Появившись в моей жизни, ты всю её изменишь

      После той ночи осознания я не понимал, как жить дальше, точнее, как действовать. Всё ещё не мог быть уверенным в том, что действительно люблю его.       Это ведь именно любовь?       Ну, судя по чувствам внутри меня, я не ошибаюсь. Но, видимо, пытаюсь себя обмануть, думая об обратном, чтобы не показаться для себя мерзким.       Мои мысли и желания стали полностью противоречивыми с действиями. Хотелось потихоньку отдаляться от друга, дабы заглушить чувства, но я наоборот старался видеться с ним чаще. В принципе, как обычно.       Будь он девушкой, всё стало бы проще.       Главное, высказаться некому, поделиться своими переживаниями. Да и совет бы не помешал хоть какой-нибудь.       Вот, что делать? Попробовать сблизиться с ним ещё больше и признаться в любви или же оборвать дружбу и уехать под любым предлогом? В обоих вариантах имеются недостатки.       А если он не поймёт и отвергнет мои чувства. Оставшись друзьями было бы тяжко дальше общаться, зная, что твой лучший друг не равнодушен к тебе. И перестать вообще иметь что-либо общего друг с другом тоже плохо, особенно, со скандалом.       Допустим, чувства взаимны, мы начнём скрытые отношения, и ближайшее время всё будет прекрасно. Но мы всё-таки не простые люди. В любом случае нам придётся разлучиться, чтобы править своими государствами, и будет совсем не до любви, возможно, она и угаснет. Этого тоже не хочется. Получается, помучили друг друга и делаем вид, что ничего не было, ведь отношения будут мешать работе.       Разрушить дружбу, не раскрывая чувства, ещё хуже. Рейн просто не поймёт, что случилось, почему так вышло, и будет метаться в поисках ответа, может, будет считать причиной конца нашего общения себя. Да и я убиваться стану за такой подлый поступок. Не хочу никого ранить. (Но уехать мне рано или поздно придётся.)       Поняв, что люблю Рейнхарда не как друга, а больше, я теперь смог объяснить своё поведение и множество действий по отношению к немцу. Так что перед тем, как что-то совершать, метался в раздумьях, насколько неоднозначным это может являться.       Но некоторые обыденные вещи продолжал делать, например, крепкие объятия с другом, которые ему так нравились, да и мне очень даже... Я бы действовал намного смелее в определённых случаях, если бы точно знал, что не получу осуждение от кого-либо.       Ну, допустим, тёрся бы своей щекой об его или целовал ладонь. Часто хотелось это сделать.       Иногда возникала мысль: "Вдруг мне вовсе не нравятся мужчины, а только этот немец как-то поразил меня своей красотой и харизмой?", стоит мне достаточно просто оставить его, и вся эта чушь в моей голове уйдёт?       А время шло. Совсем скоро я окончил своё обучение и был свободен. Теперь оставалось только думать, что делать дальше, чем заниматься. Но мыслей не было о резком поступлении в ещё один университет или трудоустройстве — принято решение отдохнуть от всей этой занятости какое-то время, а уже потом решать, куда идти дальше. Всё-таки у меня жизнь не так скоротечна, как у некоторых, что нужно бегом определиться по какому жизненному пути пойти.       А Рейн всё ещё учился. Ясное дело, он позже меня сюда приехал и соответственно поступил. Всегда занят был в будни.       Теперь днём мне было очень скучно, но долго ходить туда-сюда без дела по квартире я не смог, поэтому стал огромное количество свободного времени тратить на чтение. Брал все книги, которые приглядывались по непростой обложке или интересным названиям на корочке. Это могла быть и художественная литература, и научные труды каких-либо людей.       Бывало так, что содержание книг не оправдывало ожидания от их "одёжки", и тогда я просто делал быстрый возврат, если те брал из библиотеки, а если покупные, то отдавал немцу, такому же книголюбу, как и я. "Авось ему такое нравится, что прочитает?"       