показались мне чересчур стремительными. Но в целом — очень познавательно.       Алина, стоявшая рядом, не выдержала и вклинилась в этот сеанс высокой дипломатии. Она сделала глоток эспрессо и, лукаво прищурившись, посмотрела на Киркорова.       — Да, Филипп, ты сегодня в ударе. Такая энергия! Сразу видно — человек отлично выспался и полон сил, — она сделала паузу, наслаждаясь тем, как он на секунду замер. — Видимо, утренняя гимнастика пошла тебе на пользу. Аллусь, а ты как думаешь? Твой «врач» сегодня в отличной форме?       Алла едва заметно дернула бровью, чувствуя, как Алина намеренно раскачивает лодку.       — Врач? — переспросил Георгий.       — Это я образно сказала, — быстро парировала Алина, не сводя глаз с Филиппа. — Просто Филипп у нас мастер… Экстренной помощи. Буквально на ноги людей ставит. Аллочка подтвердит — она утром была совсем не в строю, а сейчас — посмотри, какая стать! Филипп, у тебя руки не устали после таких манипуляций?       Филипп нервно откашлялся, пытаясь перевести тему на что-то совершенно другое, но Алина была неумолима. Она подошла чуть ближе и поправила ему лацкан пиджака.       — Ты только руки береги, — шепнула она, но так, чтобы Алла услышала. — А то вдруг после банкета Алле Борисовне снова понадобится… Консультация. А ты уже переутомился на докладах.       Алла бросила на подругу уничтожающий взгляд, но внутри у неё всё вибрировало от этого запретного напряжения. Филипп, кажется, готов был провалиться сквозь мраморный пол, но его взгляд, на мгновение встретившийся с взглядом Аллы, выдал его с потрохами: он не жалел ни о секунде этой ночи.              Вечер в зале банкета окончательно утратил дневную чопорность. Хрусталь люстр теперь не сиял холодно, а мягко мерцал в полумраке, смешиваясь с золотистыми отблесками в бокалах. Филипп и Алла, уже не обременённые необходимостью держать лицо перед высокопоставленными людьми, сидели за столом с той особой, едва уловимой грацией людей, которые делят общую тайну. Они оба прекрасно знали: Алина в курсе всего, и это знание не пугало, а скорее добавляло ситуации остроты, превращая каждый подкол подруги в элемент их общей игры.       Они сидели рядом, и Алла чувствовала исходящий от Филиппа жар. Под плотной скатертью её колено периодически касалось его ноги — намеренно или случайно, уже не имело значения. Филипп не вздрагивал, он лишь чуть сильнее сжимал ножку своего бокала, продолжая поддерживать светскую беседу.       — Какой изысканный террин, — заметила Алина, лениво помешивая вино в бокале и переводя взгляд с одного на другого. — Знаешь, Филипп, я сегодня весь день думаю о твоей самоотверженности. На конференции ты был так убедителен… Но меня всё мучает вопрос: а руки после утреннего сеанса не болят? Столько усилий ради здоровья подруги.       Алла спокойно отрезала кусочек рыбы, даже не взглянув на Алину. Она знала, что та просто наслаждается шоу.       — Алина, не переживай так за Филиппа, — подала голос Алла, и её тон был бархатным, с лёгкой долей коварства. — У него прекрасная техника. Уверена, он восстанавливается так же быстро, как и ставит людей на ноги.       Филипп, услышав это, лишь слегка приподнял уголок губ. Он больше не краснел, как мальчишка. Он принял правила игры.       — Главное — результат, — отозвался он, поворачиваясь к Алине. — Если пациент доволен и готов к выходу в свет, значит, врач со своей задачей справился. Хотя, признаю, нагрузка была… Специфической.       Алина расхохоталась, пригубив вино.       — Специфической — не то слово! Я вот всё думаю, Филипп, не слишком ли много мази ушло? А то ты так усердно мыл руки, что я уж, грешным делом, подумала: не стёр ли ты кожу до костей.       — Мази было ровно столько, сколько требовала ситуация, — Алла посмотрела на подругу в упор, и в её взгляде читался вызов. — И поверь, Алина, бинт действительно был бы лишним. Он только мешает… Циркуляции кровообращения.       