Который живёт напротив

Антон смотрит на лестницу, где секунду назад стоял Арсений, и борется с подступающей паникой. Это какой-то прикол? Розыгрыш по-арсеньевски, скрытая камера, «Давай ёбнемся»? Или Антон переработал, потерял связь с реальностью и видит то, чего нет? Он честно пытается в логику, пусть и с налётом теории заговора. Поднимается по лестнице вверх, ощупывает серые оштукатуренные стены, надеясь не вляпаться в какое-нибудь пятно неопознанного происхождения, но не находит ни потайных дверей, ни скрытых люков, ни закутков, в которых можно было бы спрятаться. Проверяет даже мусоропровод, хотя Арсений при всём желании туда бы не поместился. Да и не выглядит он как человек, который способен на столь близкий контакт с отходами даже своей жизнедеятельности, не говоря уже о чужих. Наверняка мусор у него дома утилизируют эльфы с планеты «Арсдватри», призванные во всём подчиняться своему повелителю. (Да, Антон нашёл его дурацкий инстаграм, что вы ему сделаете, даже если узнаете, сколько фоток он сохранил себе в секретную папку.) Или же мусор просто стыдливо зеленеет и исчезает сам по себе, дабы не оскорблять аристократичную душеньку своей неприглядностью. Эта мысль Антона не успевает развеселить, потому что сам Арсений тоже исчез, как те воображаемые упаковки от «Роллтона» и заплесневевший кусок колбасы, который болтался по Антоновому холодильнику больше месяца. Если бы Арсений просто очень быстро пробежал весь пролёт, то всё равно должен был иметь какую-то цель, конечную точку своего маршрута, а выше осталась только крыша, дверь на которую невозможно открыть бесшумно. Антон в порядке эксперимента дёргает ту за ручку, пыхтит какое-то время, сражаясь с бесчувственным металлом, и в итоге она всё-таки сдаётся его упорству и со скрежетом распахивается. Антон выходит на крышу, смотрит по сторонам, но кроме столбов антенн и мелкого мусора здесь ничего и никого нет. Никаких таинственных сборищ или подозрительных строений. Никаких странных следов. Арсения нет тоже, несмотря на то, как сильно наивная часть Антона в это до последнего верила. Он же не в фильме ужасов? Не в нём же? Или Антон сходит с ума, или Арсений прыгает по крышам в духе Зимнего солдата, или он… не совсем человек. Или совсем не. Короче, хтонь какая-то свалилась на Антонову бедовую голову. За что и почему — все его вопросы сразу после ультразвука, заполняющего сейчас черепную коробку. А что говорить-то? Ну, Арсений. Новый сосед Антону не понравился сразу. То утро долгожданной субботы, первого законного выходного после очень запарной недели, началось худшим из способов. Он не открыл глаза навстречу солнцу, выспавшийся и чувствующий себя наконец-то живым хотя бы на сорок процентов из ста, не упал одновременно с пробуждением в сладкое томление, зарождающееся в животе и призывающее опустить руку ниже, не очнулся от по-настоящему красивых и счастливых видений, задавших бы настроение всему дню. Он проснулся от грохота, пробившегося в сон, подскочил, озираясь по сторонам, не понимая, что происходит и почему он на диване, а не на кровати в спальне. На последнее ответ нашёлся быстро — видимо, вырубился тут под сериал, на что намекал и не закрытый ноутбук на полу, и ноющая спина, для первого же потребовалось включиться полностью и осознать: шумело и кричало за дверью, на лестничной площадке. Антон заторможено таращился в потёртый дерматин, пытаясь следом за мозгом ощутить в пространстве и времени и своё тело, но тут в дьявольскую какофонию вклинился женский крик. Движимый порывом, он бросился в прихожую, схватил металлическую лопатку для обуви и распахнул входную дверь. Вместо девы в беды, которая была бы спасена одним фактом появления грозного Антона Всемогущего, его встретила толпа мужиков. Явно бухие, какие-то слишком яркие для утра субботы, они громко подгоняли кого-то у пустовавшей раньше квартиры напротив, улюлюкая и смеясь. Когда Антон вышел, все по очереди, словно передавая друг другу эстафетную палочку тишины, замолчали, разглядывая его, а сам Антон запоздало осознал, что выперся в одних трусах и стоит теперь почти голый перед кучей незнакомых мужчин. Тут же захотелось прикрыться: он, конечно, любит свой пол, но таких сексуальных фантазий у него точно не было, да и живот вместо чётких квадратов всё ещё демонстрировал расплывшийся шарик. Перестаньте пялиться! Отвернитесь! Ну, пожалуйста! Пока Антон мучительно медленно заливался краской, какой-то весь забитый чернилами тощий чувак, стоящий ближе всех, ему подмигнул. Потом осмотрел с ног до головы и заулыбался, демонстрируя золотые грилзы. — Арс, смотри, какой милый у тебя сосед. Кудрявый ангел, любящий мопсиков. Тут Антон понял, что вышел в трусах как раз с этими очаровательными собачками, и, попятившись назад в квартиру, захлопнул дверь под взрыв пьяного хохота. Тогда он злосчастного соседа так и не увидел, зато полдня провёл, представляя, как остроумно отвечает тощему. Или, ещё лучше, с гиканьем гонит их всех прочь, преследуя до самого выхода, а после с высоко поднятой головой возвращается домой досыпать ещё пару часиков. К вечеру он, правда, отошёл и даже развлёк себя представлением того, как выглядит его новый сосед. Наверняка какой-нибудь понтующийся коротышка с тату на щеке, который мат использует чаще, чем дышит. Антон при встрече посмотрит на него сверху вниз с таким видом, словно заметил прилипшую к подошве жвачку, и гордо удалится. Шастун вообще добрый и отходчивый, но никто не смеет вставать между ним и его сном. Дня через два он ждал утром лифт, когда соседская дверь открылась и явила его взору настолько привлекательного мужчину, что Антон тут же окончательно проснулся и даже рот приоткрыл, невоспитанно таращась. Высокий, темноволосый, какой-то одновременно спортивный и изящный, с плавными движениями и длинными ногами. Антон быстро спохватился и нацепил маску равнодушия, стирая метафорическую лужу слюны с пола, но как будто успел словить тень самодовольства на красивом лице. Ну и плевать, решил он, глядя