Учёба на моём факультете, как и другие, были связаны на большом чтении литературы, что даже по её окончании я не перестал любить это дело. И вышло так, что именно книги до конца сформировали моё мировоззрение и укрепили взгляды. С тех пор я стал смотреть на всё окружающее по-другому. Конечно, до этого так же было, но сейчас появилась полная осознанность своих мыслей — не считал их как ерунду, не стеснялся.       Также я вдруг вспомнил, что и на скрипке играть умею, но так как у меня её не было на руках, то пошёл и купил одну.       Благо, я не забыл, как владеть этим инструментом, так что после недолгой, режущей слух, настройки, полилась мелодия, которую сам сымпровизировал, чтобы немного разыграться после продолжительного застоя.       На какой-то момент я застыл, вспоминая, что бы сыграть такого существенного. Потом в голову влезла одна мелодия, немецкая, одной из которых меня обучала та немка-гувернантка. Она больше просила играть именно такую музыку, ибо что-то из русского плохо знала. А мне было без разницы, главное, женщина хорошая.       Ноты я подзабыл, поэтому поначалу вёл смычком, подбирая мелодию на слух.       Вскоре музыка полилась плавно. По ходу вспоминалось, как и куда ставить пальцы, зажимая аккорды, для нужного звука, под каким углом вести смычок, дабы избежать противного скрипа.       Будто проснулась мышечная память, что пальцы самостоятельно двигались, как надо, даже не приходилось голову включать и вспоминать, как действовать дальше.       Акустика в квартире была хороша — звук скрипки отлично наполнял всё помещение, отражаясь от стен.       В процессе я медленными шажочками подошёл к единственному незашторенному окну, чтобы глянуть на улицу. Там не было ничего особенного, но продолжил играть уже перед лёгким светом, покачиваясь на ногах в такт музыки.       Прикрыв глаза, хотелось, чтобы я стоял не один, а кто-нибудь дорогой, заслуживший моё доверие человек, сидел неподалёку и внимательно слушал мою игру без единого шороха и дыхания.       Казалось, будто я снова вернулся в родной дом.       Но всё когда-то заканчивается, как и та мелодия. С последней нотой, я выдохнул и опустил руки со смычком и скрипкой. Мигом придя в себя, по-детски похихикал, будучи довольным своей игрой.       Хотел было положить инструмент на столик, как вдруг во входную дверь постучали. Это было неожиданно до вздрога. Но я поторопился открыть и увидел на пороге друга.       — Привет. Я тебя не потревожил? — на его лице держалась лёгкая улыбка.       — Да нет. Заходи, — позвал его внутрь пригласительным жестом.       Рейн потопал ногами, выбивая лишний снег из обуви, и стал снимать верхнюю одежду.       — Как там погодка? — спросил я, стряхивая чужое пальто и вешая на вешалку.       — Хорошая, не так уж холодно,— друг прошёл дальше, — Так мне всё-таки не послышалось...       — Что?       — Ну, я когда поднимался, услышал у тебя музыку. Думал, что показалось, и встал у двери, — смотрел немец на скрипку.       — А, да, это я играл. Решил так о своём таланте вспомнить.       — Слушай, а ведь за всё это время я ни разу не слышал, как ты играешь. Только знаю, что умеешь. Можешь ещё сыграть? — друг аккуратно взял инструмент и протянул мне.       — Без проблем, — я принял обе вещи в руки, приложил скрипку к плечу, прижав щекой, и коснулся смычком струн. Пока делал все эти манипуляции, Рейнхард устроился в кресле рядом со мной, — А что сыграть?       — Давай что-нибудь весёлое, а то настроение у меня мрачновато, — друг слегка ссутулился, подперев кулаком голову.       — А что у тебя случилось? — я опустил руку со смычком.       — Каждую зиму у меня так. Просто так тоскливо становится постоянно.       — Хандра? — друг тяжко вздохнул, — Что-то я тебя таким очень редко видел.       — Потому что у тебя получалось меня развеселить, даже по-глупому, поэтому я и пришёл к тебе за хорошим настроением. Знаю, что являешься умельцем в этом плане.       Промолчав, я вернул опущенную руку в то же положение. Пару секунд подумал, какую бодрящую мелодию сыграть, выдохнул и начал водить смычком по струнам.       В моём понимании весёлая музыка на скрипке, как правило, быстрая, поэтому я стал исполнять "Чардаш" Витторио Монти.       Поначалу играется как обычно — плавно и размеренно, но скоро с одного момента резко переходит в шустрый темп.       