You're never coming back

𝖛𝖎

┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅

      В Мондевиле была не на редкость отвратительная погода, поэтому, только покинув придорожный мотель и двинув к парковке, Хонджун промок под проливным дождём и озяб от порывов ветра. Бумажный пакет с двумя подсохшими пончиками, купленными в буфете на первом этаже, постепенно начинал таять от влаги, а картонный стаканчик невкусного американо, сильно разбавленного водой, стал спасением от холода. Врубив печку в стареньком Форде, Хонджун стянул с себя потёртую джинсовую куртку и, дёрнув плечами от холода, разложил одежду на заднем сидении рядом с небольшой дорожной сумкой и рюкзаком, где помимо всяких безделушек хранился рабочий ноутбук. Было утро и к обеду он планировал приехать в Новый Орлеан и встретиться с Уёном в баре, но дождь здорово сместил временные рамки. Ехать быстро через озеро было бы глупостью, тем более с подбитым с одной стороны зеркалом. Чудо, что на этой парковке Хонджуну не выписали штраф местные копы.       Радио с помехами напевает тихий альтернативный рок, тревожа своим шипением барабанные перепонки, всяко лучше звенящей тишины и моторного пердежа этого старичка 80-х годов. Пончики на вкус как поролон, присыпанный сахарной пудрой и щедро смазанный растопленным шоколадом, сделанным из полежавших конфет. И чего только хотел Ким за полтора бакса? Если уж хотел человеческих условий, стоило переночевать в городе, а не выезжать за его пределы и останавливаться в какой-то дыре с неработающий вывеской и не просыхающим хозяином с дебильной рожей. С другой стороны: ему не впервой. Приехал он ночью, бросил кости на протраханную скрипучую койку и отрубился, даже не выключив свет. Утром в раковине в ванной обнаружил чёрные волосы и воздержался от водных процедур. Позже всю утреннюю дрёму смыл холодный весенний ливень.       Озеро Понтчартрейн встречает серо-коричневыми волнами, недовольным шипением, усталым покачиванием низких кустов на берегу. На мосту практически нет машин, а серая пелена дождя закрывает обзор. По радио бодро вещает ведущая, сообщая о повышенных осадках в Луизиане в дни карнавалов, о скидках на шмотки в каком-то магазинчике, в который Хонджун никогда бы не зашёл, о вечерах джаза во французском квартале и заканчивает мрачным предупреждением об угрозе крокодилов на болотах. Хонджун выбрасывает стаканчик от кофе в окно и усмехается себе под нос. Он приезжал в Новый Орлеан раз в пару лет, а трактовка не менялась. Каждый год несколько кретинов мнили себя великими первопроходцами, открывателями, и не то тонули, не то кормили крокодилов в дебрях кипарисовых болот. Людям характерно идти туда, куда ходить запрещено.       Проезжая через мост и завидев вдалеке гнущиеся ветви кипарисов, Хонджун переключает станцию и удачно попадает на волну, где крутят бессмертную рок-н-рольную классику, и фордовский мотор гудит в одном ритме с Роллинг Стоунс.       Дождь быстро утихает на половине пути, на небе проявляются голубые просветы и первые лучи солнца скользят по разросшейся высокой траве, сырым кукурузным полям и кронам болотно-зелёных деревьев, тянущих свои ветви близко к земле. Подъезжая к съезду на просёлочную дорогу, Хонджун видит полицейский автомобиль и мужчину в форме возле, озадаченно потирающего ладони. Заглох, не иначе. С одной стороны у Хонджуна зеркало разбито и штраф за стоянку в неположенном месте, но в другом штате, что не так страшно. Однако у него есть трос и полный бак бензина, погода полное дерьмо и до ближайшего города ехать ещё час-полтора.       Ким съезжает на обочину поодаль от полицейского, убирает с переднего пассажирского пакет от пончиков и выходит из машины. Салютует офицеру — молодому азиату с бронзовой кожей и милым прищуром — и предлагает свою помощь.       — Какие-то проблемы, офицер?       — Аккумулятор сдох, — мужчина вздыхает и пожимает Киму руку, смотрит на него пару секунд и улыбается уголками губ, явно почувствовав облегчение от встречи с кем-то своим. — Напарник ебучий кретин.       — Я еду в Новый Орлеан, подбросить?       — Ты мой спаситель! — улыбается мужчина, показывая ямочки на щеках, и глаза его сужаются до умилительных щёлок.       Прицепив трос к полицейской тачке — то был побитый жизнью Фольксваген со ржавым днищем и скрипучими дверьми, но носящий почётно боевую полицейскую чёрно-белую раскраску и пару мигалок, — Хонджун сел за руль, а офицер рядом с ним, от чего машина качнулась от веса. Мужчина пристегнулся, обратил внимание на битое зеркало, но ничего не сказал. Вместе с ним в машину проник свежий запах дождя и тонкий, сладкий восточный аромат его парфюма. Элегантно и дорого.       — На карнавал?       — Типа того, — не врёт, но и не говорит правды. Марди Гра стоит того, чтобы туда приехать с другого конца штата.       — Погода поднасрала в этом году, — полицейский смотрит на дорогу, подпирая подбородок рукой. Он не особо высокий, но очевидно не пропускает походы в зал и следит за своей фигурой. Что достаточно редко среди полицейских, предпочитающих сидеть в участке, отращивать пузо, повышать статистику сахарного диабета по стране и бесконечно лечить геморрой.       — Как дела в городе? Слышал по радио, что опять кто-то пропал на болотах, — Хонджун крутит радио, но оно ему отвечает лишь хрипотцой. Смещает взгляд на пассажира, и тот смотрит в ответ, чуть сузив свои тёмные глаза.       — Каждый месяц кто-то пропадает, — он трёт переносицу. — Туристы плавают туда на лодках, дразнят крокодилов или не слушают гидов. В сезон карнавалов у нас, сам понимаешь, работы непочатый край: повсеместные торчки, пропажи в толпе, изнасилования, пьяные драки, вуду-шарлатаны и бесконечный поток слабоумных туристов.       Хонджун качает головой, не отвлекаясь от дороги. Парень дружелюбный, на английском говорит, как на родном, активно жестикулирует и чувствует себя расслабленно. Слишком по-американски, Хонджуна это даже забавляет.       — Как так вышло, что ты оказался здесь?       — У меня, понимаешь, напарника в детстве часто роняли. Он отработал ночную, бросил мне полуиздохшую тачку и свалил домой, отключив телефон. И я от города до сюда доехал по делу в поселение на западе, а на обратном пути аккумулятор приказал долго жить. Ты правда мой спаситель, иначе остался бы на просёлочной без нормальной связи под дождём. Я заплачу, как приедем.       — Вовсе не обязательно, — улыбается Ким. — На моём месте кто-то другой поступил бы так же.       — Позволь хоть обедом угощу, — настаивает офицер, щуря глаза в улыбке. — Меня Сан зовут, а тебя?       — Хонджун, — Ким кивает. — Ты из Кореи или родился здесь?       — Да почти как и все, знаешь, — он жмёт плечами, чуть дуя пухлые губы, призадумываясь. — Мне не было двух лет, когда мы переехали в Техас. После школы отучился в полицейской академии, отслужил, а потом попал сюда. Ничего необычного. Родители до сих пор живут в пригороде Остина, езжу к ним в отпуск. А у тебя?       — Родители колесили по всему западному побережью в доме на колёсах, я родился где-то в поездке между Портлендом и Сакраменто. Так и рос «в движении», пока не пришла пора идти в школу. Осели в Неваде, за десять лет четыре раза переезжали. Школу я закончил, уехал от родителей. Почти закончил ЮЭнЭлВи, попал на грант, но последний курс наскучил и я ушёл. Отец до сих пор меня материт. А теперь так же, как мои предки, колешу по штатам и пишу книжки.       Сан слушает внимательно, даже слегка приоткрыв рот. Хонджуну своя история жизни не казалась впечатляющей, наверняка от того, что он знает лучше других, что стояло за вдохновляющей и красивой картинкой семьи, объехавшей всё западное побережье тихого океана с новорождённым ребёнком на руках. Знал, что такое ночные тусовки в придорожных клубах, что такое быть в одиночестве в маленьком фургоне, пока у родителей очередное рандеву по живописным кварталам нового города. Статичность была не для них, жизнь в Неваде была похожа на бесконечное землетрясение, ломающее почву под ногами. Хонджун часто терял опору, не заводил много знакомств, особенно близких, посвящал себя учёбе и самому себе. В конце концов ветреность его родителей перешла ему по наследству, а на родительские подаренные деньги он купил себе Форд, вместо того, чтобы проплачивать университет и строить карьеру.       — Тебе бы не подошла каторга офисного клерика, — в голосе Сана чувствуется одобрение. Он хороший парень, для копа особенно. — Где сейчас твои родители?       — Понятия не имею, — смеётся Ким. — В последнюю нашу встречу в Таллахасси они говорили что-то о поездке в Мексику, с тех пор я ничего не слышал. Это было месяца три назад.       — Так ты сам по себе, да?       — Не привязан к людям и к месту, ага, — Ким согласно кивает головой, притормаживая на первом светофоре.       Они въехали в город.       Распогодилось.       Сан просит подвезти его в Ибервиль к местному полицейскому участку. По дороге он рассказывает про свою матушку и её домашние пироги, про коллег с работы, про новый бар на Бурбон-стрит, куда он ходил с другом на прошлой неделе, про популяризацию религии привезенных рабов среди белых и приезжих и про вечера джаза, куда обязательно стоит сходить в выходные. Хонджун не рассчитывал на такую компанию, когда подбирал копа с обочины. Все его встречи с полицейскими почему-то всегда сводились к навязчивому обыску, его уличали в хранении травки и каком-то дерьме, но с Саном было окей. Может от того, что никто из них не был зажравшимся белым привилегированным гандоном, которому кровь из носу нужно закрыть квартал по правонарушениям? Пока они ехали вдоль Лаффит Гринвей и в приоткрытые окна Форда просачивалась музыка и запах уличной еды, Сан напомнил о своём предложении сходить на обед. Сказал о закусочной на углу между Клаиборн-авеню и Биенвиль-стрит. Хонджун глянул на часы и удивлённо почесал бровь, до встречи с Уёном у него ещё было время, поэтому в конце концов он согласился.       Сан оставляет машину на парковке участка, уходит в здание, и Хонджун ждёт его в Форде. Полицейский участок такой же, как и везде. С сырыми пятнами на побелке, с облупившимися карнизами, стриженной травой у входа и парой клумб, которые не мешало бы прополоть. Старик в кепке сидит на стуле около входа и пьёт холодную колу, поглаживает седые усы и разгадывает японский кроссворд в журнале, лежащем у него на коленке. Над входом в участок навешены цветные бусы: к карнавалам готовятся. Несколько офицеров в форме курят на парковке и запивают кофе из автомата. У одного из них сильно потеет лицо, и он часто протирает лоб манжетом белой рубашки, еле сходящейся на пузе. Вот это Хонджуну уже знакомо. У этих двоих абсолютно точно жена, дети, секс с официанткой из ближайшего паба, куда они захаживают по вечерам пропустить по холодненькому. В довесок ипотека, куча кредитов и пилящая мозги тёща, требующая ровнее стричь газон. Ко всему этому им двоим чуть за сорок, и при другом раскладе они могли бы выглядеть лучше. Мимо его машины проходит уборщик, подтягивающий штаны, но Хонджун успевает заметить кусок жирной задницы, совсем не привлекательно выглядывающий. Окажись он в любом другом городе Америки, ничего бы не поменялось.       Когда из участка выходит Сан, то унылость и уродливость этого места стирается. Он хорошо сложен, объективно красивый мужчина, не пропускал уроки этикета в школе и вызывает только положительные эмоции всем своим существом. Наверняка его недолюбливают, думает Хонджун, когда Сан подходит и открывает дверь пассажирского. Офицеры с кофе провожают его хмурым взглядом и возвращаются к беседе, достав из карманов по пачке Мальборо. Они закуривают снова.       — Меня отпустили на обед, — сообщает Сан, усаживаясь удобнее. Хонджуну всё непривычно, что под этим крупным парнем его старенький Форд расшатывается.       — Давно тут работаешь? — Хонджун выезжает с парковки и быстро перестраивается в линию по направлению к Клаиборн-авеню.       — Шестой год уже. Начинал в другом участке, потом сюда перевели.       Хонджун кивает. Значит он ошибся. Ким предположил, что у такого парня, как Сан, должно быть, хватает характера противостоять и сраным консерваторам, недолюбливающим всех, кто недостаточно белый, и просто душным стариканам с работы, переживающим, что у них отберут место. Офицер кажется Хонджуну очень надёжным и добрым человеком, такого редко встретишь. Тем более так случайно.       — Так зачем ты в городе? — они проходят за столик в маленькой забегаловке, где играет навязчивая попса, пахнет сладкими панкейками и кофе. За окнами монотонно тянутся машины.       — Пишу книгу, — кратко отвечает Хонджун, рассматривая картинки в меню. — Точнее собираю для неё материал.       — О да-а, — Сан усмехается, делает заказ чернокожей девушке с короткими дредами. Хонджун говорит после него. — В Новом Орлеане этого достаточно…       — Согласен, — Хонджун переводит взгляд в окно. Солнце ярко освещает улицу. Становится жарко. — И разумеется карнавал. Я не был в Новом Орлеане уже много лет, каждый раз пропускаю, а друг меня всё зовёт.       Им приносят по стакану холодной колы. Сан взял бургер с двойной котлетой и салат, а Хонджун — обед дня. Большая порция креольского грязного риса выглядит как манна небесная после тех уродских пончиков, съеденных утром. Обилие зелёного перца мозолит глаза и раздражает, поэтому все излишки овощей Хонджун сбрасывает на край тарелки.       Основную часть времени они молча едят, но Сан задаёт простые вопросы, Хонджун на них отвечает и спрашивает сам. С Саном легко общаться, Ким любит таких людей, они как никто другой помогают ему найти ключевые качества будущих персонажей его книг. Ко всему прочему, Сан умный парень, способный болтать не только про работу и всякую светскую ненапряжную чушь, но и обсудить американскую классику, историю и тонко шутить.       — Мне пора на работу, — расплачиваясь за себя и за Хонджуна, говорит Сан. Хонджун замечает в чужом бумажнике золотистую рамку карты Таро. Картинку не разглядеть, но номер карты Хонджун успевает рассмотреть: VI. После расчёта с официанткой, Сан оставляет Хонджуну свой номер телефона на салфетке. — Если тебе будет нужна компания на карнавале — звони. Спасибо за помощь, ты мой спаситель сегодня!       — Да хватит тебе, — Хонджун жмёт ему руку. — Хорошего дня, офицер.       — Если будешь на Бурбон-стрит, не напивайся сильно, — Сан похлопывает его по плечу и смотрит в глаза. — И зеркало поменяй.       Хонджун прыскает со смеху, а Сан уходит с довольной кошачьей улыбкой прочь.       До назначенной с Уёном встречи осталось двадцать минут, поэтому Ким благодарит повара на открытой кухне за сытный обед и уходит из закусочной.

𝖛𝖎𝖎𝖎

┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅

      На подъезде к месту встречи Уён звонит Хонджуну и просит приехать к нему домой. Минутой позже он кидает адрес смс-кой, и Ким сворачивает на другую улицу, посигналив парочке дебилов, выскочивших на дорогу в неположенном месте. В ответ они орут ему на испанском и тычат неприличным жестом прямо в зеркало заднего вида. Хонджун для устрашения даёт назад и парни разбегаются в стороны. Ким со смехом едет дальше, ответив им тем же жестом, высунув руку в открытое окно.       Дом Уёна находился почти напротив Вольденберг Парк прямо на побережье Миссисипи. Всего в паре улиц от Бурбон-стрит. Хонджун ожидал увидеть нечто более-менее презентабельное, однако свернув на узкую улицу, которая была обозначена в сообщении, его встретила череда баров и стареньких жилых домов, некоторые, вероятно, кое-как отстраивали после Катрины на бюджет жителей. На открытой террасе маленького кафе болтала официантка-азиатка с чернокожим громилой, которому девчонка дышала в пупок. По другую сторону улицы был паб, занимающий весь первый этаж здания, а всё остальное над ним — жилые квартиры. В такой-то Уён и жил.       Хонджун паркует машину возле паба, осматривается по сторонам. Улица худощавая и тесная, как примерочная секонд-хенда. Какие-то подростки слоняются без дела, носят в руках скейтборды и прячутся в переулке, где воняют мусорные контейнеры и по-весеннему трахаются коты. Торчки малолетние, думает Хонджун, убирая ключи от машины в карман джинсов, и двигает в паб.       Он уже открыт, но посетителей там нет. Играет тихая латинская музыка, а за барной стойкой высокий мексиканец натирает роксы, слушая страстный рассказ женщины в домашнем халате. Говорят они на испанском, поэтому Хонджун ничего не понимает и просто проходит мимо к лестнице на второй этаж. Обшарпанные стены, скрипучий паркет, зазубрины на перилах, словно кто-то оставлял ножом послания, спёртый запах дешёвых сигарет и несколько объявлений, прилепленных прямо на голые кирпичи стены. Номера телефонов, адреса. Хонджун качает головой, вздыхая следом с укоризной. Он не ожидал, что за столько лет что-то кардинально изменилось в жизни Уёна, но увидеть объявления о продаже джанков на стене места, которое он осмеливается называть своим «домом»… Кима перетряхивает.       На втором этаже четыре двери, одна из которых открыта и оттуда слышно мяуканье кошки, ругань и грохот столовой посуды. У двери стоят коробки из-под китайской еды с доставки, прозрачный пакет с кошачьим дерьмом и наполнителем для лотка, несколько пластиковых пакетов мусора, пара стеклянных бутылок от джина средней паршивости. Судя по голосу, там живёт женщина. Квартира Уёна была рядом с ней. На потёртой дверце тёмно-коричневого цвета видны царапины, словно от ногтей, подлатанная дырка от кулака, и от звонка не было и следа. Он вырван вместе с проводами. Посеревший номер 8/6 держится на честном слове.       Хонджун стучит в дверь и тотчас в соседней квартире прекращается возня. Слышится шлёпанье босых ног по полу. Из открытой двери выглядывает женщина в тонком халате с блеклыми волосами, накрученными на бигуди. Она при макияже, с маникюром. Из халата вываливается иссохшая грудь. Несмотря на относительно молодое лицо, героиновые синяки под глазами и отёчность она не смогла перекрыть тоналкой.       — Вы к кому? — спрашивает, щуря голубые глаза.       — Не к вам.       — Его новый ёбырь? Обычно был другой, — продолжает женщина, выходя из квартиры и прижимается спиной к стене. На худых бёдрах, выглядывающих из-под подола халата, синяки от пальцев, на её руках у вен синеют и гниют шприцевые дырки.       Дверь квартиры 8/6 резко открывается и оттуда высовывается взлохмаченная чёрно-белая голова Уёна.       — Да, Джесси, сегодня у меня два члена вместо одного, сильно не завидуй, — он показывает ей средний палец, быстро хватает Хонджуна за локоть, затаскивает в свою квартиру и захлопывает дверь.       Из коридора слышно, как женщина материт его и уходит в свою квартиру. Хонджун хлопает глазами в полнейшем непонимании происходящего.       — Это Джесси, — буднично говорит Уён и закатывает глаза.       — А ты ладишь с соседями.       Уён смеётся и утягивает Хонджуна в долгие и тесные объятия. Ким не любит подобное, но выдерживает героически. Уён худой, горячий, пахнет ванильной сладостью и роскошным ветивером, Ким прижимается щекой к тёплой шее и вдыхает запах глубже. В подкорке возникает ощущение свежего дежавю, словно он сегодня уже это где-то слышал. Обниматься с Уёном всегда было тесно, эмоционально, до затёкших плеч и подступающего раздражения. Хонджун с детства не любил прикосновения, даже с самыми близкими держался на безопасном расстоянии, предпочитая словесную вербальность любой тактильности. В этом Уён полная его противоположность.       — Прости, что пришлось ехать сюда, — Уён продолжает его обнимать, вибрация его хрипловатого голоса проходит Киму в плечо. — Спустя столько лет я хотел показать тебе что-то лучше, чем героиновая шлюха за стеной и зачуханный бар.       — Видал и хуже, — смеётся Ким, пытается выбраться, но Чон Уён не намерен его отпускать, поэтому Хонджун обречённо налегает на него, заставляя худого парня практически держать сто с лишним фунтов веса.       В тесной прихожей вешалка, где ютятся пара ветровок, джинсовка с нашивками и косуха, что Чону явно не по размеру. Полка для обуви со сбитыми потёртыми уголками и треснувшим лаком на боковой стенке. Зеркало в полный рост, подпирающее стену в бледных монотонных виниловых обоях. На уровне глаз под раму зеркала всунута уголком карта Таро. Хонджун щурится, присматривается. Лев покорно лижет руки деве в белом платье.       — Будешь кофе? — Уён отпускает его наконец-то, норовит поцеловать в щёку, но Ким уворачивается. Это уже лишнее, даже на радостях от долгожданной встречи.       — Американо сделаешь?       Чон мычит положительно и уходит вглубь крошечной квартиры. Хонджун следует за ним. Прихожая разветвляется на две части, обращаясь слева в маленькую кухню-столовую, свежо отделанную лакированной вагонкой и заставленную комнатными растениями. Благородный фикус Бенджамина достаёт макушкой до верха дверцы холодильника и Хонджун поднимает брови в удивлении. У Уёна ничего из этого не сдохло?       — Ты конечно питал страсть к траве, — начинает Хонджун и ловит хитрый прищур хозяина: — но не такой…       — В спальне — больше, — Уён достаёт из полки турку и колдует над кофе. — По правде сказать: первый я купил угашеный. После амфетамина хотелось освоить новое хобби. Я проходил мимо цветочной лавки и… Это был этот фикус. В шоке, что он жив до сих пор. Обычно они умирают от того, что вода мокрая.       Хонджун присаживается на деревянный стул, на спинку которого накинута вязанная накидка пастельных тонов. Стол маленький, только два стула, тонкая льняная скатерть с крошечным винным пятном с противоположной стороны, а ещё плетёная корзинка с поспевшим манго, парой яблок и лаймами. В кухне относительно чисто за исключением кофейных чашек в раковине, двух тарелок с остатками завтрака и составленных в углу сортировочных пакетов для мусора. Из одного торчат китайские палочки и блестящая этикетка с небезызвестным названием. С последней встречи пару лет назад всё-таки что-то изменилось. Несмотря на место, сама квартира не напоминала притон.       Уён в растянутой чёрной футболке с названием техасской футбольной команды выглядит экстравагантно на фоне светлого убранства лакированного нежного дерева и зелени комнатных растений. Он был тут к месту, но словно чего-то не хватало.       — Так что у тебя произошло?       — Ты уже видел Джесси, — Уён переливает кофе в керамическую чашку и ставит её на блюдце из того же комплекта. — Она пускает кота гулять на балкон. Гениально блять, понимаешь? Не обожгись только! Так вот эта жирная скотина полез на мой балкон, развернул горшок с фиалками к хуям, обоссал ковёр и когда пытался свалить назад, застрял между прутьями. Я, конечно, люблю всех своих ближних, но хотелось сбросить ему на голову второй горшок фиалок. Я бы пережил эту жертву смиреннее, чем беспорядочный пиздёж этой твари. Пока ты не приехал, она трахала мне мозги и грозилась меня засудить за наличие балкона. Так что возвращаясь: да, я пиздецки лажу с соседями. Однажды, предположим в пятницу, я подожгу этой суке дверь.       — Жаль, что сегодня вторник, — Хонджун смакует терпкий вкус кофе и облизывает губы. Кофе у Уёна всегда получался хорошо. Наверное, это скилл, который он отточил почти до идеала, плотно приседая на вещества и пополняя недостаток джанка убойными дозами кофеина.       — Хмурый так поплавил ей мозги, что во время отходняка она превращается в частного сыщика и готова залезть мне в задницу, будто других задниц на этаже нет, — Чон закатывает глаза и сгружает всю посуду со столешницы в раковину. Мыть он её не собирается.       — Чего не съедешь?       — Аренда на Бурбон-стрит и рядом — целое, блять, состояние, а тут плачу копейки, хороший вид и красивая хата. В баре снизу наливают виски, если вежливо просить Хосе, ещё пару раз за неделю резвая поножовщина и рейды копов, прикрывающих то притоны, то прижимая проституток. Я бы сдох со скуки, если бы каждое утро мои соседи желали мне доброго дня и шли гулять с собакой.       — Так дело точно в аренде? — Хонджун улыбается уголками губ, а Уён хихикает и вновь щурит свои тёмные глаза.       Допив кофе, Хонджун и Уён перемещаются в спальню. У стены стоит перекупленный диван, закиданный подушками и покрывалами ярких расцветок. Кровать двуспальная, сбитая из брусьев, в отличие от цветного изобилия на диване, постель заправлена в тёмно-серый с белыми полосами «в клеточку». На прикроватном столике слева несколько суккулентов на узком подносе, справа — стопка книжек и электронные часы. В комнате светло, белый тюль чуть колышет ветер, а тёмно-зелёные блэкаут-шторы придерживают завязки цветастых бус. На полу плетёный ковёр, а слева от кровати вешалка с одеждой. Закиданная. Очень в стиле Уёна.       — Не ожидал, что здесь будет так светло, — присаживаясь на диван, Хонджун отмечает, какой он твёрдый.       — Два года назад здесь было темно и сыро, — Уён присаживается рядом, подгибая одну ногу и удерживая её рукой. Он в шортах и на колене плетутся тёмные завитки татуировки на латыни. — Не помню, под чем я был, но решил, что мне нужен светлый интерьер. Когда отпустило — ремонт уже был почти завершён.       — Ты до сих пор употребляешь?       — Траву курю, — буднично говорит Чон, словно все его аддикции сама себе разумеющаяся вещь. — Иногда пропускаю пару таблеток Молли, но дать по вене желания не возникает. Надеюсь, что я завязал с этой хуетой навсегда.       Когда Хонджун и Уён познакомились — это было где-то близ границы с Мексикой — последний плотно сидел на героине и не стеснялся сверху ширяться всем остальным, что было в пределах его досягаемости: амфетамин, таблетки, марихуана. Покуривать травку было самым безобидным, что творил этот человек. К самому же худшему можно было отнести совсем не зависимость, а продажу. Хонджун смутно знал подробности того, как Уёну удалось из этого выбраться в меру того, что виделись они редко, а общаться по телефону было проблематично, однако факт оставался фактом: больше Уён не занимался торговлей, а вёл вполне себе легальную деятельность на фрилансе. Он вообще-то парень умный, но как и все такие же умные свернул однажды не туда, ведомый чистым любопытством, а в случае Уёна ещё и почти одержимой влюблённостью в сомнительного типа.       — Так что, друг, если тебе нужен прототип законченного наркомана для нового романа, то пиши про старого меня, — он смеётся.       — Я рад, что ты слез, — Ким даже одобрительно толкает друга в колено. — Выглядишь здоровым. Без этой поволоки в глазах совсем другой человек.       — Если бы ты привозил сюда свою задницу каждый раз, когда я тебе звоню, видел бы это почаще, — фыркает и наигранно обижается.       — Я так понимаю, мне нужно заслужить прощение?       — Конечно, сучка! — Уён убирает за ухо отросшую прядь осветлённых только снизу волос. — Я продумал маршрут по Бурбон-стрит, я уведу тебя в такой кутёж, хрен уедешь отсюда.       — У меня есть условие.       — Я помню. Паль пить не будем, мы в Новом Орлеане, а не на провинциальной школьной вечеринке с местным самогоном, — Уён закатывает глаза и дует пухлые губы. — У меня тоже есть условие.       — Какое?       — У нас будет компания, — Уён чуть прикусывает нижнюю губу. — Типа-а… Он мне…мой… Блять, в общем прими как данность.       — Бойфренд?       — Как приторно это звучит. Горячий парень, что имеет меня до утра?       — Слишком долго.       — Еб твою! Ну пусть будет бойфренд. Назовёшь его так в моём присутствии: мы больше не друзья.       — Ничего не обещаю, — Хонджун хитро улыбается.       Уён смотрит на него долгие секунды, а после ругается на испанском себе под нос и бьёт Кима цветастой подушкой.

𝖆𝖛𝖊 𝖒𝖆𝖗𝖎𝖆

┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅

      Хонджун и Уён договариваются о встрече для вечернего променада на перекрёстке между Орлеан и Бурбон-стрит. Ким покидает квартиру Уёна после обеда, берёт в баре на первом этаже бутылку холодной газировки и уезжает вдоль Миссисипи на Чартрес-стрит, где находится отель Ришилье, куда накануне Ким дозвонился и выбил одноместный номер со скидкой. Обременять Уёна своей персоной он не хотел, да и судя по обстановке в квартире Чона — он там не один довольно часто, чем он хотел бы показать. Хонджуну к счастью хватало денег оплатить пару ночей в не самом дешевом, но и не безумно дорогом отеле.       В планах было обжить номер, сходить в душ и сделать пару заметок о сегодняшнем утре. Хонджун хотел написать нечто южно-готическое, мистически притягательное, цепкое и поглощающее, как сам город, куда он приехал. До разгара Марди Гра ещё было пару дней, за это время Ким хотел пройтись по ключевым местам французского квартала, возможно с кем-то познакомиться и по максимум провести время с Уёном, который звал его в Новый Орлеан до стыдного много раз. Работать Хонджун умел и в дороге, поэтому сидеть днями в номере и набирать черновики он не собирался, этому можно было бы уделить всего пару часов перед сном, если кондиция будет это позволять. Издатель дал ему достаточно времени для творчества, поэтому Ким не спешил, ему нужно было погрузиться в местный колорит, чтобы как можно точнее передать всё, что вздумал его пытливый ум.       В Ришилье его приветствует чернокожая женщина за сорок с собранными в пучок волосами. Приятный французский акцент звучит в её речи, и Хонджун делает комплимент, когда забирает свои ключи. Женщина расплывается в улыбке, показывая ровные белые зубы. Она желает ему хорошего отпуска и уверяет, что по первому же зову все просьбы нового постояльца будут выполнены.       В отеле тепло, ярко, исторически-привлекательно, чувствуется веяние не только исконно американской культуры, но и французский флёр, проглядывающийся в изяществе декора, резных тонких рамах копий знаменитых картин, лепнине на потолке, утончённых зеркалах и пурпуре стен. Пахнет сладкой выпечкой из ресторана на первом этаже и химией домашнего диффузора, Ким в ней улавливает нотки удушливого сандала. Его номер на третьем этаже в конце коридора. Вход — обычная деревянная дверь с золочёной цифрой 15. На ручке двери маленький бумажный пакетик с подарком от заведения. Ключ слегка заедает в скважине, но замок поддаётся и Хонджун проникает внутрь, громко прикрывая дверь за собой. Ноги ерошат жёсткий ворс насыщенного бордового ковролина. Стены тёмные, выкрашенные ровным плотным слоем глубоко серой краски. Окно открыто, шторы в тон ковролину, белый тюль колышет сквозняк. Пахнет свежо, здесь недавно была уборка. Кровать одноместная, деревянная, с высоким матрацем и большой подушкой. Прикроватный столик с лампой отполирован до блеска. У окна мини-холодильник и длинный рабочий стол с брошюрами отеля. Хонджун бросает свою сумку на пол у двери в санузел, проходит ближе к кровати и падает на неё, вдыхая свежий запах хлопкового белья. Это место совсем не похоже на все те мотели, где в номерах на постели засыхала сперма бывших постояльцев, где в стоках душа были волосы, где картинами прикрывали дырки от пуль и кулаков. Несмотря на городской мистицизм, даже не самые хорошие отели здесь были всё лучше придорожного ужаса, стянутого с дешёвых хорроров про серийных убийц.       День проходит постепенно.       Хонджун принимает контрастный душ, чтобы смыть навязчивую дремоту, спровоцированную темнотой маленького номера. С помощью подручных средств и фена укладывает короткие крашеные белые волосы, переодевается в свежую одежду, подходящую для долгой прогулки. Всё-таки пишет пару черновых страниц, представляя своего героя выходцем из аристократского рода, испытывающим стыд за благородное варварство своих предков. Окрылённый, не лишённый своей морали человек, рвущийся за пределы границ. Перечитав написанное, Хонджун мысленно говорит себе, что персонаж должен быть в чём-то похож на него. Словно не привязан к месту, на расстоянии от людей, чтобы не обременять себя чрезмерным количеством обязательств. Готовый работать, если это ему интересно, если он будет этим гореть.       У героев должны быть пороки.       Пороком персонажа, решил Ким, должна стать иррациональная слабость перед женщиной. В искусстве архетип искусительницы стар как сам мир, как легенда о «порочной» Еве и глупце Адаме, не способном обуздать желание подчиниться, поддаться, а следом — обвинить, но так же пасть. Накидав на пустой странице образ роковой женщины, которая погубит его героя, Хонджун удовлетворённо улыбнулся. Непорочная, как дева Мария, греховная как Ева. Не лучший ли набор для той, кто обломает герою крылья?       Ближе к вечеру Хонджун собирается и едет поближе к назначенному месту. До встречи с Уёном у него ещё было время, поэтому Кима посещает навязчивая мысль съездить в одно из самых значимых городских мест, сердце Нового Орлена — кафедральный собор Святого Людовика у Джексон-сквер. Хонджун не был набожным, он даже католиком не был. Его родители жили спокойную агностическую жизнь вдали от церквей, марева ладана, песнопений и священных писаний. Интерес к религии проявился много позже, минуя двадцать лет. Ким рассматривал это как интересное явление, как серию книг, собравшую много фанатов. Несмотря на поверхностность его суждения, глубоко в душе он проникался неописуемым чувством, которое усиливалось, стоило ему оказаться на священной христианской земле, ощутить ласку солнечных лучей, преломлённых цветастыми витражами. Он слишком понимал суть многих вещей, чтобы быть верующим, но могущество, коим люди наделяли Бога, его вдохновляло и наполняло незнакомым трепетом перед ликом Господа, его сыном и плачущей, но смиренно доброй Богородицей.       Хонджун отъезжает в тень, близь пиратской аллеи слева от собора. Светло-бежевые стены белеют слоновой костью на солнце, чёрные острые крыши башен уходят в голубое чистое небо, а на часах мчится секундная стрелка, напоминая всех человечков, пробегающих мимо. Все они не больше чем секундные стрелки. Из открытых дверей слышится высокая певчая речь. Ким смотрит на тонкие витражи с библейским сюжетом, набирает в лёгкие свежего влажного воздуха и проходит в раскрытые двери собора, чувствуя себя не то окрылённым глупцом, не то грешником, потерявшимся в поисках возможности отмыться.       В соборе месса. Людей там не много, заняты в основном передние скамейки. Хонджун не спешит занимать место, притормаживает у вазона с цветами и наблюдает. Золотые трубы органа у падре за спиной поблёскивают, переливаются, но не отвлекают взор от картины над ним. Запах ладана быстро окутывает, оседает в подсознании и словно тонким напылом на коже, продолжает существовать уже после, за пределами этих великих стен.       Служба уже подошла к концу и большая часть людей покинула собор. Хонджун присаживается на скамейку недалеко от входа и, прикрыв глаза, слушает распев хора. Сначала тонкий, следом возвышающийся, грудной. Хонджун не знает церковных песен и священных писаний, чтобы понимать откуда взят сюжет песни, но слушает внимательно, проникается, пропускает десяток голосов через себя, будоража то чувство глубоко в нём, что рождается лишь в таких местах.       Скамейка скрипит и рядом с Хонджуном кто-то садится.       — Они словно нежные херувимы, не думаете? — глубокий мужской голос с южным акцентом вынуждает Хонджуна открыть глаза и обратить внимание на человека. Это священник, читавший проповедь.       — Людям не приблизиться к ангелам, падре, — сузив глаза, отвечает Ким. — Даже самые невинные из нас с рождения грешны, не так ли?       — Вы из тех молодых людей, которым необходимо всё разобрать до мельчайших деталей, познать все тончайшие структуры божественной плоти?       — За меня это сделали римляне, — легкомысленно бросает Хонджун, приняв к сведению начало фразы, но не посчитав нужным на это отвечать.       — Вы не ищете ответов, — священник улыбается уголками губ, и морщины у его глаз складываются «гусиными лапками».       — Боюсь, что не нашлось религии, способной унять моё любопытство, — Хонджун смотрит мужчине в глаза.       — Надеюсь, вы не пытаетесь сыскать её в этом городе, — мужчина сцепляет пальцы в замок и, ответив на пытливый взгляд, переводит взор на юных певчих ангелочков. — Здесь слишком легко себя потерять, заплутать в ярких улицах и утратить всякие смыслы.       — Знаете, падре, — Хонджун смотрит вдаль, на лицо молодой Марии, устало стоящей на постаменте между золотистых колонн. Кроме неё здесь есть другие святые, даже окутанная флагом на фоне геральдических лилий жертвенница Жанна, но почему-то внимание Кима привлекала она. — Я был бы рад что-то найти и что-то потерять. Мы ищем ответы и теряем что-то по дороге, извращая всю их суть. И возвращаясь к вашим словам: многие заплутали здесь, но мне такое чуждо, падре.       — Птицы летают через океаны, но всё равно вьют гнёзда на родной земле.       Священник жмёт Хонджуну руку перед тем, как покинуть его. Он больше ничего ему не говорит, оставляя размышлять дальше. Хонджун провожает мужчину взглядом и хмыкает себе под нос. Все люди считали правильным сказать ему, что как бы он не крутился, однажды он осядет, застрянет, будет чему-то или кому-то принадлежать. Возьмёт вылизанный беленький дом с лужайкой в ипотеку, будет пить пиво после тупой работы, смотреть футбол, ездить с чуваками, которых гордо обзовёт «друзьями» на рыбалку и не выносить свою жену, — это было будущее, которого Хонджун боялся. Он с самого детства был предоставлен сам себе, минимально облюблен родителями, поэтому с вершины своих лет он не видел никаких смыслов ни в религиях, ни в необходимости обладать каким-то клочком земли, куда он будет возвращаться. Для Хонджуна дом был там, где был он. Не больше, не меньше. Каждый штат становился уютным пристанищем, пока Ким к ним не остывал и не ехал дальше, создавая в пути свои книги, наполненные тем же ветреным темпераментом, что и он сам. Он уже давно не хранил надежд стать центром чьей-то жизни, поскольку уважал и ценил себя больше, чем нуждался в одобрении. В своём одиночестве Хонджун не видел минусов.       Дослушав звонкое пение детей из хора, Хонджун проходится по собору и изучает статуи на постаментах, рисунки библейских сюжетов, вдыхает запах ладана, чтобы запечатлеть в памяти натюрморт кубка и тарелки для причастия с телом господним. Воздух в соборе иной. Божественное могущество, думает Хонджун. Взор Господа наполняет помещение разрядами неизвестных науке субстанций и неописуемое проникает вглубь разума, заставляя содрогаться в величии.       Вблизи святая Мария выглядит уставшей. Её накидка кажется не предметом для сохранения тепла, а ношей, которую она несла всю жизнь. Мать сына Божьего. Наверное, будь она совершенно достоверно реальной, она была бы безумно горда собой. И прикрывалась своим почётным званием, когда творила общечеловеческие грехи, падая так низко, как только мог падать набожный человек. Но с неё как с гуся вода, Бог простит ей все грехи. Для Хонджуна это всегда было довольно парадоксально.       На выходе из собора Хонджуна задевает плечом высокий человек. Ким не успевает ни рассмотреть его, ни что-то сказать. Перед его глазами лишь удаляется тонкий силуэт, чья голова прикрыта нежной белой вуалью. В быстрой походке словно наигранная спешка или Киму просто кажется, но он уверен, что не замечал в храме кого-то в такой одежде. Столкновение почему-то ему запоминается сильнее остального из собора Святого Людовика.       Может, это наваждение и галлюцинация? Он слишком долго вдыхал ладан и всё сыграло с ним шутку?       Человек в белом исчез так же быстро, как появился. Словно растворился в закатном мареве над Миссисипи, оставив только странное ощущение в Хонджуне, застывшем в дверном проёме. Он оглядывается назад, на возвышающиеся золотые трубы органа и, хмыкнув себе под нос, мысленно ругается. Что за чушь?