в яркие голубые глаза, наверняка на него все люди так реагируют. Сосед тем временем подошёл ближе и дружелюбно улыбнулся, протягивая руку. — Привет, я Арсений, теперь живу в 20-й. Прости за тот раз, неудобно получилось, разбудили тебя своим шумом. «Да!» мысленно согласился Антон, но вежливость, подпитанная восхищением, взяла над ним верх. — Да проехали. Меня Антон зовут. — Очень приятно, Антон. Рука Арсения сжимала его как будто слишком долго, Антон даже успел немного смутиться. Но тут лифт прибыл на их пятый этаж, и рукопожатие пришлось разорвать. Они зашли в кабину, Арсений нажал на кнопку первого этажа, и лифт поехал вниз. Антон таращился на свои кроссовки, вспоминая, что хотел на выходных их постирать, Арсений, судя по горящим прицелом щекам, таращился на Антона. И что он там увидел? Может, Антон плохо смыл зубную пасту? На выходе из подъезда сосед придержал перед Антоном дверь, пожелал хорошего дня и упорхнул за угол дома быстрее, чем Антон раздуплился и ответил. Сердечко предательски сделало «ебоньк», томно прошептало: «Ар-р-рсений», намекая, что они попали, а Шастун сел на лавочку и закурил под аккомпанемент орущих в кустах котов. Хотелось завопить вместе с ними, но как взрослый и ответственный человек Антон просто скурил две сигареты, закашлялся от слишком сильной затяжки и пошёл к метро. Они ещё пару раз так сталкивались, причём Арсений неизменно сверкал улыбками, пропускал вперёд и даже предложил как-нибудь зайти, выпить пива под футбол или вина под кино — смотря что Антон предпочитает. Антон же в его присутствии то залипал, то смущался, отделываясь в основном односложными фразами, за которые потом стыдил себя часами. Казалось, что между ними что-то витает, но не показывается целиком, всё время ускользая, и Антон не понимал, что с этим делать, а буквально через неделю, выходя из квартиры живущей двумя этажами выше Олеси, которой он помогал собрать новый шкаф, Антон увидел крадущегося вверх по лестнице Арсения. Тот как-то странно двигался, да и одет был в длиннющий кожаный плащ — Антон знает, как трудно найти такой на высокий рост, потому что ему с этим так и не повезло. На этот раз любопытство оказалось сильнее воспитания, поэтому Антон, стараясь держаться стен, тихо пошёл следом. Куда, интересно, Арсения понесло на ночь глядя? Неужто он любитель посидеть на крыше под Луной? Похож на такого, определённо. Ещё и стихи небось пишет в духе: «Друг мой родной, тебя я вижу под Луной». А если у него там свиданка и тот, кому такие строки могут быть посвящены? Или та? Шастун не хочет об этом знать, ему нравится робкая мысль о взаимной симпатии. Но когда Антон, терзаемый сомнениями, оказался на последнем этаже, шаги внезапно стихли. Он успел увидеть край взметнувшегося плаща и подумать, что на этот раз подошёл слишком близко, Арсений наверняка спалит его слежку, но стоило моргнуть — и всё исчезло. Антон остановился, переживая, что Арсений сейчас выскочит с криком: «Ага, попался, шпион бестолковый!», но ничего не произошло. Пришлось осторожно выглянуть, потом — подняться на пролёт выше, однако там никого не было. Арсений исчез. Растворился в прокопченном самокрутками воздухе, который на девятом этаже обычно генерировал дядя Саша. Впечатлительная натура не позволила Антону в ту ночь уснуть. Он вспомнил все фильмы о странных людях-пришельцах-созданиях, которые смотрел, от «Факультета» до «Сумерек», облазил кучу форумов, и чем больше об этом думал, тем очевиднее казались выводы. В Арсении ведь и правда чувствуется что-то необычное. Даже его красота какая-то слишком выверенная, не бывает настолько идеальных людей. Может, это и есть ответ? И если да, то что делать Антону? Он идёт с этими предположениями к Олесе, чтобы услышать мнение со стороны, но Олеся всё только больше запутывает. Спасибо и на том, что не крутит пальцем у виска: она пусть и не верит в нечисть, но очень лояльна к любым чужим идеям. Вместо совета она делает ему какой-то хитрый расклад на картах, а потом около часа с радостно горящими глазами вещает что-то о Колесе фортуны и каком-то Паже тентаклей. Снова эротическая фантазия мимо кассы. Антон всю свою сознательную жизнь боится фильмов ужасов, но вместе с тем они его притягивают. Примерно такие чувства теперь вызывает и Арсений: посмотреть хочется очень сильно, но ладони уже приготовились закрыть глаза. Наверняка он вампир — больно бледный, с синячищами под бездонными глазищами, аристократическими замашками, ну точно граф Дракула. Антон так себя накручивает представлением своего бездыханного тела и клыкасто улыбающегося Арсения над ним, что решается на немыслимое по собственным атеистическим меркам кощунство — сходить в церковную лавку, купить какой-нибудь серебряный крестик и носить, не снимая. До места назначения он добирается бодро, но перед входом долго топчется, не решаясь войти, а когда набирается храбрости и шагает к двери, прямо на рукав новой пушистой худи плюхается… нечто. Нет, просит Антон пятно, это же не то, что он думает? Он поднимает голову и видит сидящую на ветке прямо над ним ворону. Хочется грязно выругаться, но лучше бы успеть избавиться от коварных испражнений, пока они не впитались в ткань. Антон резко взмахивает рукой, но так неудачно, что часть помёта падает на чёрные замшевые кроссовки. В итоге он скачет, нелепо дёргаясь одной стороной тела, пока проходящая мимо бабка, перекрестившись, не плюётся в его сторону — видимо, решила, что его корёжит перед святым местом, вот он и не может войти. Тут Антона осеняет: вампиры же не могут войти без приглашения! Поэтому Арсений и звал его к себе, сам-то вломиться не в состоянии. Это осознание немного сбавляет градус напряжения, а то он заколебался просыпаться после красочных и очень подробных снов, в которых ужас мешался с вожделением, потому что Арсений в них высасывал из него не только кровь, но и всякое… другое. Даже сейчас щёки начинают румяниться от одних лишь воспоминаний, а уж когда Антон задаётся вопросом, могут ли вампиры войти без