Голубая кровь

1658, Полоцк Летний вечер пахнет сырой землёй и росой. Шестилетний Сережа бредет по мокрой траве, окунувшись по пояс в молочный туман. Холод, кажется, таится в травинках, ожидая, и, когда босая Сережина пятка в очередной раз опускается на землю, хватается за неё и пролезает внутрь, разливается по всей ноге, а потом достигает груди. Сережа громко дышит и крупно дрожит. Что это за холод вообще? Кто он такой? Как он выглядит? Вот есть мама — заботливая, мягкая, с тихим голосом. Есть сестра — совсем ещё малышка, плачущая по ночам. А холод? Как ему удаётся быть таким маленьким, чтобы спрятаться в траве, потом пролезть через кожу и растянутся по всему Сережиному телу? Задавив ногой очередную порцию холода, Сережа вздыхает и оборачивается. Дома не видно. Не потому, что туман, а потому что дом слишком далеко. Потому что он бежал долго-долго, не разбирая дороги. Слишком страшным был пьяный отец. При Сереже он ещё никогда так не напивался. Сережа поражён тем, как вполне миролюбивый мужчина на его глазах превратился в странное, угловатое, красноглазое чудище. Он накинул на себя старую медвежью шкуру, и Сереже казалось, что это медведь ввалился к ним в дом. Он кричал и топал ногами, размахивал руками и выл. Какое-то тихое, злое мамино слово послужило спусковым крючком, и отец набросился на неё, и стал бить, бить… Паника вела Серёжу прочь. Он оставил город далеко позади, и теперь на огромном поле его одиночество разделяют лишь белесый туман и таинственный господин Холод. Что делать? Сережа ежится под нависающим закатом. Что это было? Что случилось с отцом? На глаза наворачиваются слезы. Что теперь с мамой? Что с сестрой? Как же он мог их бросить? Из-за слез кажется, что туман перед ним превратился в молочное море, мягко играющее волнами. Сережа вдыхает сырой воздух и кулаками размазывает влагу по лицу. Холод кусается за пятки. Когда Серёжа поверженно опускается в траву, в объятия холода, его слух внезапно нащупывает тонкую ниточку необычного звука. Серёжа никогда не слышал подобного. Он видел царских вояк, бьющих в барабаны, и слышал стариков с гуслями или балалайками. Но до его ушей никогда не доносилась такая бархатная, плывущая по воздуху напевная мелодия. Любопытство сушит горе, сдергивает его с места и ведёт на звук. В Сережином характере желание докопаться до истины — врожденная черта, которая, говорит отец, однажды его погубит. Но завивающаяся мелодия явно не грозит гибелью, поэтому Серёжа без страха пересекает поле, дергая ногами, чтобы стрясти с них холод, и ныряет сквозь кустарник. Оказывается, в этом месте земля разверзлась, чтобы пропустить бурную реку, деловито несущую свои могучие воды. На берегу, в нескольких саженях от него, стоит седой старец. Он дует в тоненькую деревянную палочку, извлекая из неё волшебные звуки. Серёжа неслышно садится на землю и, наслаждаясь, до конца погружается в теплую, мягкую мелодию. Проходит много времени, прежде чем музыка смолкает: старец заметил его. Смотрит на Сережу чарующими глазами-озерами в обрамлении седых волос и молчит. Он, кажется, ещё не совсем вернулся из мира своих музыкальных размышлений. Сережа слишком нетерпелив до знаний, и в его любопытстве порой тонет его вежливость: — Что это за инструмент? — Это флажолет. — Минуту помолчав, отвечает спокойный старец. — Видишь, в нем есть прорезь и дырочки, а когда сюда дует воздух, то получается звук. Серёжа не привык получать от незнакомцев такие исчерпывающие ответы. Обычно, стоит ему пристать к какому-нибудь торговцу или ремесленнику в городе, его в лучшем игнорируют, если не грубо выгоняют. Почувствовав, что напал на драгоценный источник знаний, Сережа осторожно поднимается и подходит к старику. С его плеч свисает длинное черное одеяние — монашеское. Видя, что тот не возражает, более того — даже вполне дружелюбно протягивает Сереже флейту со странным жующимся именем, Сережа смелеет. Он берет в руки тёплый инструмент, с наслаждением вертя во все стороны и впитывая новую информацию всеми клеточками тела — знания — это то, до чего он по-настоящему жаден. — Почему она так странно называется? — Её изобрели во Франции. Сережа поднимает взгляд на седую бороду: — Что такое Франция? — О, это прекрасная страна. Там дворцы, построенные из камня, выглядят легче облаков, а крупные мужчины говорят на нежнейшем языке.— Тепло улыбается старик. Его улыбке не хватает нескольких сгнивших зубов. — А вы кто такой? — Ух ты какой, такой маленький, а уже все тебе надо знать? Сам-то ты кто, малыш? Сережа только тут вспоминает о вежливости и ойкает. Проигнорировав унижительное «малыш» в конце реплики старца, он гордо вытягивается и декламирует: — Я Сергей, Размовс… Разумского… Разумовских сын! Нет, купца Разумовского сын! — Поднимая к старцу веснушчатое лицо, он сияет, потому что искренне считает это звание самым почётным после царского. Но стоило ему вспомнить про отца, как улыбка на его лице тускнеет, и уверенность в глазах сразу испаряется. Старец нечитаемо смотрит на него пронзительными глазами, прежде чем наклонится и потрепать его по голове: — Знаю о твоём отце. Кажется, он продаёт ткани? Смотри, эта ряса из льна, что я купил у него. Сережа осторожно щупает черную ткань. Голые ноги серебрит вечерняя роса, и Сережа вспоминает про вопрос, мучавший его по дороге: — Кто такой холод и как он пробирается в мои ноги? Старец задумчиво смотрит на него, и, кажется, решается на что-то: — Я вижу, что у тебя светлый ум, в котором живет жажда знаний, а это встречается очень редко. Завтра с утра приходи в школу у монастыря. Спроси Симеона. Ты маленький, но быстро нагонишь остальных. Он поворачивается, чтобы уйти, когда ошеломленный Сережа догоняет его, чтобы отдать заморскую флейту. — Забери себе. На ней несложно играть. Сережа задумчиво бредет домой. Неумелые звуки флажолета тонут в гаснущем закате.