𝟬

┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅

      Когда ровная гладь Миссисипи окрашивается переливом алого и померанцевого, во французском квартале вскипает жизнь. Бурлящим фонтаном, как источник из-под земли, как взрыв конфетти на концерте во время припева, ради которого не жалко сорвать голос. Карнавальные бусы, перья, ленты, блёстки, цветочные венки свисают лианами с балконов и уличных фонарей, украшают головы и тела горячих весёлых людей, поющих громко песни и играющих на инструментах, прогуливаясь вдоль мигающих баров, караоке, ресторанов. Марди Гра гудит, пляшет и поёт; улицы постепенно заполняются ароматами настоянного на жгучем перце рома, сигарами, сладостью разноцветных коктейлей, кальянным дымом со вкусом маракуйи, черепашьим супом и острыми специями. Люди в карнавальных костюмах пёстро выделяются в толпе, танцуют, извиваясь гибкими змеями; музыканты играют свой уличный джаз, а их пытаются перепеть подростки с гитарами, нахрипывающие истошно кобейновский размеренный литиум, кричащие в ненастроенный микрофон современную попсу с радио, распевающиеся ангельски — как церковный хор в соборе — без микрофона, а лишь натягивая струны акустики в характерном фолковом угаре. Во время карнавальных недель этот город делает глубокий вдох и выдох его пахнет пряно, и звучит страстным джазом.       Хонджун приехал раньше, к пересечению Роял и Орлеан-стрит. На уличном фонаре с указателями белой роскошью свисали жемчужные бусы и тонкие нити бижутерных цепочек. Бурбон-стрит расцвела копнами цветов на балконных колоннах и перилах, вспыхнула яркими гирляндами и неоновыми вывесками с провокационными названиями, запела всеми голосами и известными ей языками, обратилась чистым волшебством.       Проходя вдоль баров вместе с толпой, Хонджуна совсем не специально выпихивают ближе к обочине, прибивая человеческой волной к чернокожей гадалке с косичками. Она раскладывает таро на маленьком столике, покрытым бархатистой тканью, для антуража дополненный парой свеч. Ким собирается пройти мимо, но какой-то чёрт заставляет его остановиться и посмотреть. Как худые руки тасуют колоду и как ловко на столе является веер карт рубашкой кверху.       — Вытяни карту, — взор чёрных глаз такой спокойный, что Киму думается, будто эта женщина под чем-то. Не успела карнавальная ночь начаться, а она уже угашенной села гадать.       — Спасибо, но…       — Вытяни, — она щурит свои глаза, и Ким делает шаг вперёд, протягивая руку к столу. Машинально, но чувствуя, как на периферии, что с ней лучше не ссориться. Хонджун не спешит тянуть, и женщина, зажимая губами сигарету, говорит: — Не думай. Мысли мешают магии.       Ким нервно улыбается. Магия для него ещё более специфическая, нежели религия. Он сомневался в действенности всех этих методов, но сегодняшнего дня ему было вполне достаточно, чтобы смело потянуть к себе одну из карт. Нижнюю слева от центра. Щёлкает зажигалка zippo, и женщина щедро затягивается, втягивая худые щёки. Хонджун переворачивает карту, и ему в лицо прилетает кружок табачного дыма, ярко пахнущий шоколадом.       На карте беззаботный юноша лёгким шагом, как будто земная твердь со всеми её ухабами и рытвинами неспособна его удержать, он на миг замер над краем пропасти средь горных вершин; взгляд его устремлен в голубую даль — скорее в бездонные небеса, нежели в открывающийся внизу путь. Он замер в неподвижности в мечтательном выражении, а собака у его ног взметнулась в прыжке. У сияющего солнца над головой принца закольцевалась цифра ноль.       — Не любишь обременять себя тяготами, но хочешь знать ответы на все вопросы? — с хриплым смешком, спрашивает женщина. Но заданный вопрос не стоит того, чтобы давать на него ответ. Хонджун лишь выжидающе смотрит, крепко удерживая карту между пальцев. — Удача на твоей стороне, но не забывай смотреть под ноги, чтобы не угодить в пропасть. Не потеряйся.       — Спасибо за совет, — язвительно бросает Ким.       — Ещё одну. Давай.       Хонджун меняет тактику. Совсем не задумывается, даже не смотрит на однотипные рубашки карт. Смело нажимает на мягкий пластик пальцем и, касаясь ладонью бархата стола, тянет карту на себя. Переворачивая мастью вверх, Ким машинально прикусывает щёку, испытывая неописуемое чувство, смутно напоминающее иррациональный страх, возникающий, когда в пустом тёмном доме раздаётся скрежет.       С карты на него смотрит воплощение врага человечества, восседающее тяжело на каменном алтаре. Пятиконечный сигил, заточённый в круг, над его головой, а за спиной угрожающе распускаются кожаные крылья, как у летучей мыши. Обнажённые грешники, вкусившие запретный плод, прикованы к пьедесталу его и довольны. Хонджун не был экспертом, но интуиция ему подсказывает, что карта с изображением Бафомета не может сулить что-то заведомо хорошее.       — Как я уже сказала, дружок, — женщина улыбается, но совсем не воодушевляюще: — не потеряйся. Не потеряйся, иначе никогда не вернёшься.       — Не вернусь куда?       — К себе сейчас, — она тушит окурок о подошву туфли и возвращает его карты в колоду. — Сегодня тебя ждёт горячая ночь. Не стань её пленником.       Хонджун больше не задаёт вопросов касательно своих карт, но спрашивает, что за арканы под номером шесть и восемь. После того, как женщина витиевато поясняет, Ким оставляет ей десятку и уходит прочь, вдоль битого бордюра и цветочных лиан, трогающих ему макушку густыми соцветиями. Он уже сказал сегодня священнику, что был бы не прочь потеряться и что-то найти, но эта женщина… Ким уверен, что отличил бы шарлатанку от той, кто правда обладает неким тайным знанием. Оглядывая вывески мест, он напоминает себе, где находится. Напоминает себе, что это место второй оплот магии после печального пуританского Салема на континенте. Что среди зарабатывающих сказочников, совершенно неосознанно и случайно можно оказаться один на один с кем-то, кто из поколения в поколение стучит в барабан и отдаёт кровавую дань первым могилам на кладбище. Его передёргивает. Пятнадцатая карта мигает картинкой в подсознании, не столько пугая, сколько заставляя разум сомневаться.       Хонджун встречает Уёна там, где договаривались, но с двадцатиминутным опозданием. Ким видит его в свете неона и мягких жёлтых фонарей. Чон поправляет волосы за ухо небрежным движением и скидывает с одного плеча укороченную джинсовую куртку, показывая короткий облегающий чёрный топ. Джинсы с низкой посадкой держит массивный ремень и плоский медовый живот ничего не прикрывает. В пупке у него крошечная серьга, блестящая камушками в переливе света. Одновременно печатает что-то в телефоне с озадаченным видом, а за щекой у него небольшой чупа-чупс. Когда Уён подходит близко, то перелив блёсток у него на лице заставляет Кима зачем-то задержать дыхание. Он видел Уёна в худшей его ипостаси. Укуренного, с затянутым ремнём на руке, спящего или не спящего, орущего в героиновой ломке, худого и серого, трясущегося в необузданном желании ширнуться опять, чтобы отпустило. Уён был в аду и Хонджун мог лишь наблюдать его страдания, даже не пытаясь лезть в них. Уён не хотел завязывать, он не видел для этого никаких причин. Но то, что сейчас перед собой видел Хонджун… Квартира, полная цветов, жизни и ноток тёплой любви уже не удивляла его так сильно, как здоровый цвет кожи, всё ещё худое, но живое, тело. Уён подобно фениксу когда-то сгорел дотла и воспрянул вновь, обратившись красивым парнем, способным привлечь к себе внимание всех в радиусе нескольких миль.       — Где ты просрал свой стиль? — вместо ненужных приветствий сразу выдаёт Уён, осматривая Кима с ног до головы. — Я ожидал чего-то более… Ну знаешь.       — Разве я плохо одет? — Хонджун смотрит на себя и вскидывает после брови, хлопая глазами в непонимании. В меру сдержанно, в меру секси. Что ему не нравится?       — Выглядишь как мой папочка.       — Я бы тебя в таком виде на улицу вряд ли выпустил, — Хонджун стреляет взглядом на голый живот, и Уён закатывает глаза, перекатывая во рту конфету и демонстративно задирает топ выше, показывая зачатки пресса.       — Сюда бы лучше шубу…       — И злую собаку, — шутит Хонджун, на что Уён чуть улыбается, скидывая куртку и со второго плеча. Он оставляет её болтаться на локтях, а на медовую кожу обнажённых плеч ровно ложится свет.       — Приедет скоро, — Уён снова проверяет телефон. — На работе задерживается.       — Твой бойфренд работает в праздник сверхурочно, — Хонджун присвистывает. — Этот день не перестаёт меня удивлять.       — Ты ожидал чего-то другого?       — После предыдущего уёбка, я не знаю, чего ожидать, — Ким жмёт плечами, а Уён шумно выдыхает, стуча чупа-чупсом о зубы. Он замолкает. Ким решает, что будет правильно больше об этом не говорить. Либо не говорить до того момента, пока Чон не накидается достаточно, чтобы рассказать самостоятельно. Хонджун не хотел бы, чтобы нечто подобное из его прошлого вскрывали прямо посреди шумной улицы, поэтому с хрипотцой в голосе говорит: — Извини.       — Да насрать, — Уён усмехается и машет беззаботно рукой. — Начнём с аперитива! Мы ведь сюда пришли не чтобы вспоминать всяких ебанатов.       Удивительно, как Уён мог совмещать в себе почти ангельскую невинность, улыбаясь так ярко, что любому его слову хочется верить, с абсолютно дьявольской раскрепощённостью и стрельцовой сучностью. Он знает, как он выглядит. Он знает, что он хорош. Он знает, что половина мужиков в этом баре исчерпала бы весь запас сальных подкатов, в попытках его закадрить, угостить какой-то дешёвой хренью и присунуть за углом без гандона. Но одного испепеляющего взгляда Уёна достаточно, чтобы приторная улыбка сползала с лиц незнакомцев. Присутствие Хонджуна рядом совсем не спасало ситуацию, но Уён был поблизости, словно нуждаясь в какой-то толике безопасности в чьём-то личном пространстве.       Они зашли в маленький бар неподалёку от места встречи, сели за стойку и заказали у улыбчивого латиноса фирменный сет из шести шотов. Тут играла древняя латинская попса, беззвучно работал телек с трансляцией карнавала и все столики были заняты. В баре подавали коктейли, пиво, сухое вино; в углу у барного стеллажа блаженно откисал аквариум с устрицами.       — Над чем сейчас работаешь? — Уён уже крутит между губ пожёванную палочку от конфеты и изучает лицо Хонджуна.       — Думаю над романом в местной эстетике, — Хонджун цепляет из пиалы на баре жменю солёного жареного арахиса и закидывает в рот пару штук. — Пока всё в очень сырой разработке. Может, ночной кутёж поможет мне с сюжетом.       — Если будут предлагать ром на перце — не рискуй. Глотку выжигает, потом несколько дней есть не сможешь, а вдохновение так и не появится, — Чон кидает палочку от чупа-чупса на салфетку, когда перед ними на стоппере рождаются цветные сорокоградусные малыши. Для красочности шоу все шесть стопок вспыхивают синим пламенем.       — Я по твоему совету пережил абсентовый пиздец, — Хонджун берёт стопку в руки и смотрит Уёну в глаза. — Я уже ничего не боюсь.       — Малыш Ким отрастил яйца, — хмыкает Чон, а Хонджун пинает его коленом в бедро. — За встречу, nene. Надеюсь, после этого ты будешь чаще звонить.       — А ты будешь реже менять номера.       — Не понимаю, о чём ты, — Уён ухмыляется и запрокидывая голову, вливает в себя шот.       После третьего шота Уён снимает куртку и вешает на спинку барного стула. Хонджун обращает внимание, что на сгибах локтей и чуть ниже по нежной коже рук ползут незамысловатые маленькие татуировки, перекрывающие жуткие воспоминания о том, чем был Уён. Тонкая надпись на латыни ползёт поперёк того места, где раньше вспухали и гнили шприцевые дыры, чуть ниже — маленькие добрые рисунки закрывали ожоги от сигарет. С этими маленькими деталями в Уёне всё вновь за этот день переворачивалось с ног на голову. Он смог справиться с тем адом, он победил его и выбрался.       — Кто тот парень, которого мы ждём? — Хонджун подпирает подбородок рукой и расслабленно наблюдает за другом, лицо которого красиво блестит и в карих глазах больше нет блаженной поволоки.       — Я ведь тебе уже говорил, — Чон отводит взгляд. Он увиливает.       — Это было слишком поверхностно, — Ким продолжает сверлить его взглядом и улыбается уголками губ, замечая, как в своих мыслях Уён старается держать марку, но лицо его выдаёт. — Вся твоя уютная квартира выглядит пустой, когда ты там один. Он помог тебе?       — Да, — тише говорит Чон, рассматривая свои ладони. Там крапинки блёсток и вены сплетаются канатами под смуглой кожей. — Я сам не хотел, ты ведь помнишь. Всё было случайно.       — Расскажешь? — Хонджун наклоняется ближе к Уёну, словно оберегая его маленькую слабость от всех вокруг. От него пахнет всё так же, тем же сладким парфюмом.       — Эндрю… Помнишь его? — Уён поднимает взгляд, и Хонджун кивает. — Это было в одном из притонов, где мы зависали раньше. Им владела какая-то раскрашенная пизда, не помню её имени, но она всё время говорила про члены и ужасно пела. Эндрю ширнулся, выпил, как и все там, как и я. Всё было как обычно: мы ловили приход, трахались… А потом его переклинило. И он решил, что я ему изменяю с этой девкой. Хотел меня придушить, но я успел удрать. Выбежал на улицу и бежал, куда глаза глядят. Обдолбанный, перепуганный и страшный, как Смерть, его тогда и встретил. До сих пор не понимаю, что его зацепило, это же был полный пиздец.       На лице у Уёна расцветает мягкая ностальгическая улыбка и он сцепляет пальцы в замок. Хонджун прекрасно понимает, что душу греет не память об ебливом Эндрю, а о моменте встречи. Уён вёл маргинальный образ жизни, Хонджун не был сильно лучше его, он употреблял вместе с ним пару раз, но не так много и часто, чтобы подсесть. А Уён горит любым делом до конца, он такой человек. И такой человек, павший ниже возможного, оставался трепетным и искренним, способным быть благодарным. В своём светлом перевоплощении он подобен огоньку, который не только горит, но и согревает.       — И он не сдал тебя копам? А что с Эндрю?       — Да он сам… Погоди минутку, — Чон прикладывает телефон к уху. — Hola, cariño! Уже? Стой там и никуда не уходи.       Уён прячет телефон в карман и стягивает со спинки куртку. Хонджун не торопится, просто наблюдает и качает в руке двойной бурбон, заказанный ещё до разговора. Уён никогда не был очень торопливым, он предпочитал, чтобы ждали его, даже к Хонджуну опоздал, но после звонка заспешил так, что Ким всю его суетливость почувствовал где-то у себя внутри.       — Сейчас и познакомишься, — Уён спрыгивает со стула и, расталкивая людей, быстро исчезает в дверном проёме.       Хонджун допивает бурбон и вздыхает. Он вынужден платить и за себя, и за этого парня. Оставляя бармену двадцатку на чай и сминая чек на тридцать баксов, Ким сквозь зубы, больше себе под нос, говнится на безумные наценки, а потом бредёт к выходу, толкая отожравшихся мужиков между лопаток и в грудь, чтобы не зажимали его меж своих потных тел. Выйдя на улицу, Хонджуну хочется развернуться и послать парочку из гостей душного бара на хуй, но он перебарывает это желание. Он ещё недостаточно пьян, чтобы набить кому-то морду или просто посраться. Улица продолжает напоминать текучий человечий суп, щедро приправленный сладко пахнущими цветами и музыкой. Чёрно-белую голову Уёна Хонджун замечает через дом, он быстро идёт в сторону, откуда они пришли. Когда Хонджун встретился с Эндрю, несмотря на всю одержимость, которая была в Уёне, вряд ли он бы когда-то бежал к нему так же быстро, как мчался сейчас. Уён мог только от него убегать, нестись со всех ног, спотыкаясь и разбивая колени, вставать и бежать дальше, с клокочущим в горле сердцем. Хонджуна чуть потряхивает от атмосферы, которая окутала его, стоило Уёну показать кусочек этого пазла. Что-то очень приятное запело под сердцем, которое не столько для любви у Кима было, сколько для чувственного созидания. Он ускоряет шаг и идёт следом за другом, прикусывая щёку в волнении. Человек, который смог вытащить несчастного с самых глубин ада, несомненно должен быть хорошим. Должен же?       Хонджун притормаживает у балки, удерживающей балкон, чтобы передохнуть минутку и побежать за Уёном дальше, но проведя пятерней по волосам, Ким оглядывается вокруг и необходимость бежать дальше отпадает. Уён со сброшенной до локтей курткой кажется крошечной куколкой в чужих руках. В мельтешащей толпе Хонджуну видно не очень, но по спине бегут мурашки от этой сцены. Уён вжимается всем худым телом, нежно и трепетно обнимает широкими ладонями чужое лицо и целует его так, будто в любую секунду это может закончиться. Их обходят люди, оборачиваются, свистят и говорят что-то хорошее на своих красивых языках, окружая пару улыбками и приветливой теплотой. У Хонджуна пересыхает горло, а губы сами растягиваются в улыбке. Он впервые за последние месяцы действительно рад, и это чувство разливается в нём горячим напитком с игривыми пузырьками, щекочущими горло. Отталкиваясь от балки, Хонджун ныряет в толпу, и пока идёт, думает, что ему не нужен падший наркоман в следующей истории, ему нужен сильный и обаятельный человек, искренний и безумно, в хорошем смысле, влюблённый.       Выныривая из кутежа, Хонджун прыскает со смеху, оказавшись рядом с парочкой. Знакомая короткая стрижка, смуглая кожа, спортивная фигура. По сравнению с ним Уён хрупкий и крошечный. Чон круто разворачивается и, не отходя от мужчины ни на шаг, открывает рот, чтобы что-то сказать, но Хонджун его перебивает, попутно салютуя двумя пальцами ото лба:       — Как жизнь, офицер?       — Ты? Твой друг он? — Сан обнимает Уёна за талию, закрывая ладонью голый живот.       — Что происходит? — Уён смотрит то на друга, то на своего парня, в полном непонимании. Хонджун продолжает тихо смеяться и вытирает слёзы в уголках глаз.       — И как я сам не догадался, — Хонджуна немного дёргает от смеха и осознания очевидных совпадений, преследующих его весь день. — Не пугайся, мы встретились сегодня утром. Абсолютно случайно.       — Руди оставил мне тачку с ночной, я заглох за городом, — Сан смотрит Уёну в глаза и мягким тоном объясняет. Хонджуну интересно за этим наблюдать. — Хонджун вернул меня назад, спас от дождя, холода и всё такое.       — И вы оба ничего мне не сказали? — Уён надувает губы.       — Я даже не думал, что… — Сан смеётся, решая не договаривать. Он целует Уёна в мягкие волосы, пока тот усердно думает над случившимся.       — Оно и к лучшему, — Уён жмёт плечами. — Мне не придётся тратить время на ваше знакомство.       — Ты будто расстроился.       — Я? — Уён выбирается из горячих объятий Сана и стреляет в него взглядом. Киму это не знакомо, видимо, адресовано исключительно офицеру в гражданке. — Всё совсем наоборот. Давайте уже напьёмся, что ли, сколько я могу ждать?       