разрешения не в дом, а в кого-то… Ворона сверху гаркает осуждающе и как будто предупреждающе, и Антон торопится уйти прочь, забыв о красноречивых пятнах на одежде. Серебряную цепочку он себе всё же приобретает — в другом месте и потому, что она классная, с кулоном в форме ласточки. Правда, снова начитавшись форумов, закупается и чесноком, а после рассовывает очищенные головки по всей квартире, чтобы в случае чего успеть воспользоваться. Но слабоумие и отвага оказываются расторопнее затаившейся мудрости, потому что когда Арсений в один из вечеров внезапно стучит в дверь, Антон, увидев его в глазок, паникует. Вместо того, чтобы притвориться мёртвым, он хватает ближайший к себе чеснок, кусает, кривится, но жуёт, чтобы потом намазать этой кашицей шею. Его, кажется, сейчас стошнит, но он зачем-то открывает дверь и выпаливает: «Ты не можешь войти, я тебя не приглашал», на что Арсений поднимает брови, ухмыляется и демонстративно делает шаг через порог, застывая в сантиметрах от опешившего хозяина квартиры. Принюхивается к чесночному амбре, морщит нос и цитирует: — На человеческом теле есть пять точек, куда может укусить вампир. Разумеется, я имею в виду мужское тело. За знание «Дозоров», конечно, лайк, но не от всего сердца. И почему он сам о них не вспомнил? Антон застывает сурикатом, почуявшим более крупного хищника. Чеснок воняет жесть как, аж глаза слезятся, а Арсений смотрит на него одновременно и как на застрявшего в унитазе котёнка, и как на стейк нужной прожарки. — Так ты приглашаешь укусить? Или там тоже намазал? С намёком смотрит покрасневшему Антону ниже пояса, хихикает и уходит, так и не объяснив, зачем приходил. Ладно, думает Шаст, яростно намываясь в душе, не вампир, ну и отлично, меньше кровавых подробностей и косплеев Беллы Свон. На месте последней он бы вообще выбрал Джейкоба, хотя бы не мёрз бы вечно. Может, Арсений как раз оборотень? Может, та ворона-засранка — это был он? Хотя вряд ли, не похож он на птицу, да и днём всё случилось. Приходится за ужином лезть в Сеть и узнавать, что ближайшее полнолуние — в четверг, значит, времени мало, а шансов не быть съеденным — ещё меньше, потому что теперь Арсений знает, что Антон его подозревает. И как прикажете защищаться от оборотня? Он помнит про аконит, но где его взять, заказать на «Озоне»? Наверное, он там есть, но пока заказ дойдёт, да и не факт, что внутри не чай окажется. Осина — это что-то про вампиров. Вербена? Вроде тоже. О, серебро же и против оборотней должно работать, Антон помнит серебряные пули из какого-то фильма. Он покупает себе два серебряных перстня — красивейших, глаз не отвести, оправдывая это волнением о собственной жизни, а не сорочьими повадками. А потом прокалывает нос, дурея от собственной смелости, и обзаводится тонким серебряным колечком с правой стороны. В сочетании с накануне выбеленными кудрями и отросшей щетиной получается прям прикольно, Антону впервые в жизни нравится собственное отражение в зеркале. На работе его модификация производит фурор: девчонки из пиар-отдела весь день заходят и стреляют глазками, а Слава из бухгалтерии на обеде так долго и пристально рассматривает его лицо, что Антон начинает нервничать. Чепурченко же вздыхает и уходит, бросив напоследок: — Эх, Антошка, не будь я уже женат… Антон едва не выплёвывает чай изо рта и переводит ошарашенный взгляд на сидящего рядом Ваню Дмитриенко, их новенького стажёра. Тот с первого дня подбивает Антона снимать дурацкие тиктоки и втягивает в розыгрыши, так что они успели сдружиться. Антон ждёт от него ответного непонимания или шутки, но Ваня смотрит на него неожиданно серьёзно и говорит: — Да, Антон Андреевич, не будь у нас такой разницы в возрасте… Чай всё-таки забрызгивает и стол, и даже, кажется, сидящего в двух метрах от них Стаса, непосредственного Антонового начальника, но Шастуна это сейчас не заботит. Они что, все сговорились? — Какой я тебе Андреевич, ты же вчера меня Тошей называл! Ваня улыбается шкодливо, треплет его по волосам и молча доедает свой салат, пока Антону любимая гречка с сосисками в горло не лезет. День становится совсем абсурдным, когда ему сально подмигивает проходящий мимо Абрамов — Антона передёргивает и уносит прочь, подальше от этого цирка. Может, с едой что-то не так? Вокруг явно пахнет сумасшествием. Полный смешанных чувств, он кое-как дорабатывает день и спешит домой, предвкушая ванну с пеной и вредный ужин — заслужил. Забегая в подъезд, замечает, что створки лифта начинают закрываться, и кричит: — Подождите! Его действительно ждут. Но когда он добегает, готовясь поблагодарить доброго человека, то видит… Арсения. — Пешком пойдёшь? — неожиданно мягко интересуется тот, словно разговаривает с сопливым ребёнком, и это придаёт решимости уверенно войти в кабину и нажать кнопку их этажа. — Только если ты. Едут молча. Со всеми этими изменениями внешности и реакцией на них окружающих Шастун совсем забыл, что полнолуние-то уже сегодня, и теперь жалеет, что действительно не прошёлся пешком по лестнице. Антон гипнотизирует стену, Арсений — его. А что, если он действительно так умеет? Зыркнет своими океанами в Антоновы речушки, прикажет ему подчиняться — и всё, добро пожаловать в страну рабовладельческого пиздеца, вот вам вид на жительство, выезд запрещён. Значит, нельзя смотреть ему в глаза. Даже если это будет вопросом жизни и смерти! По закону подлости, взгляд тут же мчится к чужим глазам. Красивые, думает Антон. Жаль, что нечеловеческие. — Тебе идёт. Арсений делает шаг навстречу, оказываясь непозволительно близко. Его взгляд ощущается покалыванием, будоражит что-то тайное внутри, из-за чего волнение приобретает сладковатый оттенок. Чтобы не ляпнуть чушь вроде «поцелуй меня», Антон поднимает руку с кольцами на уровень груди и выпаливает: — Это серебро с аконитом! Без него, конечно, Антон привирает, но звучит угрожающе. Арсений корчит недовольное лицо, и Антон думает: ага, попался! Меня просто так не возьмёшь! Врагу не сдаётся наш гордый Шастун! Торжество