А чём горюешь ты, Россия?

Китай отпил еще чая. Напиток был совсем не вкусный, не в меру крепкий и очень сладкий. К тому же, чай давно остыл, простояв всю ночь на кухне. А Яо просто был слишком вежлив, чтобы отказать. - Ты страдаешь, - констатировал он, - а они, твою слабость видя, только сильнее тебя давят. - Что же я им так неугоден? - нет, Иван не надеется на ответ. Вслух ответ никто не произнесет. Как забавно, что даже тут, на ночной кухне, в том самом месте, где при советах можно было говорить, сейчас они стараются сгладить углы. Будто бы на них круглосуточно направлены тысячи глаз. На самом деле глаз миллионы. Оба молчат. Глоток делают одновременно. Словно перед этим кто то сказал воодушевляющий тост, после которого хотелось быть преданным идеям, глупым выдумкам, слишком утопичным, чтобы существовать. Преведущим за ручку к разочарованию, а в может и к смерти, если уж начистоту. Россия признает - разочарование было. Тоска. Будто наркотик принял, сначала эйфория, мол общество перестроим, жить при коммунизме будем, а потом... - Когда я вижу, что мои люди несчастны, - Иван закрывает лицо руками, - моё сердце будто протыкают тысячи игл. Они, пожалуй, никогда не были счастливы. Я совсем не могу дать им то, что должен. - Ах, Ванья, - со всей нежностью, будто говорит с неразумным ребенком, начинает свою речь Китай, - меня твоя доброта поражает. Твоя страна полна мечт о светлом будущем... - Но они уже не мечтают, Яо, они уже не мечтают! - срывается Иван, в мольбе вытягивает руки вперед, - Я так верил... Я так заставлял их верить! Я мочал их в Империи, истязал при советах, я, кажется, мог бы дать им большее сейчас! И если я не сделаю это, они поднимут власть на вилы. В который раз, не стерпя, и правильно сделают! Только это их погубит... Лишь слегка подняв уголки губ, Ванг со звоном поставил чашку на стол. - Всё просто. Обыкновенное врожденное желание жить лучше, не понимая, как это "лучше" вообще. Всем не угодишь ты не угодишь. Кому-то всегда будет плохо, там просто устроен мир. На кухне снова тихо. Брагинский отрешенно устремил взгляд в окно, на которым виднелась лишь луна и темное небо. Был слышен свист ветра, тревожащий криво побеленные окна, и гул изредка проезжающих мимо машин. Шумел старый холодильник, время от времени мигала лампочка. - Они тебя любят, Россия. - Нет. - Они тебя любят. Если уж так всё плохо, как ты говоришь, так почему же до сих пор они все тут? Они тебя любят. Мне империю, не государство, не бесчувственных людей в костюмах. Они любят первые лучи солнца, что вот-вот согреют нас. Любят метели, снега по колено. Расстилающиеся поля и горы, росу на утренней траве. Они любят черёмуху, которой ты пахнешь. Ты правда ей пахнешь. - Яо, не надо, - русский будто бы пытается его оттолкнуть, - они не ушли лишь потому что бежать некуда. Что же их там ждёт? Неужто ты выберешь между адом тебе понятным и адом пока не известным второе? - Являешься ли ты таким ужасным, каким представляешь? - Я... - явно поставленный таким вопросом в тупик, Иван на минуту замолкает, - Да даже если ужасен, людей своих расстрелами да репрессиями замучал... - Тут ты прав, но разве же ты приказы отдавал? И не спрашивают нас особо, кто править будет... Они силой взяли, бездушно и кроваво. Как эта история началась, так она и закончиться, а яблони на Марсе - лишь красивая иллюзорная обертка. - А до них всё лучше было? - вопрос, конечно, риторический, и Россия сам на него отвечает, - Не капельки. Мои люди всегда страдали. Только от того, что умрут мучениками да в рай попадут никому не легче. Пусть каждого в святым припишут, но разве будет ли им в списке с Матерью Терезой в одном хорошо? Они, кажется, чувствуют всю туже боль, что могли чувствовать ее мученики, только отравлены не шприцы, а души. Китай лишь тихо вдохнул, приподнялся со своего места и, оперевшись на стол, положил свою ладонь на плече Брагинского: - Ты слишком любишь своих людей, Россия.