Уён обходит их двоих и уносится вперёд. Сан со смехом облизывает губы и легко хлопает Хонджуна по плечу. Ким кивает ему в ответ. Они оба идут следом за звездой, что сияет ярче всех неоновых вывесок.       Удар кия, а следом и шум от раскатывающихся бильярдных шаров расходится гулом по бару. Из колонок звучит размеренный блюз, но его частично глушит толпа на улице, бьющая в барабаны. На сцене чернокожий пианист настраивает инструмент и иногда нажимает на клавиши, разбавляя гомон в помещении звонкой нотой. За барной стойкой отдыхают девчонки в ярких нарядах, за столиками постепенно протекает вечер: пивные бокалы меняются фигурными тонкими стаканами с разноцветными коктейлями, а на смену им приходит бутылка ноль пять и пара стопок по шестьдесят.       Уён мешает трубочкой ягодный мохито, упирается локтями в стол и с кривой улыбкой ловит на себе влюблённый взгляд. Сан не пьёт алкоголь, но никто за это на него не обижается. Хонджун про себя даже одобряет такое, кто-то должен доставить Уёна в таком виде домой. Как в отель будет добираться сам Хонджун, вопрос второстепенной важности, он вообще не уверен, что это случится. После того, как они посетили несколько баров, опробовали тамошние карты коктейлей, а потом отплясали неизвестно сколько времени в клубе вместе с гуляющей толпой, было чудом, что Уён и Хонджун до сих пор были полны сил и почти не опьянели. Прогулка на свежем воздухе здорово прочистила мозги, после того, как в последнем клубе в Кима заливалась текила и он слизывал соль с шеи какой-то американки с красивым южным акцентом. Почему она не пошла с ним, Хонджун уже не помнил, впрочем, как и её лица. Он даже не был уверен, что видел его, потому что перед глазами чаще всего была её шея и грудь, обтянутая тонкой майкой с надписью «California rest in peace».       Сан и Уён о чём-то воркуют, пока Хонджун ищет потайные смыслы в ледяном черепе в его стакане с виски. В голове мутновато, но не серьёзно. Время на часах у бара показывает, что ещё только одиннадцать. Чон не соврал, когда говорил о насыщенном маршруте. Хонджун пообщался с целой кучей людей, облизал девушку, станцевал с милым парнем на танцполе, но ушёл всё с той же парочкой, с которой приходил. Вечер и правда интересен. Что касалось Уёна и Сана, то… Хонджуну не понадобились бы карты таро и гадалки, чтобы сказать наверняка: они оба без ума друг от друга. Уён склонен к аддикциям, но то, насколько он одержим Саном, то, насколько это взаимно, вызывало дрожь. Сану вовсе не обязательно пить, чтобы пьянеть, он абсолютно очарован и побеждён этим несносным парнем.       Уён возвращается за стол с ещё одним мохито и банкой колы для Сана. Вместо своего стула он садится Сану на колени и целует его в щеку перед тем, как начать пить. Сан кладёт руки на талию и бёдра, удерживая его как можно удобнее.       — Мы с тобой так и не договорили, — Хонджун подливает себе ещё виски и машет Уёну рукой.       — Об Эндрю? — Чон прижимает трубочку к нижней губе. Хонджун понимает Сана. Слишком хорошо. Всё в Уёне кричит и притягивает, с этим невозможно справиться.       — Зачем вы вспоминали эту хуйню? — Сан хмурит брови. Его презрение к Эндрю сочится из каждой произнесённой буквы.       — Хон спрашивал, как мы с тобой познакомились, — Уён тыкает Сана пальцем в грудь, но руку потом не убирает. Вряд ли в мире нашёлся бы ещё человек, который стал бы так откровенно лапать этого мужчину на людях.       — Он уже рассказал тебе, как ужасно он выглядел в ту ночь? — Сан кладёт свою руку поверх ладони Уёна. Хонджун с заинтересованной улыбкой качает головой. — Я был в патруле, как раз в том районе. Это недалеко от Ибервиля. И всё было спокойно, пока мне навстречу не выбежал Уён. Вообще не в себе. Трясся весь, как брошенный на холоде котёнок. Не мог двух слов связать, сидел у меня в машине в моей куртке и смотрел стеклянными глазами в одну точку. А потом попросил кофе с пятью ложками сахара и кусок чизкейка. Со смородиной.       Уён ткнулся ему в шею, краснея до самых кончиков ушей. Хонджун заметил, что друг его рассыпается в пыль, когда Сан о нём говорит. И он ещё не хочет называть его своим бойфрендом, сводя эти отношения к ебле? Слишком искренний для лицемера, но слишком лицемер, чтобы быть честным с самим собой.       — И что ты сделал потом? — Хонджун пытливо смотрит на Сана, но боковым зрением видит, как его ладонь перемещается на обнажённый участок кожи Уёна и чуть цепляет пальцами кромку облегающего топа.       — Пытался с ним говорить, пока он за обе щеки уминал чизкейк. Я сразу понял, что он под чем-то, но сам до сих пор не знаю, почему решил сначала выслушать и помочь. Так правильно, наверное, было, — Сан задумчиво смотрит на свою не вскрытую баночку колы и гладит медленным почти невесомым движением уёнов живот. Чон чувствует себя великолепно, словно разомлевший кот, нагревший себе место. Он постепенно цедит свой коктейль и лениво перебирает короткие волосы у Сана на затылке. — Уён говорил так много, что у меня голова заболела. Как я понял потом — это был отходняк.       — А чизкейка со смородиной не было, — вставляет комментарий Уён. — Но тот был тоже ничего. Это была занятная встреча, правда. Я тогда не думал вообще, что меня копы повяжут, что я могу вляпаться в какое-то дерьмо, я просто… Был не на Земле, а где-то в ужасе и трипе. Честно сказать, когда на утро проснулся в своей квартире, был уверен, что всё приснилось. Представь, как поплыл мой угашеный мозг, когда я увидел его снова. Первая мысль была, что всё, пиздец, поймал свой последний приход.       Сан тянется к банке колы и открывает её тремя пальцами. Хонджуну этот симбиоз двух тел перед ним кажется таким же сладким, как эта содовая с сахаром. Он вряд ли вспомнил бы с ходу кого-то из своих знакомых по всей стране, кто вёл бы себя так же. Путешествуя по штатам, Ким узнавал много людей, компаний, общался на расстоянии с парой человек, но помнил многих. Ему было необходимо знать больше людей, чтобы уметь оперировать человеческими реакциями, чувствами, понимать хотя бы сторону их поведения и помыслов. Уён был довольно наивным и рискованным знакомством в своё время, но это обернулось действительно хорошей дружбой, пусть и не переполненной общения, но спустя годы они оба чувствовали себя так, словно последний раз пили на прошлой неделе. Почти-незнакомец Сан тоже создавал такое ощущение давнего товарищества, проверенного временем. Они прекрасно друг с другом сочетались и встретились в ту ночь совершенно не случайно, их явно свела Судьба.       — Мы встретились ещё раз через много времени, — Сан кладёт ладонь на колено, где под тканью татуировка на латинском. — При совершенно других обстоятельствах.       — Я пришёл в участок весь в кровавых соплях, — Уён чертит взглядом дугу и вздыхает. — Эндрю здорово приложился, в голове звенело ебейше, как от самых худших коктейлей, которые я только мог намешать. Секретарь начальника участка вытирала мне лицо салфетками и постоянно спрашивала, не хочу ли я чего-нибудь. Она мою просьбу выполнить бы не смогла, а молодой офицер, на которого старички просто хотели работу скинуть, был отправлен ко мне и мог. Я заявил на Эндрю и его шоблу. Терять уже нечего было, но терпеть побои я не мог и уйти просто так — тоже.       — И что же ты, офицер, закрыл на всё глаза и взялся за дело? — Хонджун хитро улыбается, и у него по позвоночнику пробегают мурашки, когда расслабленный взгляд Сана вдруг становится острым, как лезвие, и его мягкое лицо обретает режущие черты, напрягаясь.       — Во-первых, — Сан делает глоток колы, — я уже давно не офицер, а лейтенант. Во-вторых, к тому времени, когда всё это случилось, Уён сидел так плотно, что торговать просто не мог, поэтому… Ну, может быть, я и закрыл на что-то глаза. Он во всём помогал расследованию, мы помимо конторы этого обмудка накрыли ещё с десяток мелких притонов и вышли на нескольких поставщиков.       — И ты втрескался по самые уши, — хихикает Хонджун, снова подливая себе виски. Сан улыбается и отводит взгляд к лампам на потолке. Уён косится на него, словно ждёт, что он скажет «Да, так и было», но Сан не говорит, поэтому Ким обращается к Уёну: — Как ты слез?       — С Божьей помощью. Чего ты лыбишься? Я правда чуть не сдох! Отлежал все бока в больничке, там мне тоже по венам давали, но эффект был обратный. Первое время, до капельниц, на стену лез и срывался на всех, кто попадался на глаза. На Сана тоже. Мне просто нужна была доза. Хотя бы граммчик, чтобы я перестал колотиться и умирать. Я бы отдал за это всё на свете, ты ведь представляешь, каково это. Меня будто раздирало на части. Я перестал есть, и в конце концов Сан просто отвёз меня в больницу, перестал слушать меня и жалеть, надеясь, что станет лучше. Не становилось. Если тебе вдруг станет скучно, нажрись, как скотина, и отрубись, но не трогай эту дрянь. На современной синтетике подсядешь чуть ли не сразу, а потом выбраться…       Повисает тишина. Сан прикусывает нижнюю губу и смотрит куда-то в одну точку под столом. Уён ставит на стол полный мяты и льда стакан, ёрзает и отталкиваясь от санова плеча, встаёт на ноги. Он чуть пошатывается от алкоголя, но держит равновесие. Сан внимателен. На любой шорох готов подставиться, поймать или даже нести на руках. Он сдувает с Уёна пылинки, и это правда трогает Хонджуну сердце. Сам Ким вряд ли смог бы с кем-то так же, он не способен любить так открыто, сильно, самоотверженно. В некоторых людях просто нет такой светлой и чистой способности с рождения, а кто-то рождается воплощением заботы и любви, как Сан. Ему не обязательно было спасать бездомного подранного кота, но он спас. Судьба сталкивала их и они притянулись друг к другу. Вспоминая Эндрю, Хонджун повторно испытывает чувство искренней радости, что этого человека больше нет рядом с Уёном. Абьюз это так современно и возведено в какой-то непонятный ранг человеческих взаимоотношений, пока не сталкиваешься с этим лицом к лицу. С Уёна это сдирало кожу, рвало ему душу, а Сан собрал всё назад и бережно склеил, расставил на места. Не нужно быть прорицателем, чтобы это видеть.       — Что случилось с Эндрю? — Хонджун провожает удаляющегося в уборную Уёна взглядом, а после поворачивается к Сану и встречается с прищуром. Довольно угрожающим.       — Его мы не нашли, — вздыхая, отвечает Чхве. — Все его продавцы так и не признались. Надеюсь, он сгнил где-нибудь в канаве.       — Что бы ты сделал, если бы встретил его?       — Сейчас? — Сан вскидывает бровь. — Зачитал ему его права и предложил государственного адвоката. Если ты на что-то намекаешь, то… Я уважаю любой выбор, который сделает Уён. Даже если однажды он решит, что его выбор — это не я. Но я знаю его достаточно хорошо, что быть уверенным — это будет кто угодно, кроме Эндрю.       — Ты очень сильный человек, — Хонджун подпирает острый подбородок рукой. — Уёну повезло встретить тебя, честно. Дело в том, что я знаком с Эндрю. Я был с ними не долго, но понял, что к чему. Уёну просто нужен был кто-то, за кого он мог зацепиться и терпеть любое дерьмо, лишь бы получать немного внимания. Я его в этом не виню, он не властен над своими желаниями. Но к сожалению, этим кем-то слишком долго был конченый уёбок. Спасибо, что спас Уёна.       Сан чуть прикусывает нижнюю губу и смотрит Хонджуну в глаза. В его взгляде не читаемо, но ощутимо, плещется что-то искреннее и горькое. Ким допивает последний глоток виски и смотрит на пустую бутылку со вздохом. Чхве откидывается на спинку стула, заметно притихнув. Наверное, они выбрали не лучшее время для всего этого разговора, Хонджун мог спросить Уёна в любое другое время, сегодня они собирались веселиться и делали это до этого момента.       — Может, это мне повезло встретить Уёна? — Сан смотрит в сторону, туда, где на сцене устанавливают барабаны и подключают усилитель для бас-гитары. — С ним всё вдруг стало таким другим.       — Ты его любишь, — Хонджун копирует его позу.       — Да, — Сан усмехается. — Иногда мне кажется, что я в любой момент могу его упустить.       — Он так спешил, когда ты позвонил, — Хонджун улыбается тепло, прикрыв глаза, он чувствует взгляд Сана на себе. — Никогда его таким не видел. Ты дал ему шанс на нормальную жизнь, показал ему, что бывает по-другому. Если уж он и уйдёт однажды, то только если ты будешь согласен отпустить, поддержав его выбор.       Сан вдыхает со свистом и опускает глаза на свои руки. Хонджун поджимает губы, понимает, что расчувствовался. Эта связь, построенная на собирании осколков чужой души и трепетному возведению здоровых отношений на зверском кровавом побоище, трогает его так сильно, что клокочет в горле сердце и тело пробирает незнакомая дрожь. Пианист на сцене начинает тихо играть, перебирая клавиши. Ударник раскуривает сигару, присев за стойку. Басист, закинув гитару на плечо, пьёт чистый бурбон у барной стойки и кадрит девчонку, что на десяток лет его младше. Дело приближалось к живому выступлению, об этом было что-то на баннере у входа. Через открытую дверь бара сочится прохладный воздух, пропахший пряно-цветочной улицей. Гул карнавала постепенно утихает, но не прекращается, словно уходит дальше, за пределы Бурбон-стрит, растекается игристым вином по венам города. Уён возник у сцены, отряхивая мокрые руки. Он глянул на ребят за инструментами и пошёл мимо. Несколько молодых мужчин за столиком у сцены проводят его взглядом и один из них что-то выкрикивает. Чон двигается дальше, не обращая внимания, но мужчина повторяет громче. Хонджун и Сан сидят совсем рядом, но комментарий не слышат.       — Слушай сюда, — рычит Уён, резко разворачиваясь. Сан дёргается от звука его голоса и смотрит широко раскрытыми глазами на парня. — Твоё ебливое мнение никому на хер не сдалось. Сделай доброе дело: не сотрясай воздух этими звуками из своего рта.       Уён не считает нужным продолжать разговор, поэтому уходит за столик, однако мужчина так не думает. И когда Уён садится на своё место, этот высокий парень быстро настигает его, нависает над ним, упираясь руками в спинку стула и край стола. Хонджун напрягается и хмуро смотрит на незваного гостя, но это вовсе не так пугающе, как посеревшая мина Сана напротив.       — Тебе не объяснили, где твоё место? — наклоняя голову, спрашивает мужчина. Уён с каменным лицом к нему поворачивается и несколько раз хлопает глазами. Сан подаёт признаки жизни, но Уён вытягивает руку и касается его колена, призывая не мешать.       — И кто мне объяснит? Ты? Сегодня какой-то праздник у долбаёбов или я чего-то не понял? Найди кого-нибудь ещё, кто будет слушать всю эту хуйню, что ты говоришь.       — Да я тебя… — Мужчина тянется пальцами к плечу Уёна, но получает удар по руке.       — Если продолжишь, я закрою тебя на сутки в обезьяннике, — Сан мрачно смотрит на незнакомца. — И доходчиво объясню, где твоё место, даже продемонстрирую.       — О-то-йди, — по слогам повторяет Уён, невинными глазами смотря на мужчину.       — Таких шлюшек, как ты, в каждом баре, — фыркает и морщится, с опаской поднимая глаза на Сана. — Придурки.       — Ох, получается твоя мамаша отобрала у таких, как я, всю работу, — Уён корчит рожу, передразнивая его. — Vete a la mierda, и иди поищи её.       Мужчина нервно пинает их стол и уходит к своей компании, насупившись, как петух. Уён закатывает глаза и матерится на испанском, очень плавно переходя на английский. Сан трёт устало переносицу.       — Я же говорил: тебе нужна злая собака, — шутит Хонджун.       — Я сам кого хочешь загрызу, — Уён делает глоток колы из баночки, которую не осилил Сан. — Если бы его проигнорил, он бы всё равно подошёл. Морда пьяная. Палит на меня с того момента, как сюда пришли. И не надо было за меня впрягаться.       — Он хотел к тебе прикоснуться, — Сан жмёт плечами. — Без твоего на это желания. Это попадает под мою юрисдикцию.       Уён смотрит на него недолго и ничего не говорит. Хонджун заказывает себе ещё бутылку виски и наблюдает за музыкантами. Пианист открывает крышку и что-то рассматривает, басист явно уже на половине пути в трусы девчонки, что крутит волосы на пальцы и пьёт третью пина-коладу за вечер. Ударник куда-то ушёл. Судя по часам над барной стойкой, до выступления оставалось двадцать минут. Хонджун иногда слушал блюз и джаз, чтобы сконцентрироваться на работе, поэтому с удовольствием хотел послушать живое выступление, тем более именно об этом баре ему утром говорил Сан. И судя по всему, тем самым другом, с которым он сюда ходил, был никто иной, как Уён.       — Здесь сегодня кто-то другой выступает, — Уён пододвигает свой стул ближе к Сану и трогает его за колено. Хонджун открывает рот, а после закрывает его, когда Уён с недовольным ворчанием достаёт из заднего кармана телефон и смахивая вызов, прикладывает его к уху. — Алло? Ага, это моя квартира, в чём дело? Что?!       Хонджун хмурится, не понимая. Уён закатывает глаза и протягивает телефон Сану.       — Руди, мы же с тобой договаривались! — Сан опускает устало плечи и смотрит на Уёна, который разводит руками. — Да блять… Ладно, скоро будем.       — Ёбаная сука, — Уён встаёт со стула и стягивает со спинки свою куртку. — Я ведь просил её задержать, почему она вечно выкручивается, блять.       — В чём дело?       — Проблемы с угашенной соседкой, — Сан трёт лицо ладонями и встаёт тоже. — Опять копов вызвала и не даёт им уйти. Прости, Хонджун, нам придётся с этим разобраться.       — Да, дружище, — Уён вздыхает разочарованно и подходит близко, наклоняется и берет лицо Кима в свои широкие ладони. Его руки тёплые. — Повесились без меня, ладно? Пей только хорошее, не трахайся без гандона, в вену не ебашь, косяк слишком плотно не забивай.       Сан прыскает со смеху, выслушав напутствие, а Уён приступает к акту насилия. Хонджуну не остаётся выхода, кроме как терпеть. Бежать некуда, его лицо в чужих руках, тело слишком расслабилось от алкоголя, смирение наступило раньше осознанного протеста. Уён целует его в щёки, лоб, нос, губы, кажется, сотни поцелуев оседают на лице и на губах чувствуется привкус ягод и мяты. Смачно чмокнув Хонджуна в губы напоследок, Уён ещё и обнимает его так сильно, что едва не перекрывает доступ кислорода. Киму кажется, что у него над головой уже распускают крылья ангелы и вот-вот появится лестница на небеса.       — Вы ещё потрахайтесь здесь.       — Да не ревнуй, — Уён отлипает от Хонджуна и с улыбкой смотрит Сану в глаза. — Найди себе подружку на ночь, Хонджуни! Adiós, nene!       Они уходят. Хонджун трёт руками щёки. Обслюнявил всего и такой довольный ушёл. Бесёнок, а не человек.       Хонджуну приносят вторую бутылку виски, чистый рокс, ведёрко льда и тарелку маленьких закусок, как подарок от заведения. В зале постепенно затухает свет и музыканты на сцене начинают играть.

𝖆𝖒𝖆𝖓𝖙𝖊𝖘 𝖘𝖚𝖓𝖙 𝖆𝖒𝖊𝖓𝖙𝖊𝖘

┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅

But love is all we have

bring me the horizon — i apologise if you feel something

      Уён первым выбегает из машины, даже не закрыв за собой дверь. Тесная улица вся искривлена тусклым светом уличных фонарей и окон с верхних этажей. У бордюра стоит полицейский Фольцваген, который ещё сегодня утром потерпел позорное крушение на просёлочной дороге. Уён пролетает мимо, как маленький ураган, и тревожит стеклянные ставни дверей паба, привлекая к себе внимание малочисленных посетителей, распивающих джин и бурбон под размеренный голос Роберта Планта. Он вбегает на второй этаж по лестнице, перепрыгивая ступеньки, и всё раздражение, накопленное в нём не за один день, сочится опасным электричеством из каждого движения, выдоха, сурового тёмного взгляда.       Джесси прижимает к груди худые обколотые руки, халат её растрепался и слабый пояс совсем не держал половины ткани, открывая нежелательный обзор на худые синие ноги, впалые бёдра и подкрашенный лобок. Рядом с ней стоял мужчина за тридцать в полицейской форме, худой и высокий, с благородными усами, которые он носил для прибавления себе возраста. На двери в квартиру 8/6 появились новые следы от ударов кулаков, и Уён выругался себе под нос, проклиная эту женщину.       — Мистер полицейский, вот этот урод! — верещит женщина. Её глаза затянуты жидким кайфом, она абсолютно не в себе. — Он похитил моего Пупсика!       — Руди, — Уён зачёсывает растрепавшиеся волосы назад, ведя по ним взмокшей от жары ладонью, и сверлит взглядом мужчину в форме. — Она же угашенная. Просто нацепи браслеты, отвези её в нужное место и пусть отходит. Что за хуйня?       — Мисс Честейн настаивает, чтобы я проверил Вашу квартиру, — Руди вздыхает и разводит руками. У Уёна вздувается вена на лбу. Какого чёрта этот мужик решил поиграть в настоящего копа?       Лестница сзади скрипит и Уён чувствует родное тепло и невесомый шлейф любимого парфюма у себя за спиной. Полицейский при исполнении чуть меняется в лице и хмурит густые тёмные брови. Джесси, испугавшись, подвязывает свой халат и прячет все стратегически важные места.       — Лейтенант, — полицейский кивает ему.       — Руди, какого хуя? — Сан звучит очень устало. Уён сердито выдыхает и сжимает крепко зубы, но скользнувшая по плечу рука его успокаивает.       — Это уже седьмой вызов за месяц, — офицер снова разводит руками, смотря на хозяина квартиры и его парня так, будто впервые с ними встретился. — Просто дайте мне осмотреть квартиру на наличие кота и я уйду.       — Серьёзно? — рявкает Уён. — Руди, разуй, блять, глаза! Она в вену колет будь здоров! Санни, я сейчас просто…       — Пусть смотрит, — Сан осторожно заводит Уёна себе за спину и достаёт из кармана свой комплект ключей от квартиры 8/6. Уён мягко ведёт ладонями по его спине, вновь шумно выдыхает и цокает ядовито. Что происходит?       Сан спокойно открывает дверь, изучая косым взглядом то невменяемую женщину, то своего напарника, состроившего чрезмерно серьёзное табло. Уён стоит поодаль, грызёт ноготь и нервно топает ногой. Без ордера рыться в его вещах никто не имеет права, следовательно крохотные нычки с травой и чем-то ещё не найдут, про часть из них даже Сан не знает. Из самого компрометирующего в его квартире разве что гора не мытой посуды и фантики от презервативов, торчащие из мусорного пакета. Хуже соседа не найти, правда. Ест и сексом занимается, страшнее Уёна, только жить на одной площадке с Сатаной.       Сан пропускает внутрь Руди, следом за ним спешит Джесси, но мужчина перекрывает ей проход рукой и отрицательно качает головой. Она пытается что-то сказать, но Сан быстро пресекает эти попытки. Уён подходит к нему ближе, прижимается щекой к тёплой ткани чёрного бомбера, трётся подобно коту.       — Mi cielo, ты понимаешь, что происходит? — поднимая глаза на Чхве, тихо спрашивает Уён. Джесси пилит их тупым угашенным взглядом и жуёт свои пересохшие губы.       — No, nene.       Уён плавно ныряет в прохладу своей квартиры и щёлкая все выключатели на пути, следует за Руди в спальню. Полицейский обходит её с видом сыщика, но не притрагивается к вещам, несмотря на его резкое изменение в поведении, он всё ещё держит в голове, что в этой квартире часто живёт его коллега и пытаться что-то предъявить или обмануть Уёна будет просто смешно. Уён скрещивает руки на груди и наблюдает так внимательно, как только он может, почти не моргает и сжимает до боли челюсти. Его злит, что эта хрень случается, его злит, что его не слышат, его злит, что вместо действий в сторону Джесси, коп при исполнении рыщет в его квартире в поисках ебливого соседского кота.       — Руди, — цедит сквозь зубы Уён.       — Что? — мужчина встаёт перед ним, и Чону приходится поднять голову вверх.       — Какого хуя ты вытворяешь?       — Я на работе, мистер Чон, — манерно отвечает он. — Я её выполняю. Лейтенант Чхве, вероятно, слишком заинтересован, чтобы приглядеться к Вам с профессиональной точки зрения.       — Ты меня в чём-то обвиняешь?       Руди молча уходит на кухню. Уён, проходя коридор, смотрит Сану в глаза.       На кухне Руди не останавливается, лишь бегло осматривает беспорядок и проходит на балкон. Тесный и маленький, куда едва помещались двое. Заставленный горшками цветущих фиалок. На кованной ограде в углу стояла пустая пепельница, а внизу тугими свёртками покоились два пёстрых ковра, которые Уён хотел выбросить уже очень давно, но всё время забывал это сделать. С другого угла балкона раздалось скрипучее мяуканье, и Уён рыкнул утробно, поворачивая голову на звук. Рыжий кот посмотрел на них большими жёлтыми глазами, а после развернулся и принялся лизать яйца.       — Поздоровался с Вами, офицер, — Уён ядовито улыбается, глаза прищурив. — Забирай кота и уёбывай из моей квартиры.       Вместе с котом в руках Руди проходит по маленькому коридору и тормозит в проходе. Кота спешит забрать Джесси, не говорит ни слова и быстро убегает в свою квартиру, громко хлопая дверью. Будто не эта сучка заварила всю эта кашу. Уён наблюдает издалека, стоя в проходе на кухню со скрещенными на груди руками. Он полностью протрезвел, озверел и в горле собрался вязкий нервный комок, который хотелось отхаркнуть полицейскому-мудиле в рожу. Сан копирует позу Уёна, или Уён — его, но стоят они совершенно одинаково и сложно уловить различие в полном презрения взгляде.       — Какие-то проблемы, Руди? — Сан чуть клонит голову в бок, намекая, что напарник должен ретироваться отсюда прочь. — Есть ко мне какие-то вопросы?       — Нет, лейтенант, — Руди достаёт из кармана пачку сигарет, зажимает губами одну и переступает порог квартиры. — Хорошего вечера.       Сан ему не отвечает. Как только Руди отходит на пару шагов, Чхве громко захлопывает дверь и закрывает её на замок. Уён опускает руки и с облегчением выдыхает. Голова разболелась от этой катавасии. И ради этого цирка они бросили Хонджуна напиваться в одиночестве? Уён готов лично подписаться в дьявольской петиции, чтобы Руди горел в самом ебучем котле без шансов на искупление. Несмотря на преобладающее раздражение, пальцы рук немного колет волнение и Уён прикусывает изнутри щёку.       Сан стягивает с себя бомбер, вешает его на крючок и, на пути снимая кроссовки, идёт к Уёну.       — Ничего не хочешь мне рассказать? — Чон собирает в кулак всю свою смелость, скрещивает на груди руки снова и пилит парня взглядом.       — Хочу, — Сан устало кивает головой. — Но мы можем с этим повременить?       — Можем, — Чон вздыхает, расслабляется. Сан ни в чём не виноват, он в этом уверен. Устраивать ссору нужно не ему. — Я хочу в душ. А ещё есть, накуриться и тебя. Последовательность решай сам. Я пошёл. Буду что угодно острое.       — То есть я могу выбрать только между двумя последними пунктами?       Уён только одаривает парня хитрым взглядом и уходит в ванную, не закрывая за собой дверь. Он никогда этого не делает. Сан слышно смеётся, идёт на кухню и оттуда звонит в доставку.       В ванной полно всякого барахла. Уходовая и обычная косметика, маленькие бутыльки различных шампуней, которые были куплены не ради их волшебных свойств, а потому что пахли прикольно. Зеркало с наклейками, которые за годы сформировали ему рамку. На открытых полках стоят жёлтые баночки с лекарствами, несколько блистеров различных витаминов и комплекс пищевых добавок. Всё это медикаментозное изобилие было необходимо, чтобы практически перебитый блендером организм Уёна чувствовал себя хорошо. Мало полежать под капельницей, пережить муки ада и потом резко слезть. Он не представлял, сколько ещё времени он будет пить всё это, возможно, всю оставшуюся жизнь, чтобы в конце концов хотя бы немного сгладить последствия плотного сидения на игле. Мешать всё это с алкоголем было идеей дерьмовой, поэтому сегодня Уён приём пропустил. Сан ему это простит.       Уён устало трёт лицо и снимает с ушей пирсинг, с рук — кольца. Душ принимает быстро, чтобы воду экономить. Вместо джинсов и кроп-топа залезает в домашнюю футболку с названием техасской футбольной команды и шорты. Он стащил футболку у Сана ещё тогда, когда между ними ничего не было. Ну, Уён думал, что ничего не было, а футболка с чужого плеча у него уже была. Ероша волосы полотенцем, Уён смотрит на себя в зеркало. Сколько бы времени ни прошло, ему будет непривычно видеть это лицо. Не осунувшееся, здоровое, красивое, молодое, смуглое лицо. Без синяков, отёков, синюшной бледности. Он чуть щиплет себя за щёки, а после берёт из стакана одну из двух зубных щёток и чистит зубы.       Чон подкрадывается к Сану сзади. Обвивает горячими после душа руками узкую талию, прижимается грудью к широкой спине и тычется носом в сгиб шеи. Сан моет гору посуды, которую Уён оставил на произвол судьбы. Вообще-то Уён редко её мыл, он больше готовил. В один вечер они просто решили, что обязанности с губкой и средством должны лечь на крепкие плечи Сана.       Они молчат. Слышно лишь, как журчит вода и глухо постукивает о сушилку белый фаянс и цветная керамика. Уёну необходимо знать, что Сан хочет ему сказать, но если он попросил подождать, то просто нужно подождать. Уёну было трудно мириться с этим раньше, но спустя годы он привык и научился понимать. Нельзя ничего делать на негативных эмоциях. Редко это заканчивается чем-то хорошим, а Сан истерику ничем не заслужил. Сколько помнил Уён, они в принципе никогда серьёзно не ругались, а находили пути решения спокойно, минуя возбуждённый импульс раздражения или других чувств. Сан начинает тихо напевать мотив песенки, что недавно заела у них двоих. Уён закрывает глаза, вдыхая его запах и просто слушает. Он явно оплошал сегодня, пытаясь бросить Хонджуну пыль в глаза. Уён становился абсолютно слаб, когда дело касалось Сана. Это не было так же губительно и поглощающе, как вещества; это было возвышенно и легко. И наивная попытка выдать одно за другое провалилась если не сразу же, то как минимум в первом же баре. Завтра Ким будет прикалываться. Ну и пусть. Уён всю свою сознательную жизнь пытался найти покой, вдохновение, радость и любовь в нестерильной игле, но потерпел там полнейший почти смертельный крах. Сан принял его, такого жалкого, взял за руку и выдернул на свет из липкой тьмы. Может, это и нормально, что Уёну не хочется говорить об этом, нормально, что он пытается дурить голову и вовсе неумело прятать карты в рукавах. Нормально прикрываться глупостями, потому что кроме их любви у них больше ничего нет.       — Меня всё это беспокоит.       — И меня, — Сан ставит последнюю тарелку на сушилку и заканчивает своё дело. В руках Уёна он ловко разворачивается и сгребает его в объятия, прижимая его голову к груди. От волос пахнет сладкой мятой. Уён тихо сопит, чувствуя, как тепло растекается по телу и становится легче. Для него не существовало более безопасного места, чем это.       — Что будем кушать?       — Заказал китайской лапши. Тебе поострее, — Сан гладит влажные волосы, пропуская мягкие пряди сквозь пальцы.       — Gracias, — Уён поднимает голову и смотрит Сану в лицо. На мелкие родинки, изгиб пухлых губ, в темноту карих глаз. — Просто… Ты поэтому задержался сегодня?       — Угу.       — Это серьёзно?       — Пока что я… — Сан вздыхает, тормозит посреди фразы, пытается найти нужные слова. Уён просто ждёт. Ему некуда торопиться, несмотря на ядовитый огонёк пугающего интереса внутри.       В дверь звонит курьер.       Уён неуклюже перекатывается по кровати с картонной коробкой лапши в одной руке и палочками — в другой. Он без предупреждения вторгается в саново личное пространство, седлая его бёдра и прижимая свои коленки к горячему телу. Сан ест полулёжа, подложив под спину несколько подушек. На Уёна он реагирует только движением брови. Привык уже.       — Они мне чили навалили, будто в последний путь отправили, — комментирует свой ужин Уён, показывая кольцо острого перца между покрасневших палочек. Вместе с углеводами у него улучшилось настроение и было уже не так беспокойно.       — Ты не будешь?       — Что? Конечно, буду, — он наигранно удивляется и хрустит острым перцем. — А у тебя что? С морепродуктами? Кре—       Уён не успевает закончить, как ему в рот кладут и креветку, и кусок осьминога и тырят овощи из его коробочки. Драмы ради Уён открывает рот и хватает воздух, словно ему остро. Сан приподнимается, берёт с тумбочки банку содовой, молча открывает и вручает Чону. Манипуляция успешная, отработанная. Ему не остро, они оба это прекрасно знают. Человек, который вырос в окружении мексиканцев, изо дня в день ел их еду, не может помирать от пары кусочков чили. Это всё игривая постановка, за которую Уёну не стыдно, а Сан его любит, так что.       — Если я заявлю на Джесси, завтра утром, например, что-то в этом участке сделается вообще? Напишу, мол, угашенная и невменяемая. Нарушает порядок. Мешает жить. Вторгается в личную жизнь. Рассматривает мусор под дверью. Достаточно аргументов, чтобы у кого-то привстало на это дело? Иначе, Богом клянусь, это всё плохо закончится.       — Здесь и так что ни день, то какой-то рейд, — Сан кладёт мидию Уёну в лапшу. — И безрезультатный, к сожалению.       — Санни, ты сам прекрасно знаешь, как эта сумасшедшая меня достала, — Уён ёрзает, усаживаясь чуть повыше. — И как меня достало, что никто не хочет с ней разбираться. Даже в тот раз, когда ты сам лично её вывел в браслетах, её отпустили через неделю. Как она это делает? И почему всем так по хер?       — Не навали на меня тогда начальник работы за троих, я бы постарался найти управу на неё, — Сан пожимает плечами. — А вообще хрен знает. Может, она при связях, а мы пытаемся кому-то что-то доказать? Шеф просто махнул тогда рукой, потому что шлюх и наркош и так до хрена, ещё с этой разбираться… И вообще. Ты всегда можешь переехать ко мне и больше не терпеть это.       — Она узнает, где я, и прикатит туда, — мрачно бурчит Уён. — Я читал, что у шизофреников такое бывает. Бред и всякая такая херь.       — Объёбанной сталкерши с крашеным лобком у тебя уж точно не было, — Сан убирает пустую коробку и палочки на тумбочку и, отряхнув руки, кладёт их на обнажённые бёдра Уёна.       — Ты ещё и угораешь?! Пиздец, — Уёну лень тянуться к тумбочке, поэтому и напиток, и коробку от лапши он ставит на пол, неудобно наклоняясь в бок. Он двигается выше, усаживаясь Сану на живот. Смотрит сверху на хитрую ухмылку и сам не может не смеяться.       — Может, ты нравишься ей, а она всё никак подступиться не может? Причины для встреч ищет, кота тебе на балкон подкидывает, копов вызывает.       — Ёбнуться можно, как романтично.       — Может, скоро начнёт тебе дохлых мышей приносить, — он изо всех сил пытается не ржать.       — И дверь обоссыт, — Уёну самому смешно. — На хуй эту хищницу. Может, отстрел?       Сан не выдерживает. Уён тоже. Они ржут на всю комнату и стукаются от смеха лбами, не в силах удержать равновесия от весёлых колик.       В окнах напротив гаснет свет, светлый беж уличной плитки греют жёлтые глаза пыльных фонарей. Снизу больше не слышно музыки, из бара ушли последние посетители и Хосе закрылся. Отголосок карнавала доносился тонким шлейфом пряностей и ритмичными битами джазовых выступлений, перешедших с улицы в душные стены пабов. Через улицу волнами шумела Миссисипи и весенний ветер приносил с собой прохладную свежесть. Уён стоит на крошечном балконе, стряхивает пепел с косяка в пепельницу и ветер раздувает чёрно-белые волосы. Сан стоит позади, прижавшись спиной к крашеной стене. Курит тоже. Уён никогда не просил его делать это вместе с ним, бывало даже отговаривал, но Сан просто… Делал то, что считал нужным. И если он хотел обкуриться вместе с Уёном, то так оно и случалось. Ничего тяжелее травы они никогда не употребляли. Уёну это давало чувство помутнения, являющееся отголоском пережитой зависимости, Сан говорил, что его просто расслабляет и не более.       Они так и не говорили о том, о чём собирались. Сан выбирать между предложенными пунктами не стал. Под провокационным «тебя» Уён не всегда имел в виду секс. Это «тебя» заключалось во внимании, в котором Уён добровольно тонул. И это было подобно падению на мягкие и пушистые, как облака, подушки. Уён слушает ветер, шум Бурбон-стрит, дыхание Сана у себя за спиной и в этих звуках он ощущает умиротворение. Он много лет думал, что даже ад может быть уютным, если к нему привыкнуть, но после случайной встречи на улице узнал, что меняться — это трудно, что за пределами ада есть живой мир и в нём тебя не избивают за то, что посмотрел не тем взглядом. Отголоски пугающего чужого безумия и насилия до сих пор будили Уёна по ночам, они остались болезненным воспоминанием на его теле, прятались под татуировками. Но он давно научился с этим справляться, он не боялся смотреть всем этим демонам в лицо и давать им отпор. Потому что он знал, что вместе со Спасением, о котором он и не мечтал даже, в один момент восторжествовала Справедливость.       — Пошли в комнату, — Сан тушит окурок в пепельнице, прижимаясь грудью к острым уёновым лопаткам.       — Mi cielo, — Уён тушит и свой, потом осторожно разворачивается к Сану лицом, заглядывая в темноту, которую слегка заволокло дымом. — Bésame.       Сан обеими руками ведёт по чёрно-белым волосам, убирая отросшие прядки за уши. Уён громко вдыхает, вздрагивая от нежности. Сан целует медленно. Аккуратно. Каждое мягкое касание губ ощущается колющим разрядом по телу, вызывает дрожь и прилив жара под кожей. Его сильные руки держат уёново лицо так трепетно и нежно, что сжимается сердце. Уёну то ли хочется расплакаться от бурлящего и распирающего его изнутри чувства, то ли сладко и навсегда в нём забыться. Он считал свою юношескую травмированную привязанность к бывшему любовью, не имел даже мыслей о том, что у этого чувства совсем иное послевкусие. То, что он хранил в себе, как зеницу ока, получив от Судьбы бесценный подарок, нельзя было выразить словами на всех ему известных языках. Оно проявлялось в мелочах, в значимых поступках, в языке тела и искусстве касаний.       Уён заводит руки за шею, вжимается худым телом в чужой жар. Сан отступает назад, даёт Уёну чуть подпрыгнуть и хватает под бёдрами. Чон обвивает ногами узкую талию, скрещивает щиколотки за спиной и, зарываясь одной рукой в коротких волосах, демонстрирует свой напор и желание, вынуждая Сана тихо простонать в поцелуй. Чхве сдаёт ещё чуть назад, упирается лопатками в стену. Руки сами ныряют под широкую футболку. По позвонкам, как по клавишам пианино: нежно и бережно, чтобы не повредить. Мягким касанием ладоней по дугам рёбер и от них вниз по поджатому животу. Может быть, Уён имел в виду всё сразу под своим «тебя»?       Падая в знакомую мягкость кровати, Уён прижимает собой Сана. Неудобно и торопливо стягивает с него облегающую футболку, швыряет в сторону и касается влажными губами медовой кожи. Целует каждый сантиметр красивого тела, сплетает свои пальцы с его и улыбается счастливо, слыша потяжелевшие вздохи. Уён не знает, способен ли он на что-то такое, чтобы полноценно выразить всё, что внутри, но он старается. Целует, касается, шепчет комплименты и глупости и слышит точно такие же в ответ. Если бы была возможность стать одним целым — он бы согласился. Буквально, вне всяких метафор. Навсегда.       — Санни, — шепчет Уён, целуя невесомо от места, где нежные веснушек созвездия, до родинки на щеке. — Что бы ни произошло, не оставляй меня. Пожалуйста.       — Хей, mi amor, — Сан ведёт кончиками пальцев по упругой коже и понимает, что в уголках чужих глаз мокро. — Что на тебя нашло?       — Я… — Уён задыхается, прижимаясь щекой к ладони Сана. Его, должно быть, сильно развезло. — Eres el amor de mi vida.       Сан приподнимается на одном локте. Целует успокаивающе в лоб и мажет подушечкой большого пальца слезу с пушистых ресниц. Уён не в силах с собой совладать. Весь этот долгий, сумбурный день смешался и взорвался у него внутри. Всё равно на всё, лишь бы это никогда не заканчивалось. Лишь бы никогда не приелось, не потеряло вкус и цвет. Лишь бы из года в год даже самая дебильная шутка была всё такой же смешной. Уён мог играть для других, говорить поверхностно, но в душе боялся, что всё может рухнуть.       — Уён, посмотри на меня, — в полумраке комнаты голос Сана звучит бархатно и громко. Уён смаргивает слезинки и слушается. Сан смотрит на него так, как никто в жизни не смотрел. — Если однажды меня заставят выбирать между чем угодно и тобой — я выберу тебя. Это всегда будешь ты. Никто не превзойдёт тебя, никто никогда не будет лучше, чем ты. Te amo más que nada en el mundo, поэтому прошу тебя, выдохни и успокойся. Всё хорошо. Я здесь. И всегда буду.       — Даже если все узнают, что мы сделали? — громко вдыхая, Уён прижимается к щеке Сана носом.       — Крокодилы не умеют разговаривать, — Сан целует его в висок, перебирает успокаивающе волосы. — То, что случилось с Эндрю, известно лишь луизианским болотам. И никто, слышишь, никто никогда не узнает, что мы к этому причастны.