Как раз именно тут появляется гарантия на поднятие настроения, как по мне.       Обычно я фокусирую взгляд так, чтобы все вокруг было размыто и не мешало играть, но на в этой быстрой части мне из интереса захотелось посмотреть на реакцию приятеля. Вернув зрение на круги своя, я увидел, как Рейн постукивает кончиками пальцев по своим бёдрам и притаптывает ступнями по очереди в такт музыки. Меня это подбодрило, цель достигнута — поднял немцу настроение. Осталось только доиграть.       Во всех шустрых мелодиях скрипачи обычно начинают сильно дёргаться и качаться, но это не в моём стиле, я могу и без этих энергозатратных движений нормально играть, да и мне кажется, что буду выглядеть странно. Наверное, так делается, чтобы показать зрителям всю старательность и выразительность исполнителя.       В принципе, как я и мысленно пожелал — меня слушает человек, к которому я питаю чувства. Хоть он не совсем человек, да я тоже, но нам, воплощениям, легче и приятнее называть себя людьми. В этом слове больше жизни и разума.       Хотелось играть для него множество мелодий и только ему одному — больше никому. Сидеть у ног Рейна, облокотившись головой на колени, или пусть он лежит на моих, и исполнять лёгкую музыку. Ох...       Такие моменты, когда мы наедине в тишине, закрытые от лишних глаз, пробивают меня на сильные чувства, которые ещё могу держать при себе. Но до сих пор не получается до конца принять то, что происходит со мной всё это время.       После того, как я закончил маленькое выступление на одного зрителя, тот скромно поаплодировал мне после выжидающих пары секунд. От звуков хлопков тело наполнялось жаром и приятно щекотящим чувством, от которых было не сдержать мою смущённую лыбу.       — Фантастично, — восхищённо выдохнул Рейнхард.       — Спасибо..., — пробурчал я, прикрывая нос рукавом и кладя скрипку в футляр.       — Тебя что, не хвалили никогда? — хихикнул немец, — Смущаешься, как маленький мальчик.       — Хвалили, конечно. Было дело. Но у тебя на меня какое-то особое влияние. Прям заставляешь меня размягчаться, — такое сравнение с ребёнком меня не обидело, но я всё равно решил пофыркать.       — Даже не знаю, наверное, только у меня получается открывать твою настоящую личность и показывать, что ты только на первый взгляд кажешься грозным и злым. Да и на себя взгляни — тоже не промах. За всю мою жизнь зима наполняла меня тоской, и только ты за последние годы поднимал мне настроение на продолжительное время любой мелочью.       — Ох-ох, ты прям чародей какой-то. Пошли прогуляемся, пока ещё что-нибудь своей магией в моей душе не нашёл, — помахал ему вслед за собой, направляясь к прихожей.       — Пошли, пошли. Сейчас закопаю тебя в снегу, что не сможешь встать.       — Ага, кто кого ещё.       Мы по-быстрому оделись и поспешили на улицу. Но не успев пройти метров пятьдесят от дома, как я случайно ступил на лёд, засыпанный снегом, и, прокатившись чуть-чуть ногой по нему, рухнул вниз на спину, не успев и рискнуть от неожиданности. Хорошо, что не посреди дороги, а с краешку, чтоб своей тушей не мешать проходу.       Рейнхард сначала ничего не понял, но потом заржал надо мной, а я не торопился вставать.       — Ты чего упал? — восстанавливал дыхание немец после смеха.       — Да так, устал немного — решил прилечь, — с непоколебимостью в лице ответил умиротворённым голосом.       — Ну, тогда я тоже, — раззадоренный Рейн опустился на снег и тоже лёг рядом со мной.       — Встань, у тебя голова не покрыта, будешь потом жаловаться на боль. Мозги подморозишь, как потом будешь учиться?       — Сам о себе позабочусь — не маленький.       — Упрямый какой. Гордости не отнимать. — прошептал я, — Ты ещё хотел меня снегом засыпать.       — Да, точно, — Вогель поднялся, обошёл меня, подойдя к сугробу сбоку от дорожки, и стал сгребать руками всё на меня.       От неожиданности и серьёзности тех действий, я зажмурился и начал защищать руками своё лицо от колючего снега.       — Ах, ты подлый змей! — вслепую я начал сильно дёргать ногами в разные стороны и вдруг зарядил ими во что-то твёрдое. В мгновение почувствовал сильное давление на себе, как оказалось, я сбил немца своими пинками, и тот упал на меня.       — Эй, ты чего? — возмутился друг, стоило мне открыть глаза.       — А вот "чего"! Попался! — под азартом я схватил его за плечи и, столкнув с себя и нависнув над ним, стал сыпать столько снега, сколько помещалось в моих варежках.       Недолго сопротивлявшись, Рейн мигом выполз из-под меня, перевернувшись на бок, а потом уже на четвереньки, попытался встать и убежать, но из-за скользкой поверхности он только перебирал ногами по одному месту, оперевшись руками на снег. Я воспользовался этим положением и стал швырять снежки в выставленную пятую точку, пока тот не опомнился, что топчется на месте. Но у Рейнхарда как-то получилось вылезти из скользкой ловушки и побежать дальше. А я так просто не сдаюсь, так что понёсся за ним бросая по дороге снежные комочки.       В момент погони немец вдруг остановился и неожиданно полетел в мою сторону напролом, слегка согнувшись. Я не успел ничего сообразить, как этот подлец со всей силы и скорости своим приёмом уронил меня. Ничего кроме кашля я не смог выпустить. Признаю, ему даже удалось меня чуть-чуть в воздух поднять.       — Ты вообще не предсказуемый..., — кряхтел я, пока Рейнхард пытался привстать с меня.       — А что с тобой делать, если постоянно в играх перебарщиваешь? — он подполз на коленях поближе к моему лицу, спасибо, что ничего в него не кинул и не ударил.       — Ну, я же не со зла... Ну, прости..., — как-то ничего не смог придумать в своё оправдание.       Друг всего лишь вздохнул и потянулся ладонью к моему лбу, чтобы протереть его от влаги растаявшего снега.       — Я вот не понимаю, ты на столько бедный, что не можешь позволить себе ни шапки, ни варежек? Если это действительно так, то не бойся попросить купить, мне не жалко, — его ладонь была приятная, но ледяная, поэтому я стал возмущаться снова. Но, видимо, не очень хорошо проявляю заботу, раз приятель постоянно недоволен моими переживаниями.       Немец только нахмурился и хлопнул по лбу, а потом встал и отошёл в сторону. Я тоже поднялся, ибо неприятно на холодном лежать. Подошёл к недовольному другу, который подозрительно зажимал свои ладони под мышками, и, сняв варежки, прикрыл его окоченевшие уши тёплыми руками. Хех, не знаю, пытался ли он скрыть это или нет, но в чужом лице сразу было видно его удовольствие, ведь глаза закрыл и совсем тихо охнул.       — Замёрз? — я не сдержал свою лёгкую улыбочку.       — Да, — не желая полностью терять гордость, сохранил её частички в непоколебимом лице, твёрдом ответе и прямом взгляде.       Конечно, фраза "А я тебе говорил" не в моём стиле (хоть я оказался прав), поэтому немец такое не услышит, но всё равно хочу его пожалеть, так что предложил ему пойти греться ко мне, потому что мы не так далеко убежали от моего дома, а до его далеко. К удивлению, Рейн легко согласился.       Вернувшись в тепло, я пощупал спину немца, которая оказалось сырой. Уверен, у меня такая же. Повесив одежду сушиться на крючки, я провёл друга в гостиную, придвинул кресло ближе к камину и предложил ему сесть. Тот молча повиновался. Сбегав за своим одеялом к спальню, накрыл приятеля и принялся разжигать огонь.       — Надеюсь, ты сегодня никуда не торопишься, — сидел на корточках спиной к немцу, чиркая спичками и ковыряя кочергой дрова.       — Хм, нет, я не прочь задержаться у тебя, — мне показалось некая смешинка в его голосе, поэтому повернувшись к нему, заметил довольную лыбу.       Естественно, вся его кислая мина была наиграна. Рейнхарду надо просто для удовлетворения обиженное дитя изобразить. Или для чего он это делает?       — Конечно, ты не сможешь заболеть, но..., — вдруг почувствовал, как кое-кто тычет своими ногами мне в лопатки, — Щас защекочу чьи-то пятки. — с того момента, когда помеха мигом улизнула под одеяло, я продолжи свою мысль, — Но мёрзнуть всё равно неприятно, знаешь ведь, поэтому сейчас мы тебя согреем, и можешь идти на все четыре стороны.

