Love and war

      Шан Цинхуа сделал неуверенный шаг вперед. Тут же двери в одну из комнат, словно по команде распахнулись, являя всё величие Императорского дворца. Демоницы, ранее взявшие в круг фигуру в красном шелке стайкой разлетелись, подхватывая массивные подносы, украшенные невообразимыми яствами и покинули комнату.       Шэнь Цинцю, сидящий на подушке у низкого столика с вином не поднял взгляда. Его утонченную фигуру окутывал свадебный наряд, в ушах были заколоты изящные, переливающиеся самоцветами серьги, а корона удерживала многослойную прическу вместе. На нем не было никаких женских украшений, кроме привычного узора на лбу и подкрашенных киноварью губ, и то, она там оказалась явно не по воле хозяина. Шэнь Цинцю не отводил взгляда от своего отражения, пытаясь понять когда кисть мазнула по губам, всё также не обращая внимания на вошедшего.       Шан Цинхуа сглотнул, невольно покрывшись испариной. Царивший полумрак скрывал большую часть комнаты, но блики свечей мягко опоясывали силуэты набитых драгоценностями сундуков в углу. Ло Бинхэ расщедрился и даже превзошел сам себя.       — Огурец? — робко позвал он. Обычно, когда Цинхуа навещал товарища, они всегда обменивались парочкой едких фраз, однако сейчас Шэнь Цинцю являл из себя непоколебимую статую: впитавший за эти годы все привычки оригинального Шэнь Цзю, Непревзойденный Огурец из обычного интернет тролля (или как сам он себя называл — критика) превратился в утонченного Лорда, ни жестом, ни взглядом не выдававшего своей фальши, пока, конечно, не раскрывал рта. Тогда вся дурь мигом валилась на собеседника.       Некоторое время он не отвечал. Потом, с трудом поворачивая голову, Шэнь Цинцю почти что лениво взглянул на него и поприветствовал вялым кивком:        — Самолет, стреляющий в небеса, — затем снова отвернулся, позвякивая свисающими с короны бусинами.       Несмотря на то, что наверху во всю праздновали, сюда не доходил никакой шум или пьяный гам. Даже музыки почти не было слышно — только если сильно напрячь слух можно было уловить нотки гуциня, поэтому шаги Шан Цинхуа отдавались эхом, когда он подошел к столику и уселся по правую руку от Шэнь Цинцю.       Было так тихо, что он слышал свое дыхание.       Шан Цинхуа прокашлялся, сложив руки замком перед собой. Горло почему-то сдавило тисками, не давая ни звуку слететь с губ. Он не понимал, почему — то-ли из-за непривычно тихого Огурца, который ранее всегда имел свое мнение по тому или иному вопросу, и обычно спешил вставить свои пять копеек, то-ли из-за общей безнадежной атмосферы, летавшей в воздухе.       Он бросил аккуратный взгляд на точеное лицо, меж бровей которого пролегла неглубокая морщинка, и неловко отвел глаза.       Такого отстраненного и холодного Шэнь Цинцю он никогда раньше не видел. Огурец даже в прошлом так сильно не убивался по мысли, что Ло Бинхэ неизбежно вернется из Бездны и устроит своему бывшему шицзуню полнейший хэппи хаус. Да, материл самого Шан Цинхуа, написавшего этот «графоманский кусок дерьма», злился, отпускал едкие комментарии, но никогда — никогда — не был так пугающе тих и равнодушен к окружающей среде. Когда они оставались одни, его лицо всегда было живым и полным эмоций, ведь только Самолету он мог пожаловаться на свою судьбу и Систему, не боясь упасть замертво, если вскроется правда.       — Тебя Бинхэ послал? — спустя несколько минут спросил Шэнь Цинцю, прикрыв глаза.       — Ну… — Шан Цинхуа немного поерзал на месте, отчего-то устыдившись, — Да. Я имею ввиду… скоро празднество начнется.       — Действительно. А какое может быть празднество без невесты? — пробормотал Шэнь Цинцю, криво усмехнувшись.       Называть весь этот фарс «свадьбой» никто не решился.       