𝖝𝖛

┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅

      Хонджун переместился к барной стойке вместе со своей спутницей — бутылкой хорошего бурбона. В роксе переливается янтарём лёд и на корне языка играет привкус пряностей. Музыканты разогревались, наигрывая ритмичные мелодии и пробуждая внутри желание немного потанцевать. Хонджун постукивал то пальцами по лакированной поверхности стойки, то набивал ритм ногой, прикрыв в удовольствии глаза. Людей в баре становится больше, вокруг бильярдного стола с озадаченным видом ходят девушки и с дивана на них смотрят несколько мужчин, пьющих виски с безсахарной колой. За столиками вновь вырастают цветные бокалы коктейлей, пёстрые наряды приходящих женщин трансформируются в легкие платья и элегантные блейзеры поверх открытых топов и коротких шорт.       Уён написал сообщение, что они останутся дома, но ждут Хонджуна утром, или в обед, или когда он там придёт в себя. Ким отправил тупой смайлик и больше Уён ему не писал. Наверняка был слишком занят тем, что облюбовывал самого лучшего мужчину в своей грешной жизни. Хонджун не осуждал ни в коем разе, даже на пьяную голову. Разве что слегка считал Уёна лицемерным засранцем, но, наверное, у Чона есть на это какие-то свои причины, в которых Хонджун не готов разбираться после всего, что он услышал сегодня об истории знакомства этой парочки. Судьба Эндрю его мало интересовала, но удрать из-под носа копов, когда твой любовник сдал с потрохами — воистину мастерство. Хонджун делает глоток бурбона и старается больше об Уёне не думать сегодня, ему стоит бы заняться чем-то для себя, раз уж его оставили одного, а в его распоряжении — весь этот город и хороший алкоголь.       Официантка опускает локти на стойку и улыбаясь краснотой подкрашенных губ, здоровается с Кимом. Она рыженькая, с нарисованной под глазом родинкой и выраженным западным говором. Хонджун быстро узнал в ней «свою». Через пару бокалов становится известно, что она из Невады и приехала сюда несколько лет назад с парнем, но он бросил её и уехал колесить по стране. Хонджун о своей деятельности тактично промолчал, назвав себя кем-то типа фрилансера. Её ответ устроил, как устроил и заказанный после негрони, и наполовину сочинённая байка о том, какое у Кима было счастливое детство. Да, он врун. Кто его за это осудит? Такие же вруны? Девушке вряд ли стало бы интересно слушать про его странных родителей, про то, как в школе в одном из городов Невады, где они жили несколько лет, его травили одноклассники за узкие глаза, как мать забыла его в торговом центре и он пробыл там до закрытия, про героиновый трип с Уёном или про его книги, наполненные ветренной эстетикой поверхностной любви и беспорядочной жизни. К концу второй композиции, снабжённой саксофоном, Хонджун запомнил, что её зовут Эмили, ей двадцать пять и она отлынивает от работы на глазах у старшего бармена.       — Сегодня выступает кое-кто особенный, — она облизывает призывно губы перед тем, как прильнуть ими к кромке толстого стекла бокала и сделать пару глотков апельсиновой эйфории. Хонджун почти достаточно пьян, чтобы на это вестись. Она симпатичная и забавная, для ночного приключения подходит отлично.       — Почему особенный? — Ким чертит взглядом линию вдоль изгиба тела, подчёркнутого форменной одеждой по фигуре.       — Ребята с кухни говорят, что он поёт в разных барах раз в пару лет, — Эмили разворачивается к сцене и прижимается боком к Хонджуну. Он открыт к этому контакту. Он заморочил ей голову всякими россказнями, которым даже на треть верить не стоило бы, но кого это волнует, когда они оба прекрасно понимают основную цель. — Всегда собирает огромную публику, а потом исчезает, будто и не было. Парни говорят, поёт так, что трясутся поджилки. Вместо работы хочу послушать, остальные и без меня справятся.       — Звучит как городская легенда, — Хонджун улыбается чуть, пропуская сквозь пальцы рыжие длинные волосы, собранные в тугой хвост. Эмили хихикает. — Во сколько ты заканчиваешь?       — За ещё один негрони закончу, когда пожелаешь, — Эмили поглаживает себя вдоль галстучка, по очертаниям груди. Хонджун вспоминает, есть ли у него с собой всё необходимое для этого рандеву.       Бармен мешает ей негрони, Хонджун продолжает на ходу сочинять истории, которых никогда не было, или были, но не с ним. В зале оживляется публика, поднимается гомон и шары слоновой кости шумят по зелёному сукну, подбадриваемые звоном девчачьего смеха и стаканов с виски-колой. Совсем не остаётся свободного места, лишь узкие витиеватые лабиринты между гостями, стоящими и сидящими, пьющими и трезвыми, яркими и выдержанно-строгими. Приглушенный свет играет бликами на золоте металлических барабанов, плещется в янтаре виски и очерчивает мягким ореолом округлый профиль Эмили и медь её волос. Хонджун смеётся с её шутки, ловит себя на мысли, что было и правда смешно, что тут он не сыграл. Она начинается казаться милой, а бурбон в бутылке ещё не опустился до половины.       В зале вдруг совсем гаснет свет и оживлённая публика резко замолкает с восторженным вздохом. Басовый проигрыш вместе с игривым пианино подбадривает тихий стук дерева о металл. По периметру лакированного помоста медленно включается подсветка сцены. Свет очерчивает паркет и вереницы проводов аппаратуры, костюмы ближестоящих гостей. Хонджун с хмельной полуулыбкой следит за происходящим, подмечая, что Эмили постукивает в ритм пальчиками, заведя руку ему за спину, имитируя объятие. В полумраке виден силуэт у микрофона, но смазанность образа даже не даёт понять, мужчина это или женщина. Ким лишь покачивает пальцем в такт музыке, но…       Выдох в микрофон.       Вспышка узкого луча прожектора.       Голос страстный, тягучий с лёгкой хрипотцой, как подстывшая солёная карамель, доносится до каждого уголка бара, до каждого человека здесь, сразу задевает что-то из тонких струн внутри и оседает там бурлящим ожиданием продолжения.       Хонджун смотрит на сцену и видит того, кому подошло бы слово «великолепие» вместо второго христианского имени. Чёрно-белый образ с игривой блузой и утончённым корсетом, охватывающим цепко и привлекательно тонкий стан, оттенял алый платок, повязанный на стойку микрофона. В этом мужчине довела себя до идеального состояния Грация. Совершенство, подобно касанию языческой Богини красоты, ощущалось в движении розовых губ и плавном танце заключённых в кожу перчаток пальцев, эротично скользящих по стойке.       Ким обманул бы всех в этом баре и самого себя, если бы сказал, что не в восторге. Что мурашки не бегут по разогретой коже щипками холодка, когда под скрипучий вой саксофона голос мужчины звучит сладким фальцетом и на высокой ноте пианино спадает на октаву, проникая своим тембром в вены, растекаясь там сплошной музыкой, ритмами барабанов и басов. Хонджун даже отставляет свой виски, стараясь держать фокус исключительно на исполнителе, пленившим публику с первой строчки. Или своим внешним видом? Или всем вместе? Как бы то ни было, оторвать взгляд от него было невозможно, даже перестали играть в бильярд, словно опьянённые, загипнотизированные изгибами тонких запястий, вихрами чёрных кудрей, чарующим голосом и взглядом таким острым и проникающим глубоко под рёбра, туда где живёт душа.       — Ты была права, Рыжик, — хрипит он официантке на ухо. — Это правда кто-то особенный.       — Ты правда так думаешь? — на её губах застывает улыбка, но в свете софитов видно, как у девушки меняется выражение лица после того, как она посмотрела на Хонджуна. Словно весь её заигрывающий запал заземлился.       Хонджун чертит взглядом кривую от острых носов лакированных туфель до почти прямого угла профиля красивого лица, когда певец встаёт вполоборота, набирая высокую ноту. Хонджун не уверен, что ему доводилось видеть кого-то настолько же равноценно прекрасного. Сан был красивым, Уён был великолепен, сам Хонджун никогда не страдал от проблем собственного восприятия и чем старше становился, тем сильнее убеждался, что он чертовски хорош. Но… Это само совершенство.       Пианист проигрывает последние ноты и в зале образуется тишина. Не тишина как на кладбище, не тишина как во время театрального выступления, а как глубокий вдох после дождя, как замирание сердца перед попыткой чихнуть, как момент, которого ждёшь бесконечно долго и не смеешь даже моргать, чтобы случайно не провоцировать Судьбу. Вот такой он. Вот так он влияет на людей вокруг.       — Bonjour, дражайшая публика! — прозвучало низко в микрофон, и Хонджун прикусил щёку от неожиданности. Французский, умело вплетённый в речь, на секунду отобрал у Кима связь с реальностью. — Велением Судьбы моя чудесная персона сегодня развлекает вас. Для вновьприбывших и непросветленных сообщаю: зовут меня Сонхва, но вы можете купить мне «Мартини-драй» и хорошо провести время.       В зале поднимается гомон из смеха, лица озарились улыбками. Хонджун смотрит лишь на сцену. Мужчина придерживает микрофон рукой и улыбается привлекательной асимметрией, напоминая не то самое милое создание из всевозможных в этом мире, не то ключевого персонажа истории, который окажется инициатором худшей из идей. Энергия этого человека Хонджуна пленяет с той самой секунды, как он появился в свете приглушённых прожекторов, как зазвучал его голос.       — Не будем долго тянуть, согласны? — Сонхва одаривает публику почти-голливудской улыбкой, и та отзывается одобрением.       Гитарная струна звучит ярко и сочно, следом ударник подхватывает расслабленный, но чёткий ритм. Эмили рядом дует губы и тянет свой апельсиновый приторный коктейль, а Хонджун вдруг утратил к ней всякий интерес. Не то чтобы интерес изначально был, было лишь абсолютно скотское желание «быстро и без обязательств», но планы на ночь резко сместили фокус. Он не простит себе, если не купит этому красавцу мартини. Сколько угодно мартини, если в итоге он устроит ему приватный концерт.       Глотнув последние капли виски со дна стакана, Хонджун предлагает своей знакомой пройти ближе к сцене. Из своего корыстного интереса, но бросить девушку вот так просто даже для него чересчур. Эмили соглашается, её губы вновь растягиваются в улыбке и она почти искренняя. Пробираясь по лабиринтам человеческих горячих тел, Хонджун оказывается достаточно близко, чтобы быть обласканными лучами сценических софитов и попасть в сияние Божества. На этот раз зал не будоражится в молчаливом ожидании, люди двигаются, люди ловят одну волну, поддаются ударным ритмам, трогают себя медленно и плавно, скользящими движениями вдоль тела, забываясь в тягучем голосе Сонхва. Певец ходит по сцене с микрофоном, ведя его по ровной траектории, словно партнёра по горячему танго. Страстно. С чувством. Проникаясь каждым словом своей песни.       Вихры чёрных кудрей липнут к смуглой коже щёк, ресницы трепещут, Сонхва сводит брови к ровной переносице, отдаваясь припеву целиком и полностью. Хонджун сглатывает образовавшуюся во рту сухость. Ким готов дать руку на отсечение, чтобы доказать правоту, но ради Сонхва стоило бы начать не одну войну. Троя отделалась бы лёгким испугом. Ради этого человека хватило бы безумия и амбиций посягнуть на добрую половину мира, лишь бы припасть к нему в почтительном поклоне и дождаться снисхождения. Среди творческих людей иногда были невероятные; люди, что способны одним своим присутствием менять атмосферу, создавать её, быть центром всех вселенных, привлекать к себе всеобщее внимание и не отпускать его до самого конца. Это магический талант. Они мистические и загадочные. Они — ткачи судеб, разрушители жизней, божественное откровение. Кажется, Хонджуну явилось таковое этой ночью.       Несмотря на все его скептические настрои относительно религий, сидящий на пианино Сонхва казался чем-то свыше божественного. Нет, не казался. Он был. Свет падает только на него. На его стройную фигуру, скрещенные длинные ноги, на прекрасный профиль. Сонхва поёт ритмично и сексуально, его голос приятно хрипит, как от лёгкой простуды, как после пары сигарет. Эмили всё ещё рядом, она пританцовывает, покачивая мощными бёдрами и чуть задевая ими Хонджуна. Он же неподвижен, стоит прикусив губу. Забывает дышать, моргать, боится упустить что-то важное. Давно забытая дрожь прокатывается по всему телу, тревожит по нарастающей, и Сонхва достаточно стянуть зубами перчатку и показать тонкие длинные пальцы, как вся воодушевлённая тревога внутри Хонджуна взрывается и перерождается, как сверхновая, в полностью оправданное возбуждение.       Сонхва закидывает нога на ногу, льнёт к микрофону близко и горячо, косо смотря в зал, словно каждому в глаза. Он ведёт пальцами вдоль шеи, очерчивая проступившие вены, кадык, замирает подушечками на пуговках блузки. Хонджуну уже трудно дышать. Думать. Заземляться. Принимать реальность, в которой самый красивый человек в его жизни растягивает слова в эротичной песне, сидя на пианино и трогая себя невесомо ладонью. В мире Хонджуна происходит революция, подменяя все известные ему жизненные постулаты, а именно: это он охотник, а не очарованная добыча.       Контрольным выстрелом в голову становится походка «от бедра» от пианино к краю сцены на другой песне. Хонджун уже не улавливает, какая это по счёту. Он не хуже других знает про обольстительность, про смешную «любовь с первого взгляда», но то, что бурлит в нём, смотря на Сонхва, он бы описал как претензию на лёгкую одержимость. Это было желание, которое он не может абсолютно точно сформулировать. В нём мешается нужда быть замеченным, просто привлечь внимание, но наряду стоит не совсем Киму знакомое чувство, сродни тому, что он переживал в стенах католических храмов, но стопроцентно на него не похожее. Новый микс, который Хонджун надеется распробовать в тончайших деталях, лишь бы ему выпала такая смелая возможность…       Сонхва садится на край сцены. Его руки больше не скованы перчатками. Волосы прилипли к влажному лицу, но аккуратным движением он убирает их назад, и Хонджуну кажется, что именно сейчас, в это короткое мгновение, Сонхва смотрит ему в глаза, растягивая меж розовых губ строчку «Burbon In Your Eyes». В ходе выступления публика активно меняла положение, поэтому Хонджун и Эмили оказались почти впритык к сцене, к тому месту, куда приземлился певец. Это выдавало Хонджуна с потрохами. Вся его жалкая душонка у Сонхва перед носом, вот такая маленькая и грешная, желающая прикоснуться к чему-то, чего он не понимает, но жаждет понять.       На грани полу-стона или полу-вздоха он поёт припев. Это безумие, блять, настоящее, думает Хонджун, закусывая нижнюю губу почти до крови. Эмили проталкивается ещё ближе, и Сонхва, распеваясь, касается ладонью её нежного лица. Ведёт костяшками пальцев, улыбаясь ей. Хонджун чувствует укол под рёбрами. Дело не в Эмили, то есть. То есть дела вообще не должно быть, он даже не знаком с Сонхва, он видит его впервые в жизни, у него нет никаких прав, но прикосновение к девчонке электрическим импульсом проносится под кожей и вызывает микроприступ совершенно неадекватной ревности. Всё это похоже на ненормальный сон, безумие, почти как у Лавкрафта. Только перед Хонджуном совсем не древнее хтоническое зло, а небесное нисхождение, в своей ангельское красоте таящее дьявольскую харизму.       Эмили возвращается вся красная до кончиков ушей. Хонджун сжимает кулаки и кусает себя больнее. Этот акт селфхарма невозможно больше выносить. Сонхва возвращается на сцену и с резвой походкой продолжает петь, раскачивается с микрофоном, танцует и крутится в ритме жаркого джаза. Он, чёрт возьми, великолепен.       У героев должны быть пороки.       Хонджун, кажется, наконец-то нашёл свой.       Пианист наигрывает расслабляющую мелодию, когда Сонхва общается с басистом и в зале восстанавливается прежняя обстановка. Люди расходятся за столы, шары слоновой кости вновь катают зелёное сукно и в бокалах обновляется выпивка. У Хонджуна очень варварски забирают Эмили. Старший бармен грозится ей штрафом и прочими проблемами, если она не продолжит работать. Рыжик делает щенячьи глазки, прощаясь с Хонджуном, просит подождать её до конца смены и говорит что-то ещё, но к концу беглого монолога Ким её больше не слушает. Задней мыслью Хонджун думает, что поступает как скотина. Возможно, он этой же мыслью был с этим абсолютно согласен. Вероятно, даже не собирался себя как-то оправдывать. В этом мире невинна и чиста лишь так называемая Божья матерь, всем остальным уготовано тлеть в пороке и нести бренность грешного бытия без надежды на спасение. Хонджун никогда не надеялся на такие банальности, но если уж у его души и было спасение, то оно стояло на сцене в мягком свете прожектора.       Сонхва спускается со сцены в зал и Ким не упускает этой возможности. Приближение к этому человеку ощущается на периферии всех известных Хонджуну ощущений. У него подрагивают пальцы, но не от волнения, а от предвкушения. Неужели Сонхва очаровал в этом зале всех так же, как это случилось с Хонджуном?       — Кажется, у тебя была подруга, — первым говорит Сонхва, и у Кима земля выходит из-под ног. В его словах ощущается легчайший, как сатин, французский акцент. Глухая буква «р» звучит церковными колоколами у Хонджуна в голове ещё добрые несколько секунд.       — Её вернули к исполнению обязанностей, — рассматривая Сонхва вблизи, бормочет Ким в ответ. — Мартини и «хорошо провести время» в силе?       Сонхва смеряет Хонджуна взглядом, улыбается почти хищно и облизывая розовые губы. Он согласно качает головой. У Кима всё клокочет внутри, перегревается забытым на плите чайником. Аура вокруг Сонхва, сам он во плоти, его голос, акцент, взгляд и широкий спектр улыбок — доводило бы до ручки, не будь в Киме алкоголя и веры, что ему подвластно всё в этом мире.       — С двумя оливками. И хорошей историей.       — Насколько хорошей?       — Чтобы я запомнил её на всю жизнь.       В баре становится просторнее. Люди продолжают танцевать под скрипучий саксофон, пары забываются в горячих поцелуях у бильярдного стола и кола покидает их бокалы, оставляя лишь пряную креплёную составляющую. На часах уже вроде за полночь, бармен устало трёт роксы и шипит на двух официанток, затупивших у двери в подсобку. На улице уже поутихла толпа, в открытую дверь проникает цепкими лапками прохладный весенний воздух и уже приевшийся цветочный запах. Всё веселье растеклось бурбоном по венам города, но словно поутихло, как вечеринка после того, как все уходят спать и только избранные остаются на кухне решать глобальные проблемы человечества и рассуждать на тему сложных философских течений, которые по трезвости ни за что бы не разобрали. Сонхва, очевидно, был в числе тех, кто накидывал вопросов для размышлений.       А ещё он абсолютно великолепен.       Розовые губы смыкаются на тонком металле шпажки и зелёная оливка исчезает у него во рту. Хонджун старается не пялиться, но он пялится. Он рассматривает, трогает глазами каждый сантиметр Сонхва, каждое движение впитывает в себя, запоминает со скрупулёзностью художника-академика, набрасывающего анатомически точный динамичный эскиз. То, как Сонхва заправляет прядь за ухо, как вращает тонкими запястьями в разговоре, как его пальцы скользят по тонкому стеклу мартинки, размазывая холодный конденсат, как дрожит кадык во время питья, — Хонджун хочет запомнить всё. Он уже порядком пьян, но он готов пожертвовать доброй частью воспоминаний этого вечера, лишь бы он остался там навсегда. Ким не имел патологий вроде «быстро влюбляется», он в принципе от такого был далёк, в случае Сонхва он скорее очарован и загнан добровольно в угол, откуда не хотел бы выбираться, он готов пробыть сколько угодно времени в поле зрения этого человека, даже если за ангельским лицом скрывается та самая пугающая лавкрафтовская хтонь.       — …и он-таки прыгнул с этой тарзанкой! — с усмешкой рассказывает Ким, обводя пальцем ободок своего рокса, где уже давно тупо тает лёд.       — И как это было? — Сонхва слушает с интересом, смотрит Хонджуну в глаза, и всё в нём отчётливо даёт понять: он правда здесь, реальный и вполне себе искренний.       — Я не уверен, но возможно, его крик слышали в Корее, — смеётся Хонджун. — А потом как и обещал: купил всем кофе. Размера «М», с топингами и этими крошечными зефирками.       — И вы вот так просто взяли кофе? А как же психологическая помощь? — Сонхва улыбается, Хонджун уже понял, что одна из тех улыбок, которые предшествуют шутке.       — В эпоху непросветлённой молодёжи мы решили, что лучшим решением будет надраться вечером и сгладить пережитый стресс, — он разводит руками, а Сонхва прыскает со смеху и чуть налегает на стол. — Хоть один психолог скажет тебе, что нужно забить косяк и откиснуть?       — И за чей это было счёт?       — За его конечно, — Ким фыркает, и Сонхва прикусывает нижнюю губу, сдерживая смех. — Чей стресс, того и бабки.       Сонхва откидывается на спинку стула и смеётся. Его смех… Ох, Боже. Как ещё способен звучать Сонхва? Хонджуну это не даёт покоя. С Сонхва интересно общаться, с Сонхва абсолютно комфортно находиться в одном пространстве, пить и шутить. Он обаятельный и прекрасный. Вся его сценическая экспрессия имела честь сместиться и показать другую его сторону. Белую, в противовес абсолютно чёрному и мистическому, тому, как он смотрел каждому в душу и своим голосом выкорчёвывал эмоции. После нескольких мартини он расслабился, пусть и не был сильно напряжён ранее. Хонджун даже не заметил, что они обошли формальные вопросы и сразу начали говорить обо всякой ерунде. Наверняка будь он абсолютно трезв, похерил бы эту беседу с первых строк. Бурбон здорово развязал язык и освободил разум.       — Чем ты занимаешься? — Сонхва подпирает щёку рукой, и Хонджун только сейчас замечает, что на мизинце он носит тонкое колечко. Золотое.       — Я писатель. Путешествую по стране, собираю материал, создаю. Выручки с продаж хватает на довольно комфортную жизнь.       — Вау, — Сонхва почти мурчит. Хонджун прикусывает щёку, удерживая импульсы внутри. Его распирает желание хотя бы что-то сделать, но они просто болтают, и Сонхва, кажется, совсем не специально дёргает за все ниточки, провоцируя Хонджуна на себя, как голодного пса куском мяса. — Так мы с тобой своего рода коллеги, mon cher. И что же ты хочешь написать после Нового Орлеана?       Хонджун облизывает губы и подаётся вперёд, укладывая локти на стол. Он рассказывает вкратце идею, делает пару лирических отступлений, улавливая весь спектр улыбок, чувствуя на себе пристальный взгляд. Историческая составляющая будущей книги Сонхва забавляет, он отпускает несколько комментариев, даже подсказывает Хонджуну пару мест, куда стоит сходить для ознакомления с временами французской колонизации.       — Так, говоришь, твой герой падёт жертвой femme fatale? — убирая прядку за ухо, спрашивает Сонхва. Да, определённо, один герой уже падает.       — Я представляю её… Нейтральной. Она нечто среднее между чёрным и белым, днём и ночью, идеальная в несовершенстве, понимаешь, к чему я? — Хонджун активно жестикулирует и ему нравится, что Сонхва за ним следит так же, как и он за ним. Это абсолютно взаимно. И это Хонджуна заставляет дрожать поджилками ещё сильнее.       — Она как праведная грешница? — его голос звучит глубоко и томно. Хонджун фокусируется на разговоре, но обводит воображаемой линией контур розовых губ. Они на вкус как красный вермут, ангостура, сухой джин.       — Да, — кивает в согласии. — Симбиоз Марии и Евы. В вольной интерпретации.       Сонхва облизывает губы в который раз. Он скрещивает длинные пальцы в замок и кладёт их на колено. Его взгляд глубокий, в приглушенном освещении карие глаза кажутся чёрными, тени на лице дьявольски сражаются за владение этой красотой, оттеняют длину ресниц, остроту скул и высокую переносицу. Писали ли с него картины? Сколько людей сходили с ума после встречи с ним? Были ли у него одержимые поклонники? Лёгкость в общении подкупала, и Хонджун был готов довериться, как наивный ветреный дурак. Сонхва совмещал в себе простоту добродушного ангела и некую манипулятивную жилку, которую невозможно ухватить.       — Ты веришь в Бога, mon cher? — Сонхва щупает Хонджуна взглядом, но не в сексуально-эстетическом плане, он словно хирург, которому следует найти место, где вскрывать. — В концепцию теологического детерминизма, если формулировка вопроса тебя смущает.       — Не смущает, хотя так звучит… серьёзнее, — Хонджуна это застаёт врасплох, а ещё неожиданно ошеломляет наступившая почти-трезвость, сопровождаемая лишь неприятным недугом в виде плывущего зрения и слабости в ногах. — Мне нравится идея, что существует нечто большее, чем мы. Нравится, как знаешь, комиксы про супергероев, Гарри Поттер или типа того. Я воспитывался двумя законченными реалистами, вдолбившими в меня радикальный агностицизм, если вообще можно так говорить. Вопреки писательским законам, я не читал Библию.       — Христианский Бог как молодой случайный родитель, не думаешь?       — Плохо справляется со своими обязанностями?       — Не нагулялся, — Сонхва крутит в пальцах металлическую шпажку из пустого бокала. — Обвиняет своих детей в испорченной судьбе и на заре творения сбегает. Мне не нужны теории вероятностей, чтобы сказать наверняка: у тебя таких знакомых, брошенных отцом, десятки в каждом городе. А мы, выходит, так и бродим, неприкаянные, как слепые котята.       — Мне достаточно моих бедовых родителей, чтобы думать ещё об одном непутёвом папаше, — Хонджун смеётся. — Религия — инструмент, а не абсолютно верное решение. Тем более в наше время.       — А что, по-твоему, верно, mon cher?       — Я… — Хонджун моргает пару раз, задумываясь. Он не думал, что всё это зайдёт так далеко. Он просто хотел хорошо провести ночь. В итоге он на метафорической кухне с открытым окном сидит за столом, подпирает голову рукой и на грани того, чтобы говорить не только об абьюзивном Боге, но и о смерти, о любви, о фундаментальной свободе.       — Как там было? «Получая ответы, извращаем их суть»? — взгляд Сонхва режет как лезвие. Хонджун покрывается мурашками, холод бежит по спине. Сонхва видит его насквозь, он как будто у него на ладони, как тогда у сцены. Вся его душонка вывернута изнанкой, и Сонхва не составляет труда залезать туда и тыкать бесцеремонно своими тонкими пальцами в синапсы бессмертной нематериальной субстанции.       — Где ты это услышал? — у Хонджуна предательски хрипит голос, он чувствует напряжение.       — Сегодня в храме, — Сонхва обводит точёный подбородок пальцами, это действует как гипноз. — Мне показалось это интересным.       — Ты был там?.. Где ты прятался? — Хонджун выдыхает звучно и улыбается, показывая зубы. — Я не мог упустить из виду такого мужчину.       — Мне показалось, ты был крайне увлечён женщиной, — парирует Сонхва, налегая на стол и приближаясь к лицу Хонджуна, один в один копирует его позу. — Её холодный взор тебя очаровал.       — Это ты толкнул меня.       — Аccidentellement.       Их лица разделяет несколько сантиметров материи и густого запаха красного вермута. Померанские апельсины официально символы этой ночи для Хонджуна. В глазах Сонхва непроглядная тьма, его губы изгибаются в косой улыбке, и Хонджуну плевать на понимание события, ему бы попробовать…       — Прогуляемся в одно место?       — Только не говори мне, что поведёшь в церковь, — отшучивается Ким. — Я израсходовал свои бесплатные минуты прибывания на святой земле. Начну шипеть и покрываться чумными язвами.       — К чему тебе эти немые Боги, — томно бормочет Сонхва, завораживая своим голосом, как певчая сирена беспечного моряка. — Что если я могу показать тебе что-то поубедительнее?       — Ты так предлагаешь нам… — Хонджун быстро указывает пальцем сначала на себя, потом на Сонхва. Намёк не то чтобы очевидный, он прозрачен как отполированное барное стекло.       — Я могу ответить на всё, что захочешь, — почти шепчет Сонхва, сокращая между ними расстояние, и Хонджун задерживает дыхание, с болью выдерживая трепещущий спазм внизу живота. Пальцы Сонхва скользят по линии челюсти, и Хонджуна от касания ведёт, руки вздрагивают. — Хочешь заглянуть, что там у мироздания под одеждой, mon cher?       Кто Хонджун такой, чтобы отказываться?