***

      В тот день все должно было быть как всегда.       Я сидел у себя дома и читал. Совершенно ничего не предвещало какой-либо неприятности. Просто прыгал глазами с слова на слово в тексте художественной литературы, потому что не очень хотел напрягать голову научными статьями. Но вдруг появилось непонятное чувство внутри. Я думал, что это ерунда и сейчас быстро пройдёт. Да только что-то стало перерастать в беспочвенную тревогу в душе.       Ощущалась странная пустота в груди, но давящая очень сильно, будто вместе с сердцем из грудной клетки бесследно исчезли и другим органы, даже часть рёбер. Словно камень сверху положили, так ещё и кололо в каком-то месте.       Я попытался отдышаться и сменить своё положение, вдруг неправильно сидел, поэтому так отразилось. Да только ничего не изменилось, даже спустя минуты, а больше — во всём теле начался мандраж, руки дрожали, помимо непонятно откуда взявшейся паники, меня ещё сильнее добивало то, что не мог понять причину всего происходящего.       Затем то ли в голове, то ли в ушах нарастал противный звук, который поначалу не замечался, он дал о себе знать только тогда, когда стал громче. Через некоторое время шум прояснился, я разобрал в этом звуковом комке человеческие крики. Подумав сначала, что на улице какая-то суета началась, выглянул в окно, но не было никого — тишь да гладь. Так откуда я слышу? Откуда?! Крики ещё громче. Я бродил по комнате в надежде уладить тревогу — тщетно. Надумал поколотить лицо своими руками — это дало большую информацию на причину тех криков. От ударов в глазах появились искры, что на мгновения показали ужасающие моменты смерти людей, моих людей, снег, таявший от горячей крови, множественное обрывание жизней.       Как тяжело было это терпеть и чувствовать. От бессилья я бил кулаками себя по груди, пытаясь перекрыть физической моральную боль.       Из всех голосов вдруг послышался один чёткий, требующий, женский...

"Вернись! Ты нужен народу! Ты нужен нам всем!"

      Не знаю, как долго длилось то состояние, но скажу, что по ощущениям — целую бесконечность. Я просто в какой-то момент стал соображать и не сильно чувствовал тревогу, как и шум. Паника уже была моя собственная.       Вернувшись в колею, голова прочистилась, и пришла ясная твёрдая мысль:

"Пора домой. Родина зовёт."