Филипп в этот момент медленно потянулся за бутылкой воды, и его рука, как бы невзначай, накрыла ладонь Аллы, лежащую на столе. Это длилось всего мгновение, но Алина, разумеется, это заметила. Она откинулась на спинку стула, сияя от удовольствия.       — О, я вижу, терапия продолжается даже за ужином, — подмигнула она. — Смотри, Филипп, не переусердствуй. А то нам ещё в Берн лететь, а у тебя, боюсь, все запасы «целебных средств» закончатся здесь, в Цюрихе.       Алина, заметив, как Филипп на мгновение замер, а Алла чуть глубже и медленнее вдохнула, лишь победно сверкнула глазами. Она явно видела это мимолётное движение рук под скатертью, но вместо того, чтобы деликатно промолчать, решила дожать ситуацию до конца.       — Главное, Филипп, — Алина небрежно поправила безупречный лацкан своего пиджака, — Не забудь в Берне пополнить запасы своей чудо-мази. А то, боюсь, после такой интенсивной практики в Цюрихе у тебя тюбик подошёл к концу. Аллусь, а ты как? Не боишься остаться без своего личного доктора?       Алла лишь приподняла бровь, сохраняя на лице маску идеального спокойствия, хотя рука Филиппа на её колене сейчас обжигала сильнее, чем горячий кофе утром.       — У меня отличная регенерация, Алина, — парировала Алла, лениво пригубив вино. — К тому же, некоторые методы лечения дают такой эффект, что повторный курс требуется не скоро.       — О, я в этом не сомневаюсь! — Алина рассмеялась, поднимаясь со своего места. — Ладно, оставлю вас обсуждать «побочные эффекты». Пойду спасать Жоржа, а то он уже второй час пытается уйти от разговоров с немцами. Не скучайте тут… Без медицинского присмотра.       Она многозначительно подмигнула обоим и, шурша дорогим шёлком платья, направилась в сторону бара. Как только она скрылась из виду, пространство вокруг Аллы и Филиппа словно сузилось до размеров их стола. Филипп не убрал руку, а напротив, его пальцы чуть сильнее сжали её колено, утверждая своё право на эту близость.       В этот момент к столу подошёл один из инвесторов с бокалом виски.       — Филипп! — громко произнес он, широко улыбаясь. Это был один из соратников из России. — Блестящая презентация. Вы сегодня выглядите на редкость воодушевлённым. В чём секрет такой энергии?       Филипп, не моргнув глазом, обернулся к мужчине. На его лице тут же заиграла та самая светская, профессиональная улыбка, которая делала его недосягаемым для лишних вопросов. Под столом же его ладонь медленно скользнула чуть выше по бедру Аллы.       — Никаких секретов, Феликс, — голос Филиппа был ровным и уверенным. — Просто Цюрих умеет вдохновлять, если найти к нему правильный подход. И, конечно, хорошая компания — залог любого успеха.       Алла, чувствуя это дерзкое движение его руки, медленно повернулась к немцу, одарив его своей самой лучезарной и в то же время опасной улыбкой.       — Согласна с Филиппом Бедросовичем, — добавила она, и её голос прозвучал как бархат. — Правильный подход — это вообще ключ ко всему. Будь то инвестиции или… Внезапные травмы.       Мужчина, совершенно не почуяв подвоха, рассмеялся и приподнял бокал в знак приветствия. Филипп и Алла ответили тем же жестом, после чего инвестор ушёл. Киркоров чуть подался вперёд, делая вид, что хочет что-то достать со стороны Аллы, но на самом деле лишь для того, чтобы оказаться ближе к её волосам, от которых исходил тонкий аромат дорогого парфюма и едва уловимый запах ночи.       — Ты ведёшь опасную игру, Алла Борисовна, — прошептал он ей на самое ухо, и его дыхание опалило кожу.       Алла даже не повернула головы, продолжая с невозмутимым видом рассматривать зал, но её рука под столом наконец накрыла его ладонь, переплетая их пальцы в крепкий, почти болезненный замок.       — А разве ты не любишь риск, Филипп? — так же тихо отозвалась она, едва шевеля губами. — Вчера в казино ты был куда осторожнее, а сегодня… Сегодня ты сам идёшь ва-банк.       Филипп усмехнулся, и эта улыбка была предназначена только ей — в ней не было ни капли той официальности, которую он демонстрировал Феликсу минуту назад. Его большой палец медленно поглаживал её ладонь, очерчивая линии, пока колено всё так же плотно прижималось к её бедру.       — У меня был хороший учитель, — он снова пригубил вино, не разрывая контакта под скатертью. — Знаешь, завтра в Берне мне будет очень не хватать этой… Терапевтической поддержки. Там всё будет слишком правильно. Слишком предсказуемо.       — А ты не привыкай к хорошему, — Алла наконец повернулась к нему, и их глаза встретились так близко, что мир вокруг окончательно перестал существовать. — Цюрих — это аномалия. Здесь автоматы выдают «Феррари», а серьёзные люди лечат воображаемые вывихи. В Берне ты снова станешь тем самым «скучным Киркоровым», которого я так хотела прогнать вчера.       — Не стану, — твёрдо ответил он, и в его взгляде на мгновение промелькнула та самая решимость, с которой он ночью затаскивал её в свой номер. — После этой аномалии возвращение к норме невозможно.       Они замолчали, но это не было тишиной неловкости. Это было затишье перед бурей. Вокруг них продолжалась жизнь: Жорж о чём-то громко спорил с Алиной у бара, официанты разносили десерты, кто-то смеялся над удачной шуткой, а они сидели, связанные этим невидимым под столом узлом, и просто дышали в унисон, наслаждаясь каждой секундой этого легального риска.       — Посмотри на Алину, — шепнула Алла, заметив, как подруга издалека снова бросила на них внимательный взгляд. — Она ждёт, когда мы сорвёмся и выдадим себя.       Алла медленно пригубила остатки вина, чувствуя, как алкоголь приятно греет, а рука Филиппа под столом продолжает настойчиво исследовать границы её терпения. Она слегка наклонилась к нему, делая вид, что хочет поправить его приборы, но на самом деле лишь для того, чтобы её губы оказались в миллиметре от его уха.       — Знаешь, Филипп Бедросович… — её голос стал совсем низким, вибрирующим от скрытого вызова. — Здесь слишком много свидетелей для лечения. А мой сустав, кажется, снова начинает ныть. Видимо, швейцарский климат требует более… Приватной обстановки для повторных процедур.       Филипп на секунду замер, и она почувствовала, как его пальцы на её бедре напряглись. Он перевёл на неё взгляд, в котором смешались азарт и почти осязаемая жажда.       — И где же вы предлагаете продолжить осмотр, Алла Борисовна? — так же тихо отозвался он. — До номеров ещё долго, а Алина, кажется, настроена караулить нас до победного.       Алла коварно улыбнулась, бросив быстрый взгляд в сторону бара, где Алина была увлечена спором с Георгием.       — В этом ресторане должны быть прекрасные уборные, — шепнула она, и в её глазах вспыхнул тот самый огонёк, который вчера гнал её к автоматам. — Там отличный свет, огромные зеркала и… Очень надёжные замки на дверях. Уверена, пара минут в такой изоляции пойдёт моему здоровью только на пользу. Иди первым, через минуту я буду там.       Она медленно убрала руку из-под стола, лишая его тепла своего касания, и грациозно выпрямилась. Филипп, не проронив больше ни слова, поднялся, коротко кивнул проходящему мимо коллеге и уверенной походкой направился к выходу из зала.       Алла выдержала паузу, сосчитав до тридцати, поправила локон и, поймав на себе очередной подозрительный взгляд Алины, лишь невинно развела руками, мол: «Нужно припудрить носик». Оставив подругу в недоумении, она направилась вслед за Филиппом, чувствуя, как каждый шаг на этих шпильках отдается в теле предвкушением новой порции той самой «мази».       Когда за ней закрылась массивная дверь, отделанная тёмным деревом, и послышался щелчок замка, Алла поняла: Цюрих ещё не закончил свои чудеса. Впереди была короткая, украденная у всех конференций мира близость, которая была куда ценнее любых выигранных «Феррари».