𝕰𝖗𝖟𝖚𝖑𝖎𝖊

┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅

      Всё кажется странным сном.       Хонджуна развозит от поездки в душном такси и от руки Сонхва у него на бедре, скользящей ниже, ближе к паху, сжимающей еле ощутимо сочную мякоть. Аристократический профиль Сонхва освещают проезжающие мимо машины, сам он задумчиво смотрит в окно и сводит Хонджуна с ума. Ким, кажется, не сильно против, но всё перекипевшее и взрывающееся внутри вулканом уже так натянуло ему нервы, что было трудно дышать. Он не совсем привык быть с этой стороны, но поддаваться Сонхва казалось само собой разумеющимся. От тесной близости в маленькой машинке, Хонджун чувствует, как пахнет его спутник: роскошными свежими цветами, дорогой сладостью с чувственными нотками чего-то восточного. Это женские духи, Ким в этом уверен. Тонкое золото на пальце имело гравировку, воистину профессиональная работа. Ручная, несомненно, стоящая целое состояние. Это была стрела, пробивающая сердце. Какая милая банальность, в Сонхва даже такие сентиментальные вещи восхищают. А ещё у него сильные руки, и игривое, какое-то доминантное тисканье хонджунова бедра ясно давало понять, что этот мужчина не такой хрупкий, каким кажется из-за своей утончённости.       Кое-чем оказывается квартира Сонхва в Биенвиль Басин, совсем не далеко от кладбища Сент Луис и небезызвестного полицейского участка. Слишком много совпадений за один день, думалось Хонджнуну, пока он идёт по каменной дорожке следом за Сонхва к белой двери апартаментов. Дом смело можно назвать новым: выстроен из красного кирпича, прямоугольничек к прямоугольничку. С кованых балконов свисают длинными лианами цветочные гирлянды и праздничные разноцветные бусы: красные, жёлтые, синие, белые искусственные жемчуга. Вокруг мягко горящих фонарей роятся мошки, в зелёной девственной листве весенних деревьев гуляет ветер, в окнах жилых квартир не горит свет. В воздухе слабо пахнет скошенной травой с задних дворов, горячим асфальтом, цветами, духами Сонхва. Хонджун подсознательно был уверен, что Сонхва не привезёт его в загашенный притон, такой человек не мог жить в грязи. Его манеры, искусство держаться, аккуратность и изысканность в каждом движении говорили сами за себя. Он аристократ французских королевских кровей, один из божественных посланников в этот грешный мир (или же воплощение самого Сатаны?).       — Прежде чем мы переступим порог, — Сонхва оборачивается к нему на крыльце. Смотрит сверху вниз, словно скользя шёлком по аккуратному изгибу бедра. — Я должен задать тебе вопрос.       — Ты самый сложный любовник из всех, что у меня были.       — Это имидж.       — Я здоров и абсолютно точно не намерен сделать с тобой что-то из ряда вон…       — А если я сделаю с тобой что-то из ряда вон? — Сонхва прикусывает губу. Это красиво. Он может сделать с Хонджуном что угодно: отыметь до трясущихся коленок, отшлёпать ремнём, связать и довести до слёз и мультиоргазма. Видит Бог, Ким вообще на всё готов, лишь бы это был именно этот человек.       — Только не показывай мне свои детские фотки. Честно, я этого не переживу, — отшучивается Хонджун. Но в этом есть доля правды. С ним уже такое случалось.       — Так хотелось, — жалобно вздыхает Сонхва, но подходит ближе и это дьявольски опасно и притягательно. Он смотрит в глаза и кожу щиплет внутреннее напряжение. Хонджун себе когда-то пытался представить взгляд, который сдирает бренную оболочку и оголяет все чувствительные нервы, тонкости души, забирается нырком в балансирующий хрупкий внутренний мир, но ему не удалось. Смотря Сонхва в глаза, он понял, как это.       — Так что, Ваше Высочество, мы разыграем эту партию? — Хонджун намеренно выдыхает горячий воздух в губы Сонхва. Пушистые ресницы дрожат.       — Игра стоит свеч, — усмехается Сонхва.       — Не сомневаюсь, — Хонджун приподнимается чуть на носочках и касается приоткрытых розовых губ.       Хонджун не боялся ни Бога, ни чёрта. Где проходила та тонкая грань между смелостью и беспечной глупостью, известно не было. Мир слишком сложен и одновременно прост, чтобы определять себя рамками, но если бы ему задали вопрос: что бы ты назвал своим моментом Х? Он бы не думая назвал поцелуй с Сонхва на крыльце апартаментов из красного кирпича в Биенвиль Басин в двух шагах от Ибервиль-стрит. Острый кончик языка Сонхва толкается Хонджуну в рот, разводя податливые тонкие губы, пропитавшиеся пряным бурбоном. Широкая ладонь на талии стягивает приятно хлопок одежды, отпечатывается нежным теплом на коже. Хонджун осторожно сводит пальчики на затылке Сонхва, путаясь в вихрах чёрных локонов. Миру стоит отдать должное за гравитацию и неустойчивость двух сплетённых тел. Кованные перила больно врезаются Хонджуну в поясницу, но он терпит укол боли, обсасывая скользкий язык Сонхва и постепенно теряя связь с этой реальностью. Внутри всё горит, как от перцовой водки, от «опасного» рома, о котором говорил Уён. Вся романтическая сопливая чушь из бульварных романов, эпопеи о любви показались такой хренью, по сравнению с Сонхва. Может быть, вся жизнь Хонджуна была ему дана только для того, чтобы случился этот момент? Чтобы этот джазовый демон эротично расселся на пианино и порушил Хонджуну нейронные связи, фокусируя всё в нём на себе? Другой Хонджун, тот, что иногда пользуется рациональным и объективным взглядом на вещи, сказал бы, что это всё херь собачья, что ненормально и нездорово, но настоящий Хонджун стонет Сонхва в рот низким жалостливым голоском, прогибается в пояснице и трётся об упругое бедро.       — Медленно, mon cher, — шепчет Сонхва не открывая глаз, не отходя ни на йоту, вжимая стройное тело в кованое железо и сминая худощавые бока горячими ладонями. — Боги не терпят спешки, понимаешь?       — У меня сейчас сердце остановится, — хрипло бормочет Хонджун, ловя губами чужое горячее дыхание.       — Я буду с ним обходителен, — снова мурчит. Это лучший звук из всех когда-либо Хонджуном услышанных.       В квартире Сонхва пахнет сладко и невесомо. Переступая порог в неизвестную темноту, тело тотчас охватывает некое неизвестное чувство. Как вихры лепестков сакуры в апреле, как мельчайшие капельки воды из лазурных брызг водопада, как нежное напутствие мамы, сосредоточенное в лёгком поцелуе в лоб. Это незнакомый Хонджуну комфорт и умиротворение. С Сонхва даже обыкновенное возбуждение было другим. Это не давило в тисках, это оттягивало момент. Как съесть самую вкусную кремовую часть бисквитного пирожного, как спрятать лучшие конфеты на потом и думать о них каждую свободную секунду. Сонхва целовал Хонджуна на крыльце так же рьяно, как и Ким, но его выдающееся самообладание воистину заслуживает оваций. Контроль, который он имеет в первую очередь над собой, а потом над другим — верх мастерства. Если уж он дёргает за ниточки, то не как кукловод, а как творец судеб, подобный одной из неподвластных олимпийским богам сестёр, сплетающих тончайшие сосуды человеческих жизней и предопределяющих их бытие, случайность решений и смерть. Всё это настолько хороший сон, что Хонджуну хочется остаться здесь навечно. Добровольно заточить себя в нём, отдаться закольцованности какой-нибудь Сансары, исход которой будет всегда лишь один.       Вода стекает по загривку прохладными дорожками, освежая кожу. После душа легче дышать, пьяное помутнение вроде бы ушло, но «эффект Сонхва» здорово подменяет его. Хонджун прогуливается по широкому коридору второго этажа апартаментов в одном белье, шлёпает босыми ногами по начищенному паркету и с неподдельным интересом рассматривает минималистичные картины вдоль стен, нетронутую старую лепнину над окном и прикусывает щёку, застывая на мгновение у приоткрытой двери в спальню.       На белом трюмо огоньки чайных свечей переливаются в изгибах тяжёлого хрусталя, из которого выполнена высокая ваза. Живые пионы клонят пышные головы чуть вниз, сладкий запах заполнил собой комнату вперемешку с дорогим парфюмом Сонхва. Им пропахло всё здесь. Рядом с вазой в небольшой бутылке была заперта модель корабля, подвешенного на тонких ниточках-тросах. Из украшенной бархатом шкатулки выглядывал перламутр жемчуга, витиеватые серебряные цепочки, золотые кольца и серьги-гвоздики с алмазной крошкой. Всё это дорого. Всё это украшательство не было напускной роскошью, а являлось изысканным богатством. Помимо прочего на одной из полочек Хонджун замечает вазочку со сладостями. Там и дорогие конфеты, упакованные в золотые обёртки, и цельный миндаль мешается с макадамией, и маленькие плитки бельгийского шоколада со странными вкусами вроде лимонной цедры, чили и морской соли лежат поверх общей массы, так и умоляя их попробовать. Хонджун угощается шоколадкой с перцем, жгучесть чили колет ему язык, но приятная сладость молочного шоколада успокаивает. Чайные свечи приятно источают запах плавленого воска, тянутся дорожкой по белой столешнице и словно башни охраняют стеной флаконы духов. Дорогие бренды, лимитированные коллекции ароматов, которые есть у пары десятков человек на континенте, а может — во всём мире. В ванной Хонджун обнаружил коробочку с различным мылом ручной работы, таким даже не хочется пользоваться. В квартире Сонхва не было вещей, которые стоило бы занести пренебрежительно в список «обычного». Всё самое лучшее сосредоточилось здесь, в этой двухэтажной квартире в доме из красного кирпича. Пушистый мягкий ковёр, постельное бельё из шёлка пудрового цвета, гора подушек, виниловые тиснёные обои, проигрыватель и коллекция пластинок, вазы со свежими цветами — элитная роскошь, вовсе не кричащая о том, что владелец этого места какая-то безвкусная сорока, а чёртов эстет и любитель своего комфорта.       С ровных широких плеч Сонхва струится шёлковый халат, повязанный небрежно на талии. С его убранных назад волос стекает вода. Глубокий вырез открывает обзор на разлёт ключиц, соблазнительную выемку между ними, плоскую грудь. Его медовая кожа блестит от влаги. Ладонь скользит по подтянутому животу, и Хонджун задерживает дыхание, прикрывая на мгновение глаза. Свыкнуться, принять, прочувствовать каждым нервом в теле. Сонхва прижимается грудью к его острым лопаткам, вода с его волос падает Хонджуну на плечи. От него пахнет душистым мылом и шампунем, которым Ким воспользовался тоже. Хонджун заземляется, прижимая подушечки пальцев к краю белой столешницы, усыпанной лепестками цветов, украшениями, горящими и потухшими чайными свечами. Несмотря на романтическую обстановку, Хонджун не чувствует себя «как на свидании».       Это таинство.       — Ты красивый, — низкий голос Сонхва пробирает мурашками. Он у самого уха, внезапно предательски покрасневшего от комплимента. Его горячая ладонь на животе словно ждёт команды или разрешения. — Посмотри, mon cher.       И Хонджун смотрит. В отражение. Его самого, словно одновременно расслабленного и взвинченного. На Сонхва, склонившегося чуть ближе к округлости плеча. Его тёмные глаза смотрят вперёд, сквозь зеркало, в суть Хонджуна и дальше него. Этот человек невозможен. В отражении Сонхва двигается, касается губами родинки на шее, поднимается выше к острому углу челюсти, устраивает вторую руку у Кима на боку. На его пальце золотое кольцо с сердцем, что пронзает стрела. На шелковых подушках тонкими нитями вышито нечто подобное, более мудрёное и витиеватое. Там, в зеркале, отражение широкой полки над кроватью, где из курильницы тянется шалфеевый шлейф, невысокая статуэтка раскинувшей руки Марии словно наблюдает с фарфорового постамента, бархатные мешочки для карт таро ютятся смущённой кучкой, не сразу цепляя взгляд. Там, среди лепестков и свечей, розовый кварц и налитый кровью огранённый рубин. Тут, на скуле Хонджуна, дыхание Сонхва, и его сокрушающая аура почти касается каждого участка кожи.       — Мне гадали сегодня, — ведя пальцами по проступающим под медовой кожей венам на руках Сонхва, Хонджун пристально смотрит на него через отражение.       — И что же сказали карты?       — Что я могу потерять себя, если свяжусь с Дьяволом, — он кладёт ладонь поверх ладони Сонхва. Она кажется такой маленькой по сравнению с ним.       — Мы ищем ответы и теряем что-то по дороге, — напоминает ему Сонхва, перебирая пальцами у Кима на боку. Как по клавишам. Как в том эротичном движении, которое он делал со стойкой микрофона на сцене. — Не все Боги молчат, mon cher.       — Что там у мироздания под одеждой? — с ухмылкой спрашивает Хонджун, смотря на Сонхва через плечо.       — Я покажу.       Рука Сонхва скользит вниз, по чувствительные тазовым косточкам. Хонджун хватает губами воздух в мгновение до того, как Сонхва целует его. Острый язык довёл бы Хонджуна до исступления, находясь только у него во рту безо всяких других прелюдий, но упасть в грязь лицом в такой сакральный момент — это позор, Хонджун такого себе не простит ни в жизнь. Это похоже на переменный ток, как джазовый распев от томного и сексуального до быстрого и пьянящего, как «Лонг-Айленд».       Совсем не жалко продать душу Дьяволу, если он целуется как Сонхва.       Ноги заплетаются, кожу колет пушистый глубокий ворс ковра. Хонджун поддаётся любому давлению, он как послушный воск, течёт туда, куда Сонхва его склонит, млеет и выгибается там, куда опустятся нежные пальцы. Халат расползается в стороны, показывая прекрасное тело: плоскую грудь, подтянутый живот с зачатками пресса, острые возвышенности тазовых косточек, скошенных к гладкому лобку. Сонхва смотрит на него сверху вниз, одним своим взглядом прибивает к шёлку роскошных простыней, пропахших духами и шалфеем. Вышивки проткнутых сердец грубо тревожат кожу. Сонхва смотрит сверху вниз, упираясь кончиками длинных пальцев в напряжённый хонджунов живот, халат сползает с одного плеча до сгиба локтя. Хонджуну хочется целовать каждый дюйм этого тела, впитывать в себя ощущения, вкус и запах этого человека. Но пока Сонхва на него смотрит, Хонджун чувствует, что не имеет права делать лишних движений. Ему хочется зарычать от возбуждения, но с Сонхва нельзя просто заняться грязным сексом. Ему нужно лишь поклоняться, отдавать дань уважения, терпеть и ждать, когда он снизойдёт до плотского удовлетворения. Хонджун встал бы на колени, да его первым делом прижали к кровати. Хонджун целовал бы подтянутые щиколотки и тёрся щекой о крепкие стройные бёдра, скуля, но кусая губы и послушно выслуживаясь. В нём никогда не было такого желания, он всегда сам по себе, хозяин своей жизни, лёгок и летит туда, куда укажет ветер. Сонхва словно спускал с небес на землю, был бездной, в которую осознанно стоило шагнуть.       Сознание растворяется в горячих прикосновениях рук Сонхва. Оно улетает за пределы материальной оболочки вместе с дымом раскуренных благовоний. Точно ли там был лишь шалфей? Хонджуну всё равно. Если бы Сонхва сказал ему: подпиши тут, я заберу твою душу, Хонджун располосовал бы свою ладонь и не думая оставил подпись. В его жизни было много людей, много партнёров на одну ночь, но никому из них он не хотел молиться, не хотел умолять. В горле собирается вязкий комок желания, вырабатываемого терпения, вены под кожей пульсируют, кровь растекается магмой, раскаляя полые стенки артерий. Всё его тело один сплошной гиперчувствительный нерв. Горячий душ и ароматное мыло расслабили, алкоголь оставался дурманящим осадком на корне языка, густой запах духов и благовоний утешали беспечное сознание, губы Сонхва лишали рассудка.       Пока Хонджун шепчет тонким надрывным голосом «Возьми меня!», с губ Сонхва певчим и тихим звучит некое подобие молитвы на незнакомом языке. Хонджун податливо расставляет ноги, выгибает поясницу, отдаёт всего себя ласкам, несвязно умоляет одними губами довести его до точки взрыва, большего, чем кипения. Хонджун хватает губами воздух в немом возгласе, когда Сонхва заполняет его. Шёлк простыней больше не кажется сладкой заземляющей прохладой, он жжётся так же, как и всё вокруг. Воздух раскаляется нежным электричеством, голос Сонхва звучит у самого уха, он звучит по всей комнате, он звучит у Хонджуна в голове и под кожей. Слова его напоминают стихотворение, заговор, заклинание. Хонджун стонет его имя, сжимая предплечье и выгибаясь в спине. Сонхва нежен, он правда обходителен, но страстен настолько, что из лёгких вылетает последний воздух, что в помутнённом разуме остаётся лишь он сам, никаких вопросов, никаких опасений, пугающее умиротворение и удовольствие. Такого с Хонджуном не было даже под джанками, не было в лучших его снах.       В его хриплом перевозбуждённом голосе звучат слова неясные, размытые, как пар на стекле. В его изящных руках сила, вдавливающая Хонджуна в мягкость матраса, выбивающая из него стоны и мольбы. Хонджун целует Сонхва во влажные губы, содрогаясь всем телом в подступающем оргазме, сжимает любовника в себе и стонет в поцелуй, чувствуя, как Сонхва хорошо. Как этот небожитель наслаждается их близостью, терзая Хонджуна, получает удовольствие от их единения.       Ответ на вопросы мироздания это и есть сам Сонхва, шепчущий слаще и губительнее певчих мифических русалок. Внеземное могущество, сосредоточенное в изысканном сосуде, прекраснее всех чудес на Земле. В его срывающемся голосе звучат отголоски нечеловеческого. У Хонджуна перед глазами пелена из слёз, забытье в оргазме, короткая амнезия: кто он, что с ним, для чего он? Всё его существование сосредоточилось на плавно толкающемся в его разгорячённое тело Сонхва, на ореоле света свечей вокруг его влажной от пота тонкой фигуры, на мороке дыма. Всё это похоже на сон. Пальцы смыкаются на вышивках шёлковых подушек, сознание Хонджуну больше не принадлежит, тело — тоже. Он весь здесь только для Сонхва, кончающего в него с неповторимым выражением лица. Капли пота стекают по вискам, губы пересохшие испускают сладкий стон и сбивчивый шёпот, вновь непонятный, но схожий на глубокую благодарность.       Хонджун нашёл всё, что мог только искать, может быть, даже больше. Хонджун обрёл не виданное ранее умиротворение, магическое удовольствие: физическое и моральное. От нахождения рядом с Сонхва, от его изысканных манер даже в соитии, от его чуткой чувственной натуры. Сонхва воплощение Создателя, смешанного с похотливым суккубом, знающего каждый порок и даже самый мелкий грешок человеческой душонки. Он невинная ангельская обходительность и демоническая страсть, цепляющая все возможные грани.       Сонхва целует Хонджуна в висок. Липкость меж их горячими телами растекается по животам, дыхание неровное, пересохшее. Хонджун дрожащей обессиленной рукой касается влажных смазанных черт прекрасного лица, большим пальцем задевает подушечку нижней розовой губы.       — Mon cher, — говорят его губы. Голос Сонхва хриплый, осевший.       Хонджун вдыхает смесь всех запахов комнаты. Он тянется устало к Сонхва, целует губы, позволяет чужому языку заполнить свой рот, растекается под Сонхва снова. Ким уже не уверен, что всё это происходит с ним. Не уверен, что внезапно наступившее утро не отберёт это наваждение, эту сладкую иллюзию, что первые лучи восходящего солнца не изгонят Дьявола из постели, оставив Хонджуна со смертельным ощущением потери, как после впечатляющего сна, из которого не хочется уходить. Если пробуждение близко, то Хонджуну необходимо запомнить каждый момент, оттянуть это губительное столкновение с реальностью.       От поцелуя с Сонхва в пересохшем рту привкус божественного.

𝖄𝖔𝖚'𝖗𝖊 𝖓𝖊𝖛𝖊𝖗 𝖈𝖔𝖒𝖎𝖓𝖌 𝖇𝖆𝖈𝖐

┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅

Why are you never real?

Sleep Token — The Apparition

      Порой сны слишком хороши, чтобы быть реальностью.       Хонджун просыпается в знакомой обстановке тёмной комнаты с перекатывающимися от сквозняка белыми занавесками. Хлопковые подушки, тяжелое одеяло, помутнение в голове, как после нескольких дней отвязного образа жизни. Он один. На столе его ноутбук, на стуле рядом — его вещи. Ким со стоном боли поднимается, усаживается на кровати и трёт глаза. Что-то кажется сильно неправильным. Внутри него словно терновник, проедающий райский сад, разрастается чувство, отдающее колющим в горло.       Опуская взгляд на прикроватную тумбочку, Хонджун в испуге хватает губами воздух. На краю столика лежит карта таро с рубашкой, где нежный розовый сплетается с золотым и лунные фазы украшают геометрические пересечения. Ким подхватывает её пальцами, смотрит несчётное количество секунд на рубашку, и в голове, спотыкаясь, выстраивается пока неразличимая картинка, полная неясных образов.       Он переворачивает карту.       Скованные цепями любовники. Бафомет. Зияющий над ним пятиконечный сигил. И число XV меж изогнутых дьявольских рогов. Поперёк карты красивым почерком оставлена надпись, будоражащая кровь, короткое французское «Mon cher» белой ручкой.       Хонджуну не приснилось.              Чувство сна, который не хочется покидать, заполнило всё его нутро.

┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅

      Кипарисовые ветви сгибаются переломанными спинами, скрюченными жуткими конечностями, загораживая туристические тропы и сбивая с толку беспечных бродяг. Под ногами хлипкие доски поскрипывают, болото чавкает и булькает. В некоторых местах деревянные ограждения покосились, норовят упасть в зелёную топкую пучину. По стоячей глади мутной воды расходятся разводы, порой показываются неподвижные глаза и вытянутые носы аллигаторов. В воздухе пахнет гнилью и сырой землёй. Уён, пряча руки в широких карманов серой худи, идёт впереди. Его тяжёлые берцы отлипают от сырых досок с чавканьем, гниющее дерево крошится влажными сколами.       Почему Уён пригласил Хонджуна именно сюда для прогулки перед отъездом, для Кима было загадкой. Однако даже в прогулке по болотам можно было найти несколько плюсов. Здесь не было людей, не было излишнего шума городских улиц и посторонних зевак, ненароком слушающих разговоры. Хонджун просто идёт следом за другом, мельком рассматривая однотипный вид заросших стоячих топей. Выкорчеванные Катриной деревья до сих пор торчат кривыми корягами из зелёной воды, на них сидят птицы и чистят перья. Недвижимые глаза крокодилов изредка моргают, реагируя на окружение. Обломки лодок замерли у другого берега, их покрывают тина и птичий помёт, краска корпуса выцвела и пятна бурой ржавчины напоминали всё те же недвижимые глаза аллигаторов.       — Ты так и не рассказал, чем закончилась первая ночь в Новом Орлеане, — Уён с ухмылкой смотрит на друга через плечо.       — Горячим тройничком с двумя большими мальчиками, — врёт Хонджун, кривя губы в усмешке. Это объяснить ему проще, чем то, что было на самом деле. Под диафрагмой до сих пор клубилось страшное чувство пустоты. Он в ту ночь обрёл что-то новое, но и равноценно потерял.       — Заливаешь же.       — Посмотри в мои честные глаза, — шутит Ким, указывая двумя пальцами себе в глаза. — Наутро ходить не мог.       — Храни дальше свои секреты, — смеётся Уён, сворачивая направо, к старому пирсу.       Хонджун отчасти не соврал. У него такое было, но давно и он уже не помнил подробности. Пытаться собрать воедино все воспоминания и чувства, которые были в ту ночь, казалось Хонджуну почти непосильной задачей. Он берёг это для себя, он выплеснул всё это через метафоры на черновики новой книги, несколько суток не покидая номер отеля и игнорируя звонки. Оправдал себя тем, что ушёл в загул, отдался городу по полной. Хонджун боялся, что если он не запишет все свои ощущения, потеряет их навсегда. Он был околдован, поглощён, со скребущими на сердце кошками вырисовывал образ той самой губительницы, поглотившей его героя.       Первые сутки после, Хонджун пытался искать. Он чувствовал себя полным идиотом, собачонкой, которая хочет обратно на поводок к хозяину. Но он не нашёл. Сонхва растворился среди улиц этого города, как сизый дым раскуренных в его комнате благовоний. Белая дверь апартаментов в Биенвиль Басин была заперта и никто не видел, как хозяин покидает жилище. В баре все пожимали плечами, рыжая официантка взяла несколько выходных, и Хонджун так и не смог застать её на работе, чтобы нагло спросить, с кем он ушёл отсюда. Судьба будто играла с ним, но заведомо оставляла позади, даже не давая намёков на правильный ход. Его попросту не было. Сонхва подарил Хонджуну то, что обещал. Он разобрал Хонджуна до субатомных частиц и выстроил его вновь, оставив прежнего где-то между залитых выпивкой столов и сценой, откуда звучал джаз. Это была не просто ночь, то было сакральное таинство, о котором страшно было рассказывать вот так прямо, не через образ и метафору. Кажется, Хонджун правда приоткрыл завесу божественного, оказавшись в той комнате. В сплетениях стихотворений, что повторял Сонхва, хрипло звучали едва различимые имена, но Хонджун их не знал. Всё, что было там, казалось ненастоящим. Но Ким знал, что это было, даже обладая его богатой фантазией придумать что-то настолько невероятное он бы не смог.       Пирс прогибается под ними двумя, но держится крепко. Уён встаёт недалеко от края и достаёт из карманов руки. Его худую фигуру обнимают лучи солнца, свет плещется в черноте волос, по медовой коже скользят блики. Смотря на Уёна, Хонджуну хорошо. В самом невинном и платоническом смысле. Он чувствует себя довольным старшим братом, наконец-то гордым за младшего.       — Куда поедешь дальше? — смотря на Хонджуна карими чистыми глазами, Уён это спрашивает с толикой надежды, что Ким останется.       — Сначала в Батон-Руж, — Хонджун смотрит на него в ответ, выдерживая все вдруг нахлынувшие чувства. — Потом не знаю. Брошу монетку.       — Я буду скучать, — улыбается Уён. — Попробуешь снова игнорить меня, найду в любом штате.       — У меня есть номер Сана, — Хонджун фыркает. — Попробуешь снова поменять телефон, я найду тебя первым.       Уён стукает его игриво в плечо, а после цепляется пальцами за джинсовый рукав и тянет, прижимая Хонджуна к себе. Ким не сопротивляется. Уёну нужно это позволить, потому что иначе картина прощания будет неполноценной. От него по-прежнему пахнет тем сладким парфюмом, что они делят с Саном на двоих. Даже это серое худи явно принадлежит не Уёну. Хонджуна дёргает то ощущение, что он испытал, увидев их впервые. Искреннее и тёплое, как весь Уён, как их отношения с Саном.       — Вообще я пришёл сюда, чтобы кое-что выбросить, — говорит Уён, и его хриплый голос отзывается у Хонджуна под кожей знакомой вибрацией. Ким смотрит на него. Уён достаёт из кармана чёрный браслет, такие цепляют на тех, кто сидит под домашним арестом. — Уже несколько лет никак не могу избавиться от этой штуковины. В мусорку просто выкинуть что-то не позволяет. У этого должен быть другой конец, понимаешь, да?       — Утопишь своё прошлое в болоте? — Хонджун смотрит на браслет. Он выглядит почти нетронутым. Уён вдруг хлопает глазами и тень улыбки сходит с его лица. Он трёт пальцами чёрный ремешок.       — Меня посадили под домашний арест после срыва, когда ломало. Ключи доверили Сану, всё доверили Сану. В этом я был солидарен с начальником участка. Я тоже отдал ему всё, что только у меня было, — Уён смотрит вниз, на стоячую гладь зелёной воды. — И попросил его сделать кое-что, о чём не имел права.       — Ты говоришь слишком серьёзно, — Хонджун трогает его за локоть. Уён кусает губы, закрывая на секунду глаза. Он напрягается всем телом, сжимая браслет крепче.       — Я хочу доверить тебе кое-что, — Уён смотрит серьёзно. Это настораживает ещё сильнее, Хонджун чуть отступает назад. — Это, наверное, скотство, но я думаю, ты должен знать.       — Уён, ты меня пугаешь.       — Эндрю, — Уён говорит с придыханием, кусая губы и сжимая крепче пластиковый корпус браслета. — Он не сбежал. Этому идиоту мозгов бы не хватило! Я знал всё о нём, знал все его тайные ходы, выдал бы суку с потрохами. Всё должно было так быть, по закону, правильно, понимаешь? Он должен был быть арестован, всё, точка, конченый барыга-нарик получает своё наказание, гниёт за решёткой. Но это было бы справедливо по отношению ко мне?       — Уён… — Хонджун шепчет одними губами, крепче сжимая пальцы на сером рукаве.       — Я ненавидел в нём всё. В ужасе думал, что я люблю этого человека, — слеза скатывается по медовой щеке, блестит в остром лучике света, словно солнце хочет утешить это хрупкое создание. — Но он ломал меня. Снова и снова. Я не хотел этой правильной справедливости, я хотел отомстить. Меня в ужас бросало от мысли, что он может откупиться, выйти сухим из воды, или отсидеть десяток лет и попасть на свободу, снова быть среди нормальных людей, снова взять и сломать кому-то жизнь.       Правда повисает в воздухе. Хонджун с тревожным клокотанием сердца поперёк горла боится понимать, к чему всё идёт. Уён делает всё сам, он продолжает открывать Хонджуну страшнейший секрет своей жизни. Вверяет, как грааль или карту проклятых сокровищ, потому что считает это чертовски правильным. Хонджуну льстит такое доверие, но…              — Где-то на этих болотах, на самом дне, стоит его пикап, — много позже говорит Уён, закрывая глаза и хрипя от слёз. — Его тело разодрали аллигаторы. Крокодилье дерьмо, вот что осталось от этого ублюдка. Нет, за столько лет, ничего не осталось. Только воспоминание о нём, рубцы на моём теле. Я должен разделить это с кем-то, кроме Сана. Мы оба убили человека, и если однажды нас накажут, я хочу, чтобы ты об этом узнал не из утренних новостей по радио.       Браслет, напоминающий Уёну всё то плохое, что с ним было, летит далеко и плюхается в болото, разбрасывая брызги зелени в стороны. Под толщей воды сразу же виднеется быстрое движение. Незамысловатый механизм перекусят острые зубы. У Эндрю, которого заперли в собственной машине, даже не было шанса выбраться оттуда живым.       Безумный поступок, думает Хонджун, снова вышагивая по гниющим доскам вслед за Уёном. В его памяти возникает Сан, человек, которому не страшно доверить все свои тайны, вручить свою жизнь и быть уверенным, что с ней ничего не случится. Сан воплощение силы и надёжности, в которой не нужно убеждаться, которую видно сразу. Уён доверил ему всё и попросил о том, о чём нельзя просить даже самых близких людей. Хонджун хмыкает себе под нос, оглядывается назад, на заросли кипарисов, витые гнёзда птиц, игру солнца в матовой зелени. Уён его друг. Один из немногих людей по всей стране, которых Хонджун может обозвать этим словом. Несмотря ни на что, Уён доверил эту тайну ему. Как бы редки не были их встречи, доверие Уёна было самым ценным, что Хонджуну могло достаться в этой жизни. Он сохранит это бережно и надёжно.       Правда же, что влюблённых от безумных отличает одна буква.

      ┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅

      Хонджун с какой-то злобной иронией покидает свой пятнадцатый номер. Кофе со шведской линии ресторана в отеле приятно прокатывается по горлу, пончики свежие, пахнут корицей и внутри сладкая, тающая во рту, шоколадная начинка. Он смотрит на себя в новое зеркало на боку Форда, а после — садится в машину. Та по-родному скрипит под весом хозяина. Он чувствует себя много лучше, чем как тогда, только собравшись в Новый Орлеан. Умылся, привёл себя в порядок, не спеша собрал вещи и покинул номер. Милая женщина с французским акцентом на ресепшене пожелала ему хорошей дороги и, кажется, подмигнула.       На выезде из Нового Орлеана его встречают ухабистые равнины кипарисовых лесов, спокойная водная гладь озера Понтчартрейн ему словно подмигивает, желая хорошего пути. На заднем сидении всё тот же ноутбук, под завязку забитый черновиками, всё та же сумка вещей и сложенная аккуратно джинсовая куртка. В ласке прохладного ветра, пробирающегося в открытое окно, ощущается глоток свободы, ради которой Хонджун жил. Ради которой колесил по стране, не задерживаясь где бы то ни было.       Из хрипящего радио доносится размеренный бит. Хонджун делает громче. Песня без смысла, что-то тошно-попсовое, из тех песен, которые ставят на фон, чтобы не вникать, не слушать свои мысли.       То, что нужно. Его голове не помешал бы искусственный штиль. Немного пустынного молчания, прежде чем хор убивающих голосов запоёт снова, прокручивая между собой историю, которую Хонджун запомнил на всю жизнь.

       ┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅

      Ким бегло изучает скудный ассортимент закусочной, совмещённой с заправкой в паре километров от столицы Луизианы. Здесь несколько девушек пьют вишнёвую колу, подпирая задницами блестящую BMW нынешних двадцатых годов с литыми дисками. Бородатый американец ест жирный бургер, сидя на пластиковом стуле под красным зонтиком. Кетчуп стекает по его пальцам и он их облизывает. Пахнет фастфудом, горьким эспрессо, химозным паром электронок и тонкий аммиаковый запах мочи тянется из туалета на краю заправки. Кондиционер не справляется с обрушившейся жарой и в помещении трудно дышать.       Кассирша по другую сторону прилавка крутит на пальцы свои розовые кудряшки, постукивает мыском тяжёлого ботинка о кафель так громко, что Хонджун слышит этот чёткий звук удара резины о фанеру. Она что-то читает, зажав кончик языка между чёрных сухих губ. Местная нефорша, таких полно и в Новом Орлеане, и в Батон-Руж, и везде.       В столице Хонджун пробыл пару дней, в основном работая над черновиками и потребляя кофе из автомата и сублимированную лапшу. Один раз ночью ему позвонила мама и сообщила, что они отлично провели неделю в Мехико, судя по её голосу — миссис Ким здорово приложилась к текиле. Она болтала без умолку, рассказывала про еду, жару, про вечера танцев, куда они ходили с отцом каждый день. Хонджун рассказал о своём уикэнде в Новом Орлеане, но механически, словно читая с листа как диктор новостей. Мать всё равно прослушала половину, разговаривая с той стороны с кем-то помимо своего единственного сына. После беседы с мамой Хонджуну больше не хотелось писать и не хотелось оставаться в Батон-Руж. Он спал плохо всю ночь, а наутро уехал из города, вновь одолеваемый сильным чувством внутренней пустоты.       Хонджун встаёт напротив кассы и открывает рот, чтобы сделать заказ, но глаз цепляет книжка, которую читает девчонка. Не книжка, рисунок в ней. Она корпит над страницами, где одна исписана текстом, а на второй плохо пропечатанный рисунок, как пиксельная схема для вышивания крестиком. Рисунок сердца, проткнутого кинжалом. Рядом с ним ещё один — сердце с расходящимися завитками, как на кованной ограде кладбища. У Хонджуна сердце пропускает пару ударов и воздух спирает в груди.       — Чего уставился? — ворчит девушка, поднимая на клиента взгляд. У неё незаживший прокол брови, там скопилась жёлтым сгустком сукровица и это отбивает у Кима всякий аппетит похлеще вони, стоящей на заправке. Хонджун молча стучит пальцем по рисунку в книге, отводя взгляд от её лица. — А? Это называется веве. Такие рисуют жрецы вуду, чтобы призвать кого-то из своих Богов — лоа. Ты разве не был в Новом Орлеане?       — И кому принадлежит вот этот? — выдавливает из себя Хонджун, забыв напрочь всё, чего он хотел, пропуская мимо ушей половину того, что говорит девчонка с опухшей бровью.       — Эрзули, — девушка вздыхает, но в её сильно накрашенных глазах блестит интерес. — Она кто-то вроде богини любви.       — Богиня любви… — повторяет он одними губами.       — Что будешь брать? — кассирша с опаской смотрит в камеру и переключается на работу. Хонджун сверлит взглядом незамысловатый фолиант, как будто бы сделанный самостоятельно, не в типографии.       — Эту книгу, — Ким готов заплатить ей любые деньги.       — Она моя, — упирается девчонка, цокая, но всё это возмущение кажется Киму не больше, чем попыткой выторговать себе большие чаевые.       — Сто баксов за книгу и американо мне посчитай, — вытягивая из бумажника ровную купюру, Ким кладёт её на стёртую и обклеенную наклейками столешницу прилавка. Пальчики с чёрным облупившимся лаком оперативно скручивают сотку и зелёная купюра исчезает между девчачьих грудей. Сделка состоялась.       Хонджун идёт к Форду не спеша. Он держит взмокшей рукой книжку и в голове повторяется Перл-Харбор. Солнце припекает ему спину, взмокшие от пота короткие волосы прилипают ко лбу. Мужик с бургером облизывает жирные пальцы от кетчупа, причмокивает и после берёт ими картошку. Хонджуну хочется проблеваться не то от этого зрелища, не то от накатившей тревоги. Иррациональной, как страх маньяка в своём доме, как один из тех приступов беспокойства, когда уходишь из дому и не уверен, выключил ли утюг, плиту, перекрыл ли воду, не открыто ли окно, а дверь закрывал вообще? Девчонки на BMW натирают её блестящий капот задницами, воркуют друг с другом и целуются с языком, роняя случайно недопитую колу и заливая липким друг другу ляжки. Эта заправка какая-то артхаусная хуйня, которую Ким уже не вывозит.       Возвращаясь в машину, Хонджун садится на водительское, ставит кофе между сидениями и кладёт на руль книгу. Кофе, по правде, пить уже не хочется, но девочка так старалась его делать за щедрые чаевые, что было жалко отказываться. Может быть, ещё пригодится, чтобы запить то, что собирается прочесть. Прочесть из книжки, которую он купил, твою мать, на заправке в какой-то дыре между Батон-Руж и чем-то там ещё. У девочки-нефорши с чёрными губами и гноем над пробитой бровью. Пиздец, что ещё?       Он смотрит на книгу растерянно, каким-то краем мозга вообще не понимая, что нужно делать с ней. Что нужно делать конкретно с этой книгой. Перед ним некое подобие дневника, какая-то записная книжка таинств. На обложке выложенная бисером мозаика, дешёвая и абсолютно не изысканная. Белый тонкий рисунок на чёрном фоне своими угловатостями и округлостями напоминает вышивки на шёлковых подушках. Никаких опознавательных знаков, названий и авторов.       Хонджун пялит на эту безвкусную обложку так долго, что его кофе остывает, а в машине становится жарко от восходящего в зенит солнца. В голове стучит тарелками мартышка, у неё за спиной разыгрывается целый оркестр всяческих мыслей. Подстёгивающий интерес, говорящий: ну тебе же не показалось, просто почитай. И всё тот же иррациональный страх, словно сейчас он точно узнает что-то, что знать был не должен, что даже он не стал ему показывать.       Ким открывает книгу и принимается читать. Первые страницы напоминают плохо написанное введение в учебнике, или скорее чей-то конспект. Пометки чёрной ручкой с запахом химозных фруктов, какие-то рисунки на полях, похожие на завитушки и тупо мазню. Словно прошлый владелец баловался с этим рукотворным изданием, а не относился серьёзно. Там написано о веве — рисунках мелом, сажей, чем угодно — изображающих символы Богов религии вуду. Побывав на кладбище Сент Луиса уже после роковой встречи с Сонхва, Хонджун проходил мимо одной из самых значимых могил — великой новоорлеанской королевы вуду. Помимо бесконечных прошений и желаний, там был подобный рисунок, только отсылал к другому божеству, тому, кому посвящали первые могилы на кладбище и поили лучшим пряным ромом. Хонджун не разбирался в вуду, у него не было в этом необходимости, все его знания до этого момента в принципе и ограничивались лишь поверьем, что на входе кладбища первая мужская могила принадлежит Барону Субботе, а женская — его жене маме Бриджит, об этом рассказывали все местные гиды. Но смотря на символы на могиле Марии Лаво, у него даже не возникло мысли, что между ними и вышивками есть какое-то сходство. Листая плотные страницы, Хонджун бегло рассматривает всякие корявые рисунки, наверняка отсылающие на какие-то вуду ритуалы с подношениями в виде фруктов и алкоголя.       Открывая книгу почти на середине, Хонджун стопорится. Оттуда, с этих плотных страниц, криво подрезанных на срезе, смотрит проткнутое кинжалом сердце, витиеватый символ Эрзули и чернильная пометка некрасивым почерком: ave. Каждый из лоа соответствует католическим святым. Ещё более злостная ирония сводит Хонджуну зубы. Всё с самого начала было высшим замыслом или умышленной игрой Сонхва? Он встретил Хонджуна в католическом храме, увидел его у статуи Богородицы, прототипом которой и является Эрзули. Вспоминая фигуру в белом, что умчалась чуть не снеся Кима с ног, Хонджуна ещё больше пробирает дрожь и он откидывается на спинку сидения, закрывая глаза и переводя дыхание. Сонхва тогда был словно сама Мария, сошедшая с мраморного постамента. Он был именно таким, каким Хонджун хотел. Великолепный, как божественное откровение, знающий все грехи, как Дьявол. Непорочное и демоническое.       Эрзули — символ совершенной женщины. Всезнающая, великолепная, идеальная любовница для любого мужчины, любой женщины. Поклонение ей — это всегда и во всём видеть роскошь, отдавать ей честь красивыми вещами, вкусными сладостями, пряными спиртными напитками. Вся квартира Сонхва была ничем иным, как квинтэссенцией поклонения совершенству. Читая этот текст, напечатанный криво, Хонджун зажмуривает часто глаза и отвлекается, переводит дыхание. Перл-Харбор догорает обломками кораблей, подступает Хиросима. В хриплых молитвах Сонхва, Хонджун слышал имя Эрзули. Много раз. Оно повторялось с почтением, благодарностью, любовью и уважением. Сам того не зная, Хонджун стал участником не метафорического, а настоящего таинства. Ритуала, в котором раскрылись истины и Богиня осталась довольна. Всё с самого начала вообще было взаправду? Ему явился великолепный Сонхва, такой же двойственный, как любвеобильная и ревнивая Эрзули, сочетающий в себе мужскую силу и феминное очарование. Он сам, Сонхва, теперь кажется Хонджуну не просто каким-то последователем, втянувшим побеждённого и опьянённого Кима в свои ритуальные дела, а самим что ни на есть воплощением Богини Любви. Всё в нём изначально наталкивало на мысли, что он не просто человек. Встречая обворожительных нимф в лесу, герои грезили ими по ночам, шептали их имена, не могли выбросить из головы. Сонхва же не просто причина помешательства, он сосредоточие всего потустороннего, что вообще было известно Киму за всю его не такую уж и длинную жизнь. Встреча с ним дала Хонджуну бесконечный простор для творчества, как и обещал Сонхва — он приоткрыл ему завесу, помог разобраться и осознать. Соприкосновение с божественно-прекрасным. Хонджун не уверен вообще в чём-либо. Сонхва выбрал его случайно, только из-за той глупой фразы, обронённой в беседе со священником? Почему именно Хонджун? Почему из всех людей в этом городе джазовый демон выбрал именно его? Потирая мокрыми ладонями лицо, Хонджун упирается лбом в руль и тяжело дышит. Его использовали для ритуала вуду. Нет. Использовали звучит в корне не верно. Сонхва предупреждал его с самого начала, но Хонджун даже не понял. Сонхва задавал наводящие вопросы, но Хонджуну так хотелось его, что это казалось чем-то поверхностным. Если посчитать все теории вероятностей, по всем законам и теоремам, Хонджун поймёт, по какому принципу такая честь выпала ему? Или божественный замысел на то и божественный, чтобы такие простые смертные, как Хонджун, ведомые чужим непомерным очарованием, оставались по ту сторону истины?       Сидя в своём стареньком Форде, который постепенно запекался на солнце, Хонджун катает в голове, как шар для боулинга, короткий вопрос: А был ли Сонхва? Ему точно не привиделось всё это, как Фата Моргана над Миссисипи? Он растворился в воздухе, будто его тут и не было никогда. Люди не могли сказать наверняка, видели ли его заезжающим или покидающим апартаменты из красного кирпича. Джазовый призрак французского квартала, сводящий с ума беспечных писателей, как сирена пирата, просто исчез. Забрался Хонджуну в самые недра души, переворошил там всё и сгинул, оставив внутри зияющую тьмой дыру и море вдохновения. Так разве должно быть? Это равноценный обмен для Богов? Так они показывают, что им не всё равно? Показывают, что их смертные творения не брошены и не забыты, но за всякие вещи, даже самые незначительные, нужно заплатить? Не только роскошью, конфетами, дурманящими ритуальными благовониями, но и чем-то нематериальным?       Теперь ему никто не ответит. Ничего не останется, кроме как с этим жить. Хранить, как священный грааль, воспоминание. Катать мнимое ощущение сладкого вкуса Сонхва на языке, вспоминать его дурманящий запах и голос, погружаться в эту вымышленную вселенную, чтобы все нервы в теле вновь зашлись нежным электричеством. Хонджун оставил другого себя там, в Новом Орлеане, то, что с ним случилось после Сонхва, невозможно выразить. Это мог бы быть просто секс и член у Сонхва не волшебный, но это не был просто секс. Это личное вознесение и грехопадение одновременно. О таком стоит написать книгу, может быть, даже не одну.       Раз уж Сонхва мистически исчез, то Хонджуна подстёгивает желание назвать его своей музой. Как одна из тех греческих красоток, нашептывающих идеи великим философам и писателям. Пока сила его божественно-дьявольского очарования с Хонджуном, он способен творить, полностью отдавшись процессу. Кто знает, может, оказавшись на перепутье и потерявшись в своих мыслях, Ким снова случайно встретит самое прекрасное существо на земле в одном из баров этой большой страны?       Хонджун кладёт между страниц карту таро с розово-золотой рубашкой. Форд звучит похрипывающе, не заводясь с первого раза. Перегрелся, бедняга. Хонджун делает глоток остывшего кофе и выруливает с душной заправки.       Здесь ему больше делать нечего.