Когда тишина стала совсем невыносимой, Шан Цинхуа, пытаясь разбавить напряжение, сдавленно отметил:        — У тебя тут так тихо.       Шэнь Цинцю открыл глаза и медленно кивнул. Затем оглянулся вокруг, словно в первый раз видел эту комнату, и заметно потеплевшим тоном ответил:        — Да, тут очень тихо. Я просил Бинхэ поставить заглушающие чары, — он вздохнул, затем осторожно обхватив свои щеки ладонями, боясь стереть весь макияж. Глаза его, мутно-болотного цвета, метнулись в сторону, и на долю секунды Шан Цинхуа показалось, что на дне радужки блеснуло отчаяние. — Нам обязательно идти?..       Шан Цинхуа вздрогнул, чувствуя как сердце болезненно сжалось, и поспешил уверить:       — Поверь, там такой балаган. Думаю, никто и не заметит если мы немного задержимся.       Они оба проигнорировали то, как Шэнь Цинцю проглотил слово «сейчас».       Шэнь Цинцю поджал губы, едва заметно кивнув.       На самом деле им следовало поторопиться — Ло Бинхэ послал Цинхуа за шицзунем с очевидным намеком, что хочет видеть его немедленно и быстро, но сейчас, сидя по правую сторону от Шэнь Цинцю, он чисто физически не мог заставить себя вымолвить ни слова.       Шэнь Цинцю выглядел, как ребенок, усиленно пытавшийся не капризничать.       — Огурец-бро… — снова было начал Шан Цинхуа, но, в итоге, замолк.       — Всё нормально, — отмахнулись от него. — Это не такая уж и трагедия.       Затем задумчиво добавил:       — Я привыкну. У меня будет… много времени привыкнуть, — тихо усмехнулся он, покачав головой.       Шан Цинхуа некоторое время вглядывался в точеный, непоколебимый профиль и вздохнул.       — Ты пил? — он кивнул на кувшин с вином, сиротливо стоящий на столике. На его краю виднелся отпечаток в виде губ. Несложно было понять, кому он принадлежал.       Но Шэнь Цинцю не выглядел выпившим. Наоборот — лицо его было бледно отнюдь не из-за белил, красные губы немного поджаты, а взгляд был передернут вовсе не алкогольной дымкой, о нет. Шэнь Цинцю был словно гора. Пускай плечи неизящно сгорбились, руки безвольно лежали на столе, в нескольких цунях от красного, не расписанного веера, он ни на миг не забывал, кем был — и в полуприкрытых глазах не отражалось ни грамма усталости.       Щэнь Цинцю слабо кивнул, испустив тяжелый вздох. И припечатал лениво:       — Ненавижу кувшины.       Шан Цинхуа кивнул, сдержав улыбку. После краткой заминки, Шэнь Цинцю продолжил чуть дрожащим голосом:       — Ненавижу кувшины, — горечь осела на языке, — но иногда, мне кажется… Самолет, — он впервые повернулся к нему. Зрачки судорожно подрагивали. Шэнь Цинцю не выглядел пьяным, но он определенно был пьян. — как думаешь… если я закрою глаза и напрягу воображение, то смогу увидеть… увидеть моего Белого Лотоса снова?       Когда голос его сорвался на шепот, Шан Цинхуа рефлекторно перешел на английский, боясь что их могут подслушать:       — Огурец-бро… Это не то, что стоит обсуждать на китайском, ты же знаешь. — умоляюще пробомотал он. Шэнь Цинцю не слушал.       — Я знал, что он вернется не таким, каким уходил, — Шан Цинхуа невольно напрягся, приготовившись к шпилькам в свой адрес, — этому Лотосу суждено было почернеть. Но… если я закрою глаза, и притворюсь, что ничего не было?       Шэнь Цинцю зажмурился и обхватил голову руками.       — Это его не вернет, — самому себе сказал он, — он уже забрал всё. Это… не такая уж трагедия, в конце-то концов.       — Белый Лотос не вернется. — медленно кивнул Шан Цинхуа. — Не стоит приуменьшать свои эмоции, только потому что «замужество» можно перетерпеть, или потому что это не так ужасно, как могло быть.       — У меня нет выбора, — он прикрыл глаза рукой, — Система пообещала, что это мой последний квест, и я буду свободен. Навсегда.       — Ты не можешь отказаться?       — Нет. Система обещала, что в случае отказа все баллы падут вниз. Так что, мне в любом случае надо.       — Ох. — Самолет отвел взгляд, силясь понять, правильно ли он понял общий посыл; — Ты… не любишь Бинхэ.       Словно впервые пробуя эти слова на вкус, протянул он. Это было неожиданно. Казалось, когда тема обсуждения касалась главного героя (и в интернете, и в реале), Шэнь Цинцю неосознанно выдавал по десяток комплиментов за раз, не скупясь на похвалу. А сейчас, вот оно как.       Шэнь Цинцю покачал головой:       — Ло Бинхэ был и остается моим любимым персонажем. Просто я люблю его не так, как он меня, — затем он выдохнул, всплеснув руками, — ну что за напасть! Ведешь с ним себя мягко — он влюбляется, жестко — ненавидит.       — Бро, по-моему, ты просто был не в том месте, не в то время, — Шан Цинхуа ободряюще похлопал Огурца по плечу.       — Я ведь даже не уверен, смогу ли я быть нормальным мужем. Бинхэ такой прилипчивый… Как пес. Я даже в прошлой жизни никогда животных не имел, они слишком утомляли. Меня вообще хватит эмоционально?       Шан Цинхуа такого стерпеть не мог. Он невозмутимо заметил;       — Так, придержи-ка коней. Не надо мне тут лапшу на уши вешать. Кто наладил отношения со всеми в Цанцюн и как бешеный шатался между Пиками, напомни мне? Или вспомним, как ты засиживал с Ци Цинци, подслушивая сплетни. Поэтому на-ах! Не надо мне тут!!! Спроси у кого угодно, хоть у Главы Юэ, тебе любой скажет, что ты тот ещё пустомеля, лишь бы языком чесать…       Шэнь Цинцю увернулся, когда Шан Цинхуа начал тыкать в него указательным пальцем, и сгреб со стола веер.       Боньк.       — Слышишь, какой звук? — спросил Шэнь Цинцю с намеком на улыбку в голосе, повторно хлопнув гардой по чужой макушке, — как будто голова внутри полая.       Шан Цинхуа даже не обиделся. Лишь широко улыбнулся.       Шэнь Цинцю словно пришел в себя, устыдившись своей короткой слабости. Он раскрыл веер, спрятавшись за красными пластинами и тихо хмыкнул. К счастью, Шан Цинхуа знал, что делать; он изобразил, будто закрывает рот на замок, и «выкинул» ключ за плечо.       Они оба знали, что свадьба неизбежна, потому оттягивать момент — бессмысленно. «Невесту» наверняка заждались, и немудрено, если сам Ло Бинхэ спустится проверить, все ли с его дражайшем шицзунем ок’эй. Поэтому Шан Цинхуа, словно повинуясь порыву, подскочил и протянул руку.

***

      Подходя к нижним комнатам, Ло Бинхэ не мог не нервничать.       Он не был уверен, что делать, и его кровяные паразиты подсказывали, что с шицзунем все в порядке, но его так долго не было…        Он подошел ближе к резным дверям, постучал костяшками пальцев.       Голоса, ранее раздающиеся в комнате утихли. Ло Бинхэ не мог понять, о чем говорили Шэнь Цинцю и Шан Цинхуа, потому сделал вывод, что они снова разговаривают на этом странном языке, которому шицзунь так упорно не хочет его учить. Ему пришлось подавить неуместные нотки ревности, в сотый раз напоминая себе, что сегодня особенный день и особенная ночь, когда любовь всей его жизни станет его.       Целиком и полностью.       Он оскалился, чувствуя как чешутся клыки. Пришлось сделать пару вздохов, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце и принять более менее невинный вид.       — Входите, — наконец, приглушенно раздалось из-за дверей. Сердце Ло Бинхэ затрепетало от этого голоса.       Он растворил ставни, еле держась, чтобы не ворваться внутрь подобно вихрю. Бесполезная Мобэевская крыса жалась в углу, склонив голову, а в центре комнаты стоял шицзунь, чье лицо было укрыто красной сетчатой тканью.       Ло Бинхэ еле сморгнул на этот раз искренние слезы.       Теперь шицзунь мой.