      Первым делом, я собрал все свои вещи, приготовил поближе деньги и пулей выбежал из квартиры, оставив в замочной скважине ключи. Уже плевать, что с ней будет, — больше сюда не вернусь.       Со всем багажом бежал через улицы к Рейнхарду, чтобы предупредить его. Было бы подло просто так без объяснений покидать страну.       Друг открыл мне дверь. Увидев меня с кучей сумок, он недоумевающе на меня посмотрел, но впустил.       В итоге я рассказал Рейну всю правду о сегодняшнем случае. Тот остался в лёгком шоке, но выразил понимание и предложил проводить меня до поезда, заодно багаж помочь донести.       Добравшись до центрального железнодорожного вокзала Мюнхена, мне удалось купить билет на поезд, который вот-вот должен был подойти. (Не очень хочется вдаваться в подробности, ибо это не так важно.) Благо оставалось ещё времени, чтобы успеть полноценно попрощаться с моим лучшим другом.       Я поставил сумки на пол и встал перед немцем.       — Рейнхард, мой друг, я сам не ожидал, что всё так получится, и мы очень быстро с тобой расстанемся, но хочу, чтобы это прошло по-нормальному, а не как много лет назад. Я благодарен тебе абсолютно за всё прошедшее, а также прощаю. Ты меня тоже прости, если что-то сделал не так. Это было прекрасное и незабываемое время в моей жизни. Очень жаль, что резко обрывается. Самому не хочется уезжать, но Родина зовёт меня, — тяжко всё это говорить.       Рейн вздохнул, а в его глазах образовалась влага. Ох, мне тоже хочется разрыдаться...       — Спасибо тебе за проведённое со мной время. Честно скажу, мне будет не хватать твоих глупостей. Я очень сильно буду скучать.       Хохотнув, я наклонился и обнял Вогеля так крепко, как бы позволил себе, будь с ним в отношениях, только сделал себе ограничения в поцелуях. Тот тоже решил так сделать. Эх, люблю его объятия.       — Пиши мне.       — Обязательно. Мы ещё встретимся, точно знаю.       Тут же послышался громкий стук колёс проезжающего поезда с неприятным металлическим скрипом. Пределом всех этих звуков было несколько шумных "ту-ту".       — О! — вдруг я вспомнил кое о чём и быстренько, открыв одну из сумок, достал футляр со скрипкой, — Держи! На память. Куплю себе другую, если понадобится.       Друг с удивлением принял мою вещь и с яркой улыбкой потянулся ещё за одними объятиями. Как тут отказать?       — Пока, — прошептали мы, прижимаясь друг к другу и, отстранившись, я поторопился на поезд.       Рейнхард заранее обговорил со мной маршрут, по которому побыстрее вернусь домой, ведь знает всю свою страну как пять пальцев.

***

      Мы друг другу писали. Редко, правда.       Я долго думал над этим за своим письменным столом, переживал насчёт мыслей, но всё-таки помакал ручку в чернильницу и, приблизив к листу бумаги, рука будто сама начала выводить понятные и красивые буквы, которые собирались в слова, а те — в предложения. Всё шло от души. Мысли, которые застряли давно в голове, и только сейчас набрался смелости их выразить. По телу слегка выступил пот от волнения, но изложить задуманное удалось, хоть и, на мой взгляд, немного похожее на кашу. Mein lieber Reinhard Karin Vogel! Ich habe lange nachgedacht und erst jetzt wage ich es, es zuzugeben. Ich erlebe seit langem zweideutige Gefühle für dich, die man romantische Liebe nennt. Und ich verstehe es, wenn du das nicht erwidern kannst, aber ich bin es leid, es zurückzuhalten, also habe ich beschlossen, meine Seele zu öffnen. Du bist der süßeste Mensch in meinem Leben geworden. Ich konnte weder essen noch friedlich schlafen, gequält von dir. Wisse einfach, dass du der wundervollste, gebildetste und talentierteste Mensch bist, den ich je getroffen habe. Liebe dich. Dein bester Freund Savely       Я взглянул на письмо, в котором была выложена вся моя душа, но... Что делаю? Зачем?       Какой хуйней занимаюсь, просто ужас. У меня в стране не гладко, а я тут думаю про какую-то любовь. Аргх!       Лист бумаги был полностью смят в кулаке, да быстро сожжён в пепельнице.       — Больной ублюдок... Лечиться тебе надо.       Завершив своё повествование, на лице Союза уже не было улыбки. Мужчина только поник.       Нужно его подбодрить, ведь всё давно прошло, и он живёт сейчас намного лучше, чем тогда...       Нет тех душевных терзаний и сложнейших испытаний...