Not darling and not in the franxx

Инга никогда не была доверчивым человеком, даже, можно сказать, относилась к этому с большим фанатизмом. Только-только Никита появился на свет, медсестры сразу утащили его в кювет, палата для наворожденных. Но принципиальная мать новорожденного никак не отступала, не хотела разлучаться с сынишкой. Ночью, пока медсестры не следили, она проскользнула в палату младенцев и постелила себе там. Ей было совершенно всеравно, что пол холодный и сквозняк поддувает. Главное, что с сыном рядом.  В садике она не разрешала воспитательнице пропадать из виду, мало ли, что она сделает с ее кровинушкой, ведь так? Инга приходила во время прогулки, когда детей выводили на улицу. Нагло стояла за деревом, вид на которое был прямо из основного окна садика. Если видела, что ее сына обижают, выбегала из за дерева и громко стучала по забору, или того хуже, не дожидаясь реакции от воспитателя, перелезала и бежала разбираться сама. И даже сейчас, когда сын уже заканчивает старшие классы, ради него она устроилась работать к нему в школу, дабы не выпускать из виду.  — Все, я пошел. — Никита уже стоял возле порога, держа в руках смятый потрепанный пакетик. — Стой! Я еще пустых судочков тебе сейчас положу, что бы если дружок твой тебя покормит, все лишнее домой принеси.  На пороге у Никиты стояло зеркало, часто он лишь проходил мимо, не желая знать, насколько хуже он выглядит сегодня чем вчера. Инга подала своему сыну мятый пакет, не доставило труда догадаться, что она туда сложила судки. Женщина стала возле зеркала, которое тянулось до пола, но при этом не было закреплено, а стояло на линолиуме, оставляя за собой черные следы. — Ну жених! Жених! — женщина дергает Никиту за плечи, поправляя ему галстук и как бы имитируя глажку мятой рубахи на нем. На последок она мокро целует его обсохшими губами в щеку и отпускает. Любая одежда при его неухоженности смотрелась на нем нелепо. Никита действительно не умел приводить себя в порядок. Волосы мылись раз в неделю, сам он тоже. Зубы чистились чуть чаще, но все равно, изо рта разило гнильцой и мертвечиной. В некоторых зубах образовались дырки: пломбы повыпадали.  — Ну ка подойди ко мне, душенька. -    Ласково подзывала его к себе бабушка. Она облизывала свои дряблые морщинистые пальцы, вынимая их из такого же разящего рта, и проводила ими по бровям внука, как бы укладывая их. Инга никогда не отпускала своего сына на ночевки, аргументируя это тем, что у него есть свой дом, и он может поспать дома. Так то оно было верно, но ему ведь просто хотелось быть таким как все, ходить на ночевки со всеми. После ряда отказов со словами «меня не отпускают» его попросту перестали звать. А со временем и вовсе перестали обращать на него внимание, разве что, периодически посмеиваясь над его жалкой судьбой.  Он шёл, чуть сутулясь, будто ветер в лицо был крепче обычного, будто нес в рюкзаке пришлось что-то большее, чем тетради и клей. На самом деле — он просто шёл к Максиму. Сердце било себя изнутри: не яростно, а тревожно, неровно, будто боялось, что его разоблачат. Максим пригласил его сделать проект вместе. Сам пригласил. Пусть это и выглядело как случайный выбор в классе, пусть голос у него тогда был ленивый и безразличный — Никита всё равно услышал в этом шанс. Дверь открыл сам Максим. В трениках, с телефоном в руке и отстранённым взглядом. — А, ты. Заходи, — бросил через плечо и тут же пошёл вглубь квартиры. Никита снял кроссовки и аккуратно поставил их у стены, хотя вокруг валялась обувь, будто после урагана. В прихожей пахло жареным — жирно и как-то неуютно. Он прошёл в комнату, где Максим уже развалился на кровати, небрежно кидая взгляд на планшет. — Садись. Комп там. Открывай, чё надо. Никита неловко уселся за стол. Пальцы дрожали на мышке. Он чувствовал его — спиной, кожей, каждым нервом. Казалось, стоит обернуться — и увидит что-то особенное. Но он не оборачивался. Он делал вид, что ищет презентацию. — А ты часто с кем-то проекты делаешь? — попытался завязать разговор, сам удивившись, как глухо прозвучал его голос. Максим хмыкнул. — Та похрен вообще. Мне просто лень было самому делать. С тобой хоть сделаю и отстанут. Удар первый — неожиданный. Никита сжал зубы. Он знал, конечно. Но всё равно — надеялся, что ему доверили не просто потому, что "лень". — Ага… — выдохнул он, глядя в экран, где буквы расплывались. Шли минуты. Никита старался сосредоточиться на тексте, но каждый жест Максима позади него — как нажатие на синяк. Шорох простыни. Скрип матраса. