wake me when it's over

      Руки Хуа Чэна мелко подрагивали. Пока Мэй Няньцин был в его кабинете, Хуа Чэн скрывал свое состояние, крепко сцепив пальцы в замок. Но как только врач вышел за порог, он тут же встал, подошел к двери и прикрыл ее впервые за несколько месяцев. Не отходя, облокотился на неё спиной, выдохнул и прислушался.        За стеной было тихо, как и во всем доме. Все сидели по своим комнатам, боясь потревожить не то саму тишину, не то хозяина дома, не то того, кто спал в темной комнате на первом этаже, погруженный в небытие препаратами. Хуа Чэн снова посмотрел на свои дрожащие руки. Костяшки пальцев — красные, кожа у двух ногтей содрана до живого. Он этого даже не заметил.

***

      Сон прошлой ночи был неглубокий и рваный — впечатления, полученные за вечер, переизбыток общения, эмоций и фоновая тревога долго не давали Хуа Чэну уснуть. Но как только, казалось, он провалился в долгожданное небытие, в реальность его вырвал крик, разнесшийся по всему дому. Себя Хуа Чэн осознал уже на лестнице, перепрыгивая по три ступеньки за шаг.        Свет в коридоре на первом этаже горел, все двери в спальни были открыты, но ему не нужно было думать, в какую из них завернуть. Оказавшись напротив двери в комнату Се Ляня, первым, что он увидел, был Ши Цинсюань. Он растерянно стоял у самого порога — не двигаясь дальше, вообще не двигаясь. Ши Цинцюань даже не удивился, когда Хуа Чэн с силой отодвинул его вбок.       Первым делом Хуа Чэн посмотрел на кровать, но она была пуста. Белые простыни сбились в комок, одеяло почти полностью свалилось на пол, но на прикроватном столике все также стоял недопитый стакан с водой. Если бы уши не заложило от выброса адреналина, быстрого бега и колотящегося сердца, то он бы сразу понял, куда смотреть.        В противоположном от кровати углу комнаты, возле комода, сжавшись до крохотной скрюченной фигурки, сидел Се Лянь. Его длинные волосы растрепались и спадали вниз, ложились на пол. Лица было не видно совсем, но плечи поднимались в бешенном темпе. Рядом уже была Лань Чан — в цветастой пижаме, она на корточках сидела возле Се Ляня. Одной рукой девушка гладила его по спине, вторую положила куда-то в район коленок — туда, куда Се Лянь спрятал ладони и уткнулся лбом.        — Цинсюань, теплая вода и аптечка. Быстро.       Угукнув, Ши Цинсюань скрылся в коридоре, а Хуа Чэн сделал несколько медленных шагов в вглубь комнаты. Се Лянь на это никак не отреагировал, словно пребывая в трансе, Лань Чан же медленно повернула голову и, поджав губы, посмотрела Хуа Чэну в глаза.        Они не первый раз оказывались в такой ситуации — дом служил шелтером для самых сложных случаев уже не один год, панические крики эти стены слышали куда больше раз, чем радостный смех.        Хуа Чэн медленно присел рядом, глазами продолжая изучать Се Ляня, его позу. Он хотел бы заглянуть в глаза, но их не было видно. Дыхание Се Ляня вырывалось короткими, рваными толчками. Он не всхлипывал, но Хуа Чэн видел, что его трясло, как от холода.       — Гэгэ, — Хуа Чэн произнёс почти шёпотом. — Это я. Я рядом. Всё хорошо. Ты дома. Слышишь?       Никакой реакции, только дрожь усилилась. Лоб Се Ляня так взмок, что к нему прилипли черные пряди.        — Се Лянь, ты в безопасности. — голос Хуа Чэна был ровным, порядок действий давно выучен. — Ты в безопасности и никто тебя больше не обидит, слышишь?       Он заговорил чуть громче, медленно, укладывая каждое слово рядом с Се Лянем, как подушки на землю, чтобы тому было куда падать.       — Я не уйду. Ни ты, ни они — вы больше не там. Вы выбрались. Бань Юэ в безопасности. Пэй Су в порядке. Всё уже кончилось.        Хуа Чэн не был уверен, что послужило триггером, что именно вспомнил Се Лянь. В голове в бешеном темпе проносились все схемы, все слова, которыми можно было успокоить панику. Ни одно из них не выглядел достаточно убедительным, достаточно подходящим, но на его последних словах Се Лянь вздрогнул и задержал дыхание.        Через несколько минут Лань Чан еще раз кивнула Хуа Чэну и они поменялись местами: он сел рядом с Се Лянем, девушка — в метре от них. Се Лянь не менял позы, дрожь не проходила. Трогать его в таком состоянии было страшно, но Хуа Чэн понимал, что Се Ляня нужно возвращать и пришел сам с собой к компромиссу — положил ладонь рядом, так, чтобы до нее легко было дотянутся, и поскреб ногтями по паркету, обозначая положение руки.  Спустя несколько минут Се Лянь повернул голову вбок, сквозь волосы мелькнули покрасневшие глаза. Хуа Чэн улыбнулся кратко, одними уголками губ, и перевернул руку ладонью вверх.       Ши Цинсюань вернулся, шагнул внутрь комнаты и первым делом передал поднос с водой и аптечкой Лань Чан. Легкими, почти неслышными шагами прошел к окну и открыл одну створку. В комнату сразу хлынул влажный, прохладный воздух, впитавший в себя ночной дождь, сад, запах глины и мокрой листвы.        — Се Лянь, подними голову. Да, здорово, вздохни поглубже, чувствуешь, как пахнет дождем?       Стеклянный взгляд, прилипшие к мокрому лбу черные пряди. Он невидяще смотрел перед собой, сквозь Хуа Чэна, с трудом разлепил ссохшиеся губы. Вдох медленный, свистящий. Хуа Чэн поднес к его губам стакан с теплой водой. Первый глоток такой же скромный, автоматический, как первый осознанный вдох, но почувствовав влагу на губах, в иссохшем от криков рту, отказаться от нее уже невозможно. Се Лянь хватается за стакан, жадно глотает воду, почти не прерываясь на дыхание. Хуа Чэну приходится успокоить его резкий порыв.       — Не нужно пить так жадно, тебе может стать плохо. Я принесу еще воду, если нужно.       — Не уходи.       Взгляд, наконец, направлен не сквозь него, а на. Се Лянь начинает приходить в себя и только сейчас Хуа Чэн осознает собственное состояние. Уже сам делает вдох, понимая, что все это время задерживал дыхание.        Хуа Чэн весь концентрируется на состоянии Се Ляня, а тот — на нем, как на единственной понятной, стабильной точке. Хуа Чэн делает вдох, смотрит на поднимающиеся плечи Се Ляня, кивает и выдыхает. Повторяет по кругу. Внутреннее ощущение времени теряется, Хуа Чэн чувствует только, как сам успокаивается, и видит это в глазах напротив, в позе Се Ляня. Они не обращают внимания ни на что вокруг: ни на шелест белья, ни на шумные движения ящиков. Когда Хуа Чэн оборачивается, Лань Чан уже стоит в дверях, держа в руках огромный комок постельного белья. Ши Цинсюаня в комнате нет, но как только Лань Чан выходит в коридор, его голова появляется в проеме.       — Се-сюн, я кое-что для тебя принес. — на длинных пальцах, подвешенные за веревочку, болтаются несколько саше в тканевых мешочках. — Лаванда помогает со сном.       Хуа Чэн знает, что в случае Се Ляня помогут только сильнодействующие транквилизаторы. Доктор Мэй оставил и их, и инструкции на такой случай. Но Се Лянь все же приподнимает уголки губ в подобии благодарности.       — Я повешу один над кроватью, а второй положу под подушку.        Он отдергивает только что аккуратно заправленное одеяло и раскладывает саше по своим местам, после чего выскальзывает из комнаты, мягко бросив пожелание спокойного сна.       Хуа Чэн вновь поворачивается к Се Ляню, немного привстает и протягивает ему раскрытые ладони. Все еще находясь в некой прострации, Се Лянь делает глубокий вдох, кивает и накрывает ладони своими руками. Хуа Чэн аккуратно помогает ему встать и ведет к кровати, по пути замечая, что Лань Чан переложила аптечку на прикроватную тумбочку.       Несколько минут они молчат. Се Лянь забирается под одеяло, накрывается почти с головой. Хуа Чэн не знает, куда себя деть и ходит по комнате, имитируя занятость — поднимает стакан с пола, поправляет занавески и все время чувствует на себе взгляд. Закончив с мелкими делами он возвращается к кровати под пристальным взглядом, от которого уже не может уйти. Медленно, Се Лянь вытаскивает из под одеяла руку и пару раз хлопает по нему.       — Посиди со мной. Пожалуйста.       Пара шагов и матрац прогибается под весом второго тела. На задворках сознания Хуа Чэна удовлетворяет мысль, что все в этой комнате и в этом доме удобное, что Се Ляня окружает комфорт. Он знает, что и на острове его не держали в темном подвале, но сейчас Се Ляню хочется дать все самое лучшее, окружить всей заботой, которой он только может.        Се Лянь не убирает руку обратно под одеяло даже когда рядом с ней ложится чужая ладонь. Их мизинцы почти соприкасаются, Хуа Чэн уже может чувствовать фантомное тепло рядом.       — Знаю, что вопрос не из приятных, но как ты себя чувствуешь?        Опустошенно. Подавлено. Устало. Страшно, грустно, растерянно, истощенно, тревожно. Ни одного хорошего слова не приходит в голову Хуа Чэна, когда он задает этот вопрос. Се Лянь не использует ни одно из них.       — Лучше, чем полчаса назад.        — Хочешь это обсудить?       В ответ Хуа Чэн слышит лишь шелест подушки, когда Се Лянь мотает головой, глубже зарываясь в одеяло.       — Хорошо, тогда просто отдыхай.        Хуа Чэн знает, что нужно задать еще один вопрос, но тянет время. Поглядывает то на черную макушку, торчащую ворохом спутавшихся волос из одеяла, то на аптечку на прикроватной тумбочке. Головой он понимает, что в лекарствах нет ничего плохого, что они помогут Се Ляню, дадут успокоение, но что-то останавливает его от предложения сделать укол.       — Се Лянь, если ты хочешь поспать подольше, без снов… — Хуа Чэн с трудом подбирает слова, но смотря на измотанный взгляд напротив, все же продолжает: — Может, примешь таблетки? Тут ничего такого, просто кветиапин. Думаю, доктор Мэй обсудит с тобой регулярный прием препаратов позже, а пока…       Уйти в дебри уговоров и оправданий Хуа Чэну не дают холодные пальцы, накрывшие его ладонь. Се Лянь двигает рукой уже смелее, дрожь в конечностях почти утихла. Коротким движением он сжимает чужие пальцы, привлекая внимание, и тут же убирает руку обратно под одеяло.       — Я выпью.        Кивнув, Хуа Чэн берёт в руки небольшой ящик с лекарствами, собранными специально под Се Ляня. Педантичный доктор всё разделил и подписал: от панических атак, от бессонницы, от тревоги. Рядом, в отдельном кармашке, — набор, на который Хуа Чэн старается не смотреть. Шприцы и несколько прозрачных, непримечательных ампул. На случай, если все пойдет совсем не туда.       Но сейчас Се Ляню, насколько может оценить Хуа Чэн, не нужны сильные транквилизаторы. Он достает пачку кветиапина, показывает ее Се Ляню, затем достает таблетку и перекладывает в руку, вновь появившуюся из под одеяла. Наливает воды из графина в стакан.        Ненадолго Се Лянь привстает, одеяло сползает вниз, полностью обнажив лицо и Хуа Чэну больно даже смотреть на него. Не нужно видеть следы формальных побоев, чтобы понять, насколько человек перед ним травмирован и вымотан. Нездоровый цвет кожи, красные глаза, пересохшие искусанные губы — Хуа Чэн видел это десятки, сотни раз, и мог бы уже привыкнуть, но не может. Только не с Се Лянем.        Больше они ничего не обсуждают. Се Лянь снова ложится и закутывается, прикрыв глаза, Хуа Чэн выключает свет в комнате и передвигает кресло поближе к кровати, чтобы пересесть в него. Вытягивает руку поближе к Се Ляню, чтобы продолжать быть рядом. Не желая быть назойливым, он переводит взгляд на окно и замечает, что тучи из иссиня-черных приобретают более светлый, графитовый оттенок. Перед тем, как дыхание Се Ляня полностью выравнивается и он совсем перестает двигаться, Хуа Чэн вновь чувствует на своих пальцах чужое касание, уже более теплое. Счет времени совсем теряется.        Спустя час Хуа Чэн встал, прошелся по комнате, убрал аптечку и вчерашний стакан с водой, заменив его на новый. Закрыл окно, от которого уже веяло холодом. А когда стало совсем светать, закрыл почти все окна шторами и вышел из комнаты, чуть прикрыв за собой дверь. Под препаратом Се Лянь проспит часов десять, может больше, но тревожить его хоть чем-то совсем не хотелось.       Доктор Мэй приехал к девяти, уже зная о произошедшем — еще рано утром Хуа Чэн написал ему сообщение со всеми подробностями, которые знал, и что Се Лянь принял таблетки. Врач говорил не долго, в целом, повторяя то, что Хуа Чэн уже от него слышал. Но теперь, говорит он, начинается тяжелый этап и мы не можем быть уверенны, как Се Лянь через него пройдет.        После встречи с ним Хуа Чэн не знает, куда себя деть. Пытается работать, но строчки на экране сливаются и перемешиваются будто сами собой. В доме порядок и тишина — он несколько раз проходится по всем коридорам, поднимается на второй этаж, до своей комнаты, но быстро уходит оттуда. Чем дальше от комнаты Се Ляня, тем неспокойней он себя чувствует.        В итоге, пройдя мимо приоткрытой двери несколько раз, он все же решается зайти внутрь. В комнате темно, не считая луча света, падающего через тонкую полоску окна, не задернутого шторой. За несколько часов огромная туча разошлась до быстро плывущих облаков и полоска света то становилась бледно-золотой, то тускнела почти до серого. Понаблюдав несколько таких циклов, Хуа Чэн двинулся вглубь комнаты.        Се Лянь все также спокойно спал на своей кровати. Волосы черным ореолом раскинулись по подушке. Кажется, он даже не двигался за ночь, жизнь в нем выдавала только мерно поднимающаяся грудь.        Смотреть на него такого — беззащитного, спящего и ничего не чувствующего — ощущалось чем-то неправильным. Хуа Чэн отвернулся, тихо придвинул кресло к полоске света и сел в него.       В пробивающемся луче медленно плыли пылинки, в коридоре скрипнула половица, затем тихо отворилась дверь. Может, это Ши Цинсюань вышел на улицу, но Хуа Чэну сейчас было не до того. Он больше прислушивался к тихому дыханию в паре метров от себя — равномерному, спокойному и убаюкивающему.       Хуа Чэн не сразу понял, что именно выдернуло его из полудремы — скрип кровати, неровное дыхание или дрожь воздуха в комнате. Когда он приоткрыл глаза, Се Лянь уже сидел, уставившись на него из-под растрепанных прядок. Лицо в полутьме — бледное, напряженное.       — Это я, — тихо, не шевелясь, хриплым голосом произнёс Хуа Чэн и поднял руки, показывая, что ничего в них не держит. — Ты дома, гэгэ. Всё хорошо.       Се Лянь шумно выдохнул и опустил плечи, расслабляясь.       — Сколько сейчас времени?       Хуа Чэн отдернул рукав и посмотрел на механические часы. Маленькая стрелка подбиралась к тринадцати.       — Почти час.       Се Лянь нахмурил брови, будто прикидывая что-то в своей голове, а потом его выражение лица начало меняться — он забегал глазами по комнате, сжал губы в тонкую полоску. Еще раз шумно вдохнул и выдохнул. Провел руками по пледу, затем сцепил пальцы. Пару раз приоткрывал рот, будто хотел что-то сказать, но затем снова смыкал губы и хмурил брови.       Хуа Чэн не стал ничего говорить. Спокойно встал, приоткрыл дальнее от Се Ляня окно. На улице было уже совсем солнечно, после дождя вся зелень блестела влагой и будто стала насыщенней.        — Хочешь есть?       Се Лянь, кажется, был рад вопросу о чем-то отвлеченном.       — Пить хочу, но не уверен, что могу встать… у меня сил нет.       — Я принесу тебе завтрак сюда.       