прерывают пальцы Арсения, которыми он обхватывает его руку. Гладит костяшки, пока Антон весь мурашится, а потом проводит по перстням и… ничего. Не вопит, не шипит, не дёргается. Вместо этого он прикладывает Антонову ладонь к своей груди, прямо над сердцем, и смотрит: внимательно, тягуче, Антон липнет к этому призыву, как белая шерсть к чёрной одежде — без шансов на избавление. — Если я волк, то ты — зайчишка? — Хуишка, — очень по-взрослому огрызается красный от смущения Антон и, вырвав влажную руку из хватки, выбегает из давно распахнувшего двери лифта. Вслед ему раздаётся издевательская пародия на вой. Ты не волк, ты козёл, думает Антон, агрессивно нарезая картошку для ужина. Чтоб тебя капуста на переправе задрала. Успокоившись, он перечёркивает в воображаемой кожаной книжке ещё один пункт и размышляет. Возможно, Арсений — демон. Антон смотрел «Сверхъестественное», Антон разбирается. На следующий же день рисует белым мелом слово «хватит» на площадке между их дверями пентаграмму из Интернета, надеясь, что уборщица тёть Маша сейчас его не увидит и не отпиздит за художества вонючей мокрой тряпкой. Потом затаивается с бутылкой «Святого источника» перед глазком и ждёт соседа. Когда Арсений приходит и почему-то не застывает изваянием, не имея возможности двинуться, а ржёт на весь подъезд, злой Антон выскакивает и обливает его водой. Тот откидывает мокрые волосы назад, красуется, замечая, как взгляд Антона стопорится на намокшей на груди футболке, и бросает: — Котёнок, если ты хотел увидеть меня влажным, мог просто попросить. Потом стягивает мокрую ткань через голову и уходит своей модельной походкой, оставляя поверженного Антона глупо хлопать ресницами и не взлетать. У Арсения, оказывается, много родинок. А у Антона — необходимость убирать самим же и учинённый беспорядок. И стыдливо игнорируемый стояк. На пару дней он как будто остывает, да и Арсений на глаза не попадается. Может, это всё вообще бред? Придумал себе игру в охотника, адреналина, что ли, в жизни не хватает? На месте Арсения он бы себя уже отпиздил, но того как будто бы искренне забавляет происходящее, что и злит, и провоцирует на новые придумки. Олеся на его рассказы реагирует каким-то больно понимающим взглядом и спрашивает почему-то о том, дёргал ли он в школе девочек за косички. Антон не дёргал: у него пусть и были в дневнике вечные замечания за плохое поведение, но он никого не обижал. Олеся на это заявление лишь вздыхает. Антон понимает это как намёк немного успокоиться и решает так и сделать. Однако в воскресенье, когда Антон развешивает на балконе свои разноцветные трусы, потому что чёрные — для скучных, он видит Арсения, который идёт к подъезду с двумя щенками в руках. Все мысли о перемирии тут же вылетают из головы, вытесненные яростью. Как пить дать, зелье сварит, изверг. Ведьма! Или Ведьмак? Не важно, всё не важно, щеночки — это святое, поэтому Антон оставляет мокрые труселя комом лежать в тазике, роется в кухонных ящиках и, вооружившись скалкой, через минуту уже ломится в соседскую квартиру, готовый отвоёвывать жизни собачек. Арсений открывает какой-то помятый и словно бы не спавший пару недель. Антон отключает сочувствие и распахивает рот, чтобы разразиться гневной тирадой, но Арсений его опережает: — Ужинать будешь? Что? Щенками? — Что ты с ними сделал?! Он теснит не оказывающего сопротивления Арсения к двери, врывается в квартиру и несётся на кухню… чтобы обнаружить щенков, уплетающих какую-то кашу из большой миски. На столе красноречиво белеют объявления с их фотографиями и подписью «ищут дом». Блять. — Заметил их вчера у магазина, думал, повешу объявления и хватит, миссия выполнена, а сегодня не смог пройти мимо, — спокойно сообщает прислонившийся к дверному косяку Арсений. Он не материт и не обвиняет, но Шасту хочется огреть злосчастной скалкой самого себя. Стыд затапливает настолько неприятной волной, что он впервые в присутствии Арсения даже на того не смотрит. Вместо этого взгляд скользит по светлой кухне, вазочке с орешками на столе, букету фиолетовых сухоцветов на подоконнике. Когда молчать становится физически невыносимо, он, откашлявшись, спрашивает у плеча Арсения, обтянутого синей тканью халата: — Я могу чем-то помочь? В итоге следующий час Антон носится по району, расклеивая объявления. Он бы просто вывесил посты в социальных сетях, но Арсений почему-то уверен, что бумажные помогут быстрее. Закончив, он обещает отнести оставшиеся листовки на работу и всё-таки убеждает Арсения кинуть клич в специализированных группах. Перед уходом Арсений опять предлагает ужин, и это всё ещё неловко, но больше, чем поесть, Антону хочется потискать щенков. Поэтому он соглашается, но впервые в его гастрономическом путешествии длиною в тридцать лет борщ не захватывает всё его внимание, начисто проигрывая двум пушистым карапузам. Это мальчик и девочка, судя по виду — помесь бродяги с симпатягой, но кого интересуют родословная и порода, когда они такие хорошенькие и ласковые. Антон сползает на пол, сюсюкает с ними, рассказывает, какие они славные и милые, а потом поднимает взгляд и замечает Арсения. Тот смотрит на их возню с такой нежностью, что Антону становится неудобно — словно он подсмотрел в замочную скважину за чем-то, на что не имел права. После этого что-то меняется. Не сказать, что Антон совсем оставляет свои идеи вывести Арсения на чистую воду, но теперь он не наскакивает на него в лоб, брызжа святой слюной. Да и мотивация с «Я его раскрою, нечистого, чтобы он боялся, а не я» плавно перескакивает на «Ну да, он слишком необычный для человека, зато интересно». Иначе бы, наверное, и не получилось, потому что они начинают общаться. Сначала Антон помогает со щенками. Ну, как помогает — в основном приходит после работы и играет с ними, чтобы не уничтожили квартиру, пока Арсений, который, оказывается, писатель и пишет всамделишные книги, работает над новой рукописью. Антон сначала не поверил: для него «я писатель» звучит примерно как «так-то у меня свой бизнес, а таксую я для души». Но Арсений на его полное сомнений выражение лица молча показал ему огромную книжную полку на всю стену, где как минимум половину ярких корешков украшала надпись «А. Попов». Антон запомнил «Варана-катамарана», «Черничного», «Не драконь» и что-то про йогов, где на обложке красовался удивительный чёрно-белый рисунок полуголого мужчины, стоящего на предплечьях и словно изгибающегося полумесяцем. В нём что-то было и от самого Арсения, и от древнегреческих статуй, и от танцоров балета. Антон так долго рассматривал завораживающее изображение, что Арсений даже предложил ему взять книгу домой почитать, но тогда Шастун почему-то застеснялся и отказался, а теперь не знает, как намекнуть, что очень хочет. Арсений чудной, когда пишет. Он не замечает ничего вокруг, сосредоточившись на тексте, разговаривает сам с собой, обкладывается пугающими разноцветными таблицами на сотни ячеек, хмурится, морщится и улыбается с периодичностью сто раз в минуту, и Антон, почти не моргая, смотрит на его лицо, как на экран в кинотеатре. Он выглядит искренне заинтересованным в том, что делает, и оттого кажется ещё более красивым, чем обычно. Или Арсений просто нравится Антону гораздо больше, чем он думал. Шастун в принципе не понимает, как ему позволили присутствовать при таком священнодействии. Это кажется более интимным, чем если бы Арсений просто разделся, хотя в эту опасную сторону Антон старается не думать. Арсений не спрашивает, что это были за приколы с проверкой на нечисть, да и о себе говорит одновременно много и ничего. Зато с ним можно обсудить абсолютно всё, от «Покемонов» до глобального потепления, он всегда внимательно слушает, знает кучу рандомных фактов и генерирует всратые шутки со скоростью света. Антон столько не смеялся, кажется, никогда в жизни, и если к сорока годам он полностью превратится в шарпея, то выставит Арсению счёт. Он снова постоянно залипает на Арсении, но теперь это что-то среднее между восхищением холодной красотой картины в музее и тёплой нежностью к сотню раз виденному Хогвартсу на экране ноутбука. А ведь Арс ещё и щенков назвал Добби и Буклей. Сердце Антона трещит по швам. Когда для их «детей» находятся хозяева, Антон готовится грустить в двойном объёме: теперь не будет ни игр с шаловливыми пушистиками, ни вечеров в уютной квартире Арсения, наполненных атмосферой таинственности и какого-то безоговорочного принятия, в котором Антон даже не знал, что нуждался, ни долгих разговоров и молчаливого понимания, обнимающего тёплыми руками сердце. Он представляет, как снова будет возвращаться в свою одинокую обитель, где не звучит высокий смех, прячущийся за ямочками на щеках, и чувствует такое сильное отторжение, что набирается смелости и в качестве компромисса предлагает Арсению зайти в пятницу к нему в гости. Тот почему-то удивляется, но быстро соглашается. За одним визитом следует другой, потом Антона снова ждут в квартире напротив, и так это становится традицией — каждый вечер пятницы, а иногда ещё и субботы, они проводят вместе. Смотрят фильмы и сериалы, иногда — футбол, что-то обсуждают или молчат, занятые своими мыслями, но тишина не ощущается разрывом, а лишь добавляет моментам важности. Они наконец-то обмениваются номерами телефонов и начинают переписываться, и оказывается, что сообщения Арсения разматывают Антона не меньше, чем личное общение. Он не замечает, с каким лицом реагирует на них, пока как-то раз, занятый перепиской, не вздрагивает от неожиданного прикосновения к плечу. Рядом с его столом стоит Слава и умилённо на него смотрит. — Ох, и повезло кому-то. — Что? В смысле? — Антош, я тут уже минут десять стою. И звал тебя, и кашлял, и дверью хлопал, а ты всё это время влюблённо улыбался экрану телефона. Антон краснеет и зачем-то пытается оправдаться. — Это просто мой Арсений… мой сосед Арсений. — Ах, твой Арсений. Не буду мешать тогда. Зайди на почту, как освободишься, там документы нужно просмотреть. Слава уходит, а Антон задумывается. У него есть чувства к Арсению? Да, это не новость. Они сильнее, чем Антон думал? Возможно. Испытывает ли Арсений что-то в ответ? Сложно сказать. Ему как минимум нравится проводить с Шастуном время. Он не отталкивает, когда Антона выносит с его очередного каламбура, и тот утыкается лбом ему в плечо. Трогает сам то за запястье, то за локоть, когда хочет привлечь внимание. Если они смотрят фильм, сидя на диване, расстояние между ними как будто исчезает само по себе, потому что в начале они располагаются обычно по бокам, а к середине уже примагничиваются к центру. Иногда Антон поворачивает голову, чтобы поделиться новой шуткой, и видит, что Арсений уже смотрит на него, и от этого пронзительного взгляда забывает и слова, и какой фильм они смотрят, и своё имя. Остаётся только замешанное на предвкушении ожидание чего-то чудесного. Постепенно взгляды становятся глубже, касания — дольше. Однажды они сталкиваются руками над миской с чипсами, и липкие пальцы сами переплетаются, сжимают друг друга почти до боли, Антон внутренне ликует: «Сейчас! Вот сейчас!», но у Арсения звонит телефон, они оба вздрагивают и торопливо расцепляются, делая вид, что ничего не было. Антон так сильно хочет его поцеловать и впечатать в ближайшую поверхность, что чувствует зуд по всему телу каждый раз, когда видит Арсения. Но что-то его тормозит, не даёт сделать решающий шаг, и Шастун зависает, держась за поваленное дерево, пока в метре от него призывно шумит водопад. Страха нет, есть лишь чёткое понимание: скоро. *** Антон осознаёт себя в пространстве не сразу. Ему тепло, комфортно и очень, очень хорошо. Мысли возвращаются лениво, словно плывут по той же горячей патоке, в которую Антон погружён от кудрявой макушки до сухих пяток. Первыми ощущаются пальцы, выводящие на его бёдрах круги. Ниже коленей он ног не чувствует, а ещё у него онемели губы, но когда Арсений подтягивается выше и вновь приникает к ним своим жарким ртом, не ответить не получается. С Арсением вкусно целоваться — кажется, именно эта мысль последней пришла ему в голову, когда Арсений на середине их традиционного киносеанса просто отставил ноутбук в сторону и, наклонившись и дав секунду на самоотвод, без церемоний засосал наконец-то дождавшегося этого Антона. Дальше ощущения чужих губ и рук, мягкость волос под пальцами и скрытая сила нависающего над ним человека слились в одно — Антон даже не уловил, как они переместились в спальню и остались без одежды. Арсений сполз ниже, превратил его бёдра в холст для своих зубов и языка, а после отсосал так, что Антон кончил буквально за минуту, доведённый и долгим ожиданием, и проникновенным взглядом сквозь пушистые ресницы, который не позволял отвернуться и смотрел в самую душу. Очи Саурона, видящие насквозь, да простят его фанаты трилогии. Сейчас этот невозможный выцеловывает его шею, мягко массирует кожу головы и потягивает за волосы осторожно, из-за чего Антон едва слышно скулит. Нет, ему не просто хорошо. Ему охуенно. — Ты явно не человек. Арсений смеётся над ухом — Антона пробирает мурашками от этого сытого, довольного, полного обещания звука. Антон, увы, не уловил, когда именно тот кончил, но весь его вид так и кричит: да, было. — Сочту за комплимент. — Это он и есть. Антон наконец вспоминает, как двигать руками, и обхватывает пальцами Арсово лицо, вынуждая посмотреть на себя. У Арсения искрящиеся глаза и трогательно розовые щёки, горячие под подушечками, он льнёт ближе к касаниям так открыто, что Антоново сердце берёт паузу на перекурить и лишь потом возвращается к нормальному ритму. — Я всё-таки был прав с самого начала. Ты этот, как его… суккуб, вот! — Околдовал тебя? — Да! — Сбил с праведного пути? — Именно! — Жалеешь? Вопрос как будто выбивается из шутливого настроения, выдавая чуть больше подтекста, чем его автор планировал. Антон внутри растекается от умиления, а снаружи целует Арсения в щёку. — Нет, конечно. Я давно этого хотел. Говорить правду страшно, но расцветающая жасмином в саду улыбка Арсения того стоит. — Ты мне понравился сразу, — выдаёт Арсений без предупреждения и тут же переводит тему, жук. — Кстати, с чего ты вообще взялся проверять меня, мистер Охотник за привидениями? — Да тупо вышло. Я однажды заметил, как ты шёл на крышу, а потом внезапно исчез. Накрутил себя, убедил в чём-то, а сейчас думаю, что, наверное, мне это вообще приснилось, я ведь уже тогда на тебя заглядывался. Антон ждёт, что Арсений посмеётся, но тот, почти лежащий на нём, ощутимо напрягается всем телом. Словно готовится или нападать, или защищаться. С лица смывается вся расслабленность, а потом он и вовсе поднимается и садится рядом. — Арс? Тревожный сырок внутри уже выпутывается из обёртки, готовый явить себя во всей красе. — Закрой глаза. Антон смотрит на него, волнуясь, но просьбу выполняет. — Теперь открой. — Ёб твою мать! Арсений исчезает. Антон видит, как под его весом всё ещё прогибается матрас, слышит его дыхание и чувствует тёплую руку на колене, но глаза его не видят! — Тиш-тиш, я здесь. Вернуть видимость? Антон прислушивается к себе. Сердце колотится, ладони потеют, но сквозь всё это пробивается любопытство. — Нет, подожди. Просто странно. Антон поднимает руку, но не решается коснуться пустоты, в которой прячется Арс. Часть него всё ещё уверена, что тот просто под кроватью или что-то в этом духе. Его пальцев касается что-то, а потом Арсений, судя по ощущениям, переплетает их пальцы, заземляя. Антон смотрит на свою руку, сжимающую пустоту, и не понимает, чего в нём больше — интереса или опасения. — Это всё ещё я. Антон нервно смеётся, пытаясь справиться с шоком. — Я то ли в клипе "Texas", то ли в фильме с Кевином Бейконом. — Лучше — ты со мной. Невидимые губы накрывают его истерзанный поцелуями рот, Антон уже представляет, как он будет выглядеть завтра — так, словно на него напал пчелиный рой, но не ощущает никакого протеста. Это отвлекает, как и ласковый язык, сплетающийся с его, как и уверенно сжимающие талию ладони. Наверное, это похоже на секс с завязанными глазами. Антон не пробовал, не находя в себе раньше полного доверия к партнёрам, но представлял как-то так. Вот только там человек не видит совсем ничего, окутанный полной темнотой, а Шастун сейчас видит всё. Кроме Арсения. Он не может знать, что сделает Арс в следующий момент, как бы внимательно не всматривался, и каждое касание к телу выходит неожиданным и острым, приятно жалящим и заставляющим тянуться к нему, чтобы получить больше. Блять, он точно в том клипе, только распаляет его сын не лета, а огня. Краем глаза он замечает движение и видит, как банка смазки вылетает из-под подушки, открывает крышку и плюхает своё содержимое куда-то в пространство. Антон про себя истерично смеётся и… возбуждается всё сильнее. Боже, он извращенец. Влажное прикосновение к соскам заставляет его подпрыгнуть. Один Арс облизывает, а другого касается смазанными пальцами, и контраст тепла и холода заставляет задрожать, а когда Арсений прикусывает восставшую горошинку, Антона выгибает навстречу. — Какой чувствительный. Мне нравится. Антон стонет и от слов — конечно, Арсений любит попиздеть в постели, он и не сомневался, — и от руки, сжавшей яйца. Ноги раздвигаются шире, пропуская любопытные пальцы. Арсений с нажимом гладит за яйцами, терзает второй сосок, втягивая его в рот и долго не отпуская. Антон то закрывает глаза, прибитый интенсивностью ощущений, то распахивает их, чтобы снова никого не увидеть. Взгляд ловит дёрнувшийся сосок, когда Арсений выпускает его изо рта, и Антона пробирает жаркими мурашками. Блять, он в кинковом порно, и ему нравится. — Развернёшься для меня? Антон внутренне кричит от формулировки, но охотно поворачивается, становясь на колени и ложась грудью на кровать. Теперь не нужно выискивать невидимый силуэт, и он расслабляется окончательно, подаваясь навстречу смазанному пальцу. Правда, стоит чему-то совсем иначе горячему и скользкому попытаться втиснуться следом, как он от неловкости сжимается. Язык! Он засунул в него чёртов язык! — Не любишь римминг? Арсений успокаивающе целует его поясницу, ведёт языком линию вдоль позвоночника, чтобы прикусить косточку у самой шеи, пока влажные ладони разминают Антонову жопу. Он совсем не торопит с ответом, транслируя готовность принять любое решение, а тепло его тела успокаивает где-то на глубинном уровне, поэтому Антон решается сказать правду. — Не пробовал. — А хочешь? Антон отвечает молчаливым сопением в подушку. Арсений чмокает ягодицу — Антон, кажется, даже чувствует его улыбку кожей и весь подбирается. — Я понял. Говори, если что-то не так. В любой момент. Сначала Антон ощущает только горячее дыхание. Хотя как — только, если никогда такого раньше не испытывал. Ощущения странные, предвкушение мешается с дурацкими опасениями — вдруг Арсению будет неприятно? Или у Антона какая-нибудь особенно невкусная жопа? Что тогда делать? Арсений такими сомнениями, видимо, не заморачивается. Его руки без колебаний сжимают ягодицы, разводя в стороны, и вот уже юркий язык лижет между ними. Антон дёргается, но ему не позволяют сбежать, раскрывая сильнее и присасываясь так приятно, что Антон ахает, впиваясь пальцами в подушку под собой. Мысли не генерируются, заглушаемые ужасающими звуками и не менее откровенными стонами, Антон сдаётся этому напору и сам старается насадиться поглубже, пытаясь продлить восхитительные ощущения и забывая обо всём. Арсений отодвигается, видимо, давая себе передышку, и Антон разочарованно стонет вслух, а про себя истерически смеётся — выражение «достать язык из жопы» больше никогда не будет для него прежним. — И как такая сладкая жопка оставалась без ласки? — А-а-арс… Арсений в ответ толкается уже двумя пальцами, растягивая, но периодически добавляет язык, облизывая припухшие края, от чего Антона прошибает током. По ногам начинают подниматься горячие пузырьки — предвестники скорого финала, и Антону почти жаль, что это восхитительное безобразие всё же закончится. — Однажды усажу тебя на лицо и не отпущу без минимум двух оргазмов. Дьявол он, вот кто. — Ты будешь скулить, сжиматься на моём языке, толкаться назад, предлагая себя и так сильно желая кончить, что начнёшь умолять. А, может, ты захочешь, чтобы перед этим я тебя заполнил своей спермой и только после вылизал? Ублюдок, сука, ебучий, ой, блять, уебан. Антон горит уже весь и на очередном подключении языка к пальцам всхлипывает: — Стой, стой, я сейчас опять кончу. — Таков был план, котёнок. Антон жмурится от этой как будто бы такой неуместной нежности после того, как ему в жопу засунули язык и наговорили столько грязных вещей. Но одно это слово размазывает гораздо больше всей завлекающей пошлости. — Хочу с тобой. И перевернуться. Арсений помогает ему справиться с дрожащими конечностями и лечь на спину, подложив под него подушку. Антон хочет его увидеть, но не успевает открыть рот и попросить, потому что слышит бессовестное: — Котёнок смущается? А нет, не хочет. Показалось. — Заткнись и выеби меня. Тон задумывался грозным и непреклонным, но на деле выходит просящим и едва ли не умоляющим. Почти как в той фантазии Арсения. Антон признаётся самому себе: он правда хочет. Но когда-нибудь потом, для начала заполучить бы его член. Арс снова проникает в него влажными пальцами. Антона кружит, он даже не понимает, сколько их, длинных и упёртых, внутри, только слышит собственные сдавленные стоны и сильнее прикусывает губу, пытаясь быть тише. Чужой язык нападает внезапно: влажно проводит от подбородка до губ, стучится в сомкнутые на нижней зубы, просится, ластится. Антон распахивает рот одновременно с осознанием, где совсем недавно этот язык был, и стонет уже открыто, чувствуя одновременно и жаркий стыд, и как Арсений, не прекращая вылизывать его рот, наконец проталкивает в него свой член. Он даёт время привыкнуть, хотя Антону оно не нужно. Он скоро воспламенится, сожжёт это смятое постельное бельё, комнату и весь подъезд к херам. Он сжимает Арсов член внутри, и того словно переключает из режима «нежить» в режим «выдрать». Антон чувствует, как его руки крепче хватаются за бёдра, разводят их шире, Арсений ищет и находит правильный угол, при котором у Антона закатываются глаза, и больше не останавливается. Как секс-машина, запрограммированная на удовлетворение одного конкретного Антона Шастуна. «У-до-влет-во-ре-ни-е» заедает в голове, повторяется в ритме Арсовых толчков, кажется, какие-то из слогов даже произносятся вслух, но Антон не уверен. Он распят на мягкой кровати твёрдым телом и думает о том, как это смотрится со стороны. Как проступает нажим от пальцев на бёдрах. Как мышцы расширяются, раздвигаются, пропуская горячее и упругое, но невидимое. Словно жадно сокращаются сами по себе. Он хочет это увидеть. И хочет взять в рот это твёрдое и невидимое, сидя перед зеркалом. Чтобы смотреть, как пустота натягивает его губы, толкается в щёку. А если Арсений кончит ему на лицо, сперму будет видно? Он поднимает руки, нащупывает ими невидимые плечи, скользит ниже, до напрягающихся от движений ягодиц, идеально помещающихся в ладонях. Арсений выдаёт какой-то невнятный звук, когда Антон проводит пальцами по ложбинке, но тот не успевает продолжить, потому что его складывают, закидывая одну ногу на чужое плечо, раскрывая так прекрасно и невозможно, толкаясь всё быстрее, и звон в ушах перекрывает и зашкаливающий пульс, и шлепки кожи о кожу. Антон уже на грани, пузырьки заполнили всё его тело и перекрывают кислород. — Коснись себя, — практически рычит Арсений, и у Антона поджимаются пальцы на ногах. Точно волк. Он тянет руку между их телами, сжимает свой член так, словно сам не знает, что с ним делать. Арса так много вокруг и внутри него, но одновременно с этим его невозможно заметить, диссонанс подкидывает в топку костра стреляющих вспышками в теле шишек. Ещё совсем чуть-чуть, Антон почти поднялся над землёй. — Кончай, котёнок. Пузырьки лопаются от его вскрика, наполняя вены кипящим наслаждением. Антон проваливается в оргазм. Когда он очухивается, Арсения снова видно. Антон успел соскучиться по его лицу, тем более, таким он его никогда не видел. Чёлка взмокла и встала дыбом с одной стороны, румянец раскрасил скулы и лоб, а расширенные зрачки делают его похожим на вампирского наркомана. Антон всё-таки был прав во всём. Арсений одновременно все те сущности, о которых он думал, и ещё десятки тех, о существовании которых даже не знал. Нереальный. Арсений вытирает его живот салфетками, стягивает презерватив и общим комом отправляет на тумбочку. Потом покорно позволяет затянуть себя в кокон из Антоновых конечностей, прижаться и побыть в тишине, пережидая волны остаточной дрожи и плавающую по телу негу. В Антоне, кажется, не осталось ни одной косточки, настолько всё мягкое и томно поющее, разнеженное и стремящееся ближе к Арсению, хотя они и так слиплись самыми тактильными в мире пельмешками. Спать, однако, не хочется, и, придя более-менее в себя, он вспоминает, что один ответ он так и не получил. — Так кто ты? И правда суккуб? Они умеют становиться невидимыми? — Нет, я не суккуб. Арсений замолкает, и Антон уже хочет попросить забить и забыть, когда тот всё-таки начинает рассказ. — Технически, у этого нет названия, потому что прошло слишком много лет, мир изменился и отринул прошлые верования. Но мои очень давние и территориально далёкие предки были кем-то наподобие домовых. Только не таких, как в России, когда домовой был привязан к конкретной семье. Они отвечали за большие дома, многоквартирные, и это было что-то вроде оберега, защиты от всякой нечисти для целой толпы одновременно. Они жили на крышах, невидимые для людей, но подкрепляемые их верой. Как только перестали верить, необходимость в домовых исчезла. Я, конечно, никакими защитами не владею, умею только невидимым становиться, но на крыши иногда прям тянет. Тон у Арсения лёгкий, но Антон чувствует скрытую за ним уязвимость. Он немного отодвигается, чтобы нормально посмотреть в лицо, и, поймав взгляд, искренне произносит: — Спасибо, что поделился. И показался. Арсений благодарно целует его в нос, не забыв почти невесомо потянуть зубами за кольцо. — В тот раз я тебя видел, но не понял, что ты шёл за мной. Думал, ждёшь кого-то, а потом оказался на крыше и забыл обо всём. Кстати, если переводить девиз моего рода на русский, то получится что-то вроде: «Попов, который живёт на крыше». Фраза звучит знакомо, но выпотрошенный двумя оргазмами Антон соображает туго. Он чувствует переполняющую его благодарность за то, что Арсений рассказал правду, и буквально видит, как расширяется шар их общего доверия друг к другу. Потом его осеняет. — Получается, ты — Карлсений? — Шастун! Антон не виноват, что стресс и вообще сильные эмоции зачастую трансформируются у него в смех. Если бы не эта защитная реакция, мир давно бы свёл его с ума. Арсений набрасывается на него со щекоткой так резко, что Антон не успевает защитить бока. Он пищит, задыхается, пинается, но Арс неожиданно сильный, хватает оба его запястья и сжимает одной рукой, второй продолжая проходиться по бокам. — Всё, всё, я понял, ты самое дружелюбное и красивое привидение в мире! Антон уже воет от смеха. Арсений пытается сдержаться, но сыпется следом, невероятным образом уменьшаясь и как будто укладываясь у Антона на груди полностью. Смех ещё звучит где-то под потолком, когда Антон чувствует вспыхивающие между ними искорки. Он перекатывает их обоих на бок, чтобы лежать лицом друг к другу, запускает пальцы во влажные Арсовы кудри, привлекая внимание, и замирает, когда видит его лицо. Куда делся ёбырь-террорист и почему Арсений смотрит так доверчиво, что хочется защитить и спрятать его от всего мира? Антон целует его бережно, благодарно, но снова проснувшийся голод, почуявший передачу контроля, перенимает инициативу, превращая мягкий поцелуй в секс, пока руки ощупывают чужое тело. Спина гладкая, бархатистая, отзывчивая на ласку. Жопа же мнётся лучше любого антистресса. Вот, что ему нужно на рабочем столе, а не та противная жижа, которую раздал всем Стас на одном из совещаний. Антон сначала представляет уменьшенную копию Арсовой жопы возле компа, потом — её же в натуральную величину. Как Арсений прогибается, грудью укладываясь на стол, и нечаянно скидывает рукой забытую чашку, пока вокруг ходят люди, а Антон трахает его быстро и жёстко, даже не раздевшись, лишь достав член из штанов… Нет, в Арсении точно есть что-то ещё. Антон обычно засыпает уже после первого оргазма, а тут хочется Арсения сожрать и на третьем не закончить. Может, у Антона в роду тоже были какие-нибудь сущности, а Арсений пробудил в нём ненасытность? Вместе с тем желание мешается внутри с такой сильной нежностью, что хочется зацеловать его всего, от тонких щиколоток до милого носа. Кстати, о нём. — Кнопку я нашёл на твоём лице, а моторчик у тебя есть? Арсений, снова распалённый, тяжело вздыхает, отрываясь от его шеи. — К сожалению. Антон, если честно, ожидал ответ в духе «Кеша, ты опять?». То есть как — к сожалению? И где? На спине-то нет ничего, Антон её всю облапал. — А, ну, где? Арсений молчит какое-то время, потом смотрит виновато и, помявшись, выпаливает: — Анальный секс в принимающей позиции мне противопоказан. Вернее, не мне, конечно, а тому, кто захочет в меня что-нибудь засунуть. Антон в этот момент как раз увлечённо скользит пальцами между его ягодиц и гладит там ещё пару секунд, пока до него не доходит. Отдёргивая пальцы, он торопливо их осматривает, хотя умом и понимает, что незаметно лишиться фаланги невозможно, но запоздалый страх и кадр из какого-то древнего фильма с рукой в мясорубке убеждают удостовериться. В этот момент Арсений начинает ржать. — Ты бы видел своё лицо. — Козёл! Я же поверил! — Меня многие, конечно, называли «шиложопым», но никто и никогда не верил, что… — Арсений задыхается от смеха и даже не заканчивает предложение. Сейчас Антон ему покажет и принимающую позицию, и моторчик в жопе — настоящий, живой. Через секунду буквально. Только налюбуется этим очаровательным дураком — и сразу покажет.