Минут пятнадцать Хуа Чэн провел на кухне, сооружая завтрако-обед из самых легких, но питательных блюд: заварил фруктовый чай в чайнике, прогрел и положил суп, который Лань Чан приготовила не больше часа назад, добавил немного риса и пару булочек.        Он думал о том, что ночь была страшной, а день оказался таким простым и обыденным — солнечно, свежо, тихо. Он готовит поздний завтрак, Се Лянь отдыхает у себя. Сейчас они, наверное, поговорят о чем-то — чем-то приятном, он надеялся. Хотя внутренне готовился к тому, что сегодняшнюю ночь Се Лянь все же позволит обсудить.       Пока Хуа Чэн хлопотал с едой, Се Лянь успел собрать волосы в большой высокий пучок и выпить всю воду из стакана на прикроватной тумбочке. Хуа Чэн вошел как раз в тот момент, когда он крутил в руках пустой стакан, перекатывая по дну последнюю каплю воды. Услышав шаги у двери, Се Лянь повернул голову и улыбнулся.       — Сань Лан очень заботливый.       — Не стоит, это почти что моя работа.        С подносом-столиком в руках Хуа Чэн подошел к кровати, обойдя ее со стороны окна. Се Лянь же подтянулся на руках и сел, облокотившись на спинку — видимо, сил у него действительно было совсем мало.        — Можно?... — Хуа Чэн кивнул на край кровати и Се Лянь, сразу поняв, что тот имеет ввиду, активно закивал.       — Конечно-конечно. Можешь сесть с этой стороны, если хочешь.         Место рядом с Се Лянем прямо у подушек Хуа Чэн все же не занял, сев с краю и подтянув под себя одну ногу. Какое-то время они сидели в тишине: Се Лянь ел, тихо постукивая палочками по тарелке и хлюпая супом, а Хуа Чэн наблюдал в окно за садом.        Сейчас в саду были двое — Лань Чан убирала защитную пленку с цветов, которую они натянули еще несколько дней назад, пытаясь спасти нежные лепестки от ливней, Инь Юй уносил сложенные пленки в сарай и собирал разбросанные ветром вещи. Хуа Чэн даже не заметил, когда тот вернулся в дом. Наверное, он привез утром доктора Мэя.       — Они все тоже как я?       Хуа Чэн повернул голову и посмотрел на Се Ляня, тот же наоборот — уставился в окно. Миски на столике почти опустели, цвет лица Се Ляня стал менее серым. На несколько секунд Хуа Чэн задумался, прикидывая, стоит ли развивать сейчас эту тему, но в итоге произнес:       — Инь Юй несколько лет назад пришел к нам волонтером, еще когда в школе учился. Хэ Саюань тоже волонтер, но первый раз он пришел к нам, когда пропала его сестра. А Лань Чан… она была там же, где и мы.        Се Лянь резко повернул голову, посмотрев на Хуа Чэна нечитаемым взглядом, но быстро опустил глаза. В руках он продолжал держать одну палочку, водя ее между пальцами. Хуа Чэн осторожно продолжил:       — Лань Чан была из последних, кого держали в той же промзоне. Когда удалось сбежать, она, в отличии от меня, смогла более точно описать местоположение. Но к этому времени там уже никого не было, территорию зачистили. Это было года три назад.       — То есть она все это время живет тут? — в голосе Се Ляня читалось удивление вперемешку со страхом. Палочка в руках замерла на пару секунд, затем он начал крутить её быстрее.       Хуа Чэн вспомнил то время — себя, еще подростка и девушку чуть старше, с диким взглядом, почти не убирающую руки со своего живота даже по прошествию многих недель в шелтере. Его мама тогда очень много времени проводила в доме, хотя на тот момент семья Хуа здесь уже не жила. Точно также, как сейчас с Се Лянем, все боялись лишний раз Лань Чан потревожить и ходили вокруг нее на цыпочках.       — У нее была особая ситуация. Лань Чан была беременна. — Хуа Чэн произнес это тихо, погрузившись в воспоминания, но из задумчивости его тут же вывел треск дерева. У Се Ляня в руках оказались зажаты уже не одна палочка а две  — с острыми неровными краями. Хуа Чэн почти потянулся, чтобы забрать их и проверить одеяло на наличие щепок, но Се Лянь уже сам сложил обломки на столик.       — Они что-то сделали с ребенком?       — Нет. Он не успел родится. Лань Чан удалось сбежать, когда она была на шестом или седьмом месяце, но из-за всего пережитого плод погиб.        Хуа Чэн не стал рассказывать подробности — о том, в каком состоянии Лань Чан удалось сбежать, что к моменту попадания в больницу плод уже был мертв около суток и ее собственная жизнь была на грани. Что несколько недель она совсем не разговаривала, что ночью по темным коридорам разносилось тихое пение старых колыбельных. О тоске тех дней, которая, казалось, никогда не смоется со стен этого дома.       Хуа Чэн видел, что Се Лянь злится, и ему нравилось видеть эту злость. Тусклый, но блеск в глазах, порозовевшие скулы и нахмуренные брови. Поэтому Хуа Чэн решил рассказать о другом.       — Она долго восстанавливалась и дом за эти года практически не покидала. Но через нее прошло столько детей, которые побывали в этом шелтере, и всем она помогла двигаться дальше. — Хуа Чэн поднял взгляд на лицо Се Ляня, заглянул ему в глаза и добавил. — Что-то в ней сломалось безвозвратно, но она все же смогла выстроить свою жизнь. Пусть пока так, но…       — Она выращивает очень красивые цветы.       — Да. Цветы прекрасные.       Они еще немного помолчали, оба смотря в окно. Там было солнечно и все еще мокро. Лань Чан подвернула штаны до самых колен, Инь Юй ходил по грязи в забавных желтых калошах. Через пару минут со стороны оранжереи вышел Ши Цинсюань — в темных очках, с пластырем на носу, он обильно обмазывал руки солнцезащитным кремом по самые плечи и, судя по жестам, уговаривал намазаться других.       — А Циньсюань что?       — О. Этот привязался к Хэ Сюаню и волонтерит уже несколько лет. Его братец один из наших крупных инвесторов.       Се Лянь посмотрел на Хуа Чэна, ухмыльнулся, а затем снова перевел взгляд на Ши Цинсюаня.       — По нему видно. Цинсюань беззаботный. — ухмылка смягчилась до улыбки и Се Лянь добавил: — Мне нравится это. С ним легко проводить время.       — Я рад, что здесь гэгэ обзавелся новыми друзьями.       Се Лянь снова посмотрел Хуа Чэну прямо в глаза — открыто, продолжая мягко улыбаться.        — Я рад, что у меня здесь есть ты.

***

      В этот день Се Лянь почти не выходит из комнаты, только к ужину выбирается на кухню, зато в следующие дни становится активней в несколько раз: раньше встает и выходит из комнаты, вызывается помогать на кухне и в саду, старается наводить порядки в доме, но в основном просто перекладывает вещи с места на место.       Доктор Мэй остается в доме на несколько дней, чтобы отследить состояние и все же поднимает вопрос начала медикаметозного лечения. Прием препаратов — вопрос, который Хуа Чэн хотел бы отсрочить. Он не был против таблеток, но после того, как Се Лянь привезли в шелтер, анализы показали, что он долгое время сидел просто на конских дозах транквилизаторов.       Но несмотря на все это, Се Лянь согласился начать вводить таблетки в терапию. Хуа Чэн надеется, что это поможет, потому что ночные приступы повторяются. Следующей ночью Хуа Чэн вновь просыпается от криков, но на этот раз находит Се Ляня не на полу, а все еще в кровати и все повторяется — Лань Чан рядом, забота Ши Цинсюаня и сам Хуа Чэн, дежурящий у кровати до самого утра. Доктор Мэй предлагает вколоть успокоительное, но Хуа Чэн настаивает на том, что они могут справится без него. Он продолжает разговаривать с Се Лянем, успокаивать, держать за руку, пока тот засыпает. Он не будет колоть ему успокоительные, только чтобы сделать процесс удобным для себя. Се Лянь должен ему доверять.       Через два дня Хуа Чэн переезжает спать на диван, хоть и проводит ночи в кресле в комнате Се Ляня. Се Лянь продолжает стараться компенсировать свои ночные приступы дневной помощью и так рождается их новая рутина.

***

      — Сань Лан.       Се Лянь появился в дверях его кабинета рано утром и было в его выражении лица, в его глазах, что-то такое тревожное, от чего Хуа Чэн сразу подскочил с места.       — Все в порядке. — он немного улыбнулся, а Хуа Чэн сделал еще несколько шагов вперед, оказываясь рядом. — Ты можешь… можешь подстричь меня?       Хуа Чэн перевел взгляд на волосы Се Ляня. Сейчас они были собраны в неаккуратный пучок — перекрученный, тяжелый от длины волос. С тех пор, как Се Лянь начал приходит в себя, он все чаще ходил с собранными прическами: простыми хвостами, пучками. Когда приехал Ши Цинсюань, он порывался заняться волосами Се Ляня, но тот попросил их не трогать.       — Хочешь, чтобы это сделал я?       В ответ Се Лянь кивнул.        — Подожди в ванной, я возьму ножницы у Лань Чан и приду к тебе, хорошо?       Сама Лань Чан в это время не спала и к просьбе отнеслись с пониманием.       — Давно пора было от этого избавиться.       В руки Хуа Чэна легла небольшая косметичка, внутри оказалась парочка разных ножниц, расчесок и гребней, заколки. Девушка чаще всего сама приводила в свои волосы в порядок, иногда помогал Ши Цинсюань, но в город к парикмахерам она не ездила.       Когда Хуа Чэн пришел в ванную в комнате Се Ляня, тот уже сидел перед зеркалом, распустив волосы. И только сейчас Хуа Чэн действительно осознал, насколько длинными те были. Тяжелые локоны, волнистые от долгого скручивания, спадали по плечам, закрывали спину и руки, касаясь табуретки, на которой Се Лянь сидел.        Пряди не выглядели спутанными, разве что совсем немного, но перед стрижкой их все равно нужно было расчесать, о чем Хуа Чэн спросил жестом в отражении зеркала. Се Лянь слова кивнул. Его волосы были темными, почти черными, но не такого холодного оттенка, как у самого Хуа Чэна. Если в них попадало солнце или другой яркий свет — каштановый оттенок был виден четко и Хуа Чэн воспринимал это естественно. В Се Ляне даже темнота была теплой.        Он не стал долго возиться с расчесыванием — быстро, но аккуратно прошелся по прядям, разглаживая их и убирая мелкие спутывания. Несмотря на длину, волосы были в замечательном состоянии: не секлись, были гладкими и послушными. Не такими, какими бывают волосы у людей после долгого заточения. По крайней мере, у тех людей, что Хуа Чэн видел раньше.        Закончив с расчесыванием, Хуа Чэн положил гребень на место и взял ножницы, самые простые из всего набора, и снова посмотрел в отражении на Се Ляня, который все это время хранил молчание.       — Знаешь, — вдруг сказал он тихим, слегка осипшим голосом. Хуа Чэн понял, что он нервничает. — люди говорят, что волосы хранят воспоминания.       И тут Хуа Чэн понял, почему он молчал.        Несколько быстрых движений и локоны осыпались на пол, собрались в скрученные кольца, словно змеи. А на Хуа Чэна в зеркале смотрел уже немного другой Се Лянь. С более прямой спиной, волосами до челюсти и глазами, чуть более ясными, и чуть более похожими на те, которыми он смотрел на маленького Сань Лана, которого хотел защитить. Се Лянь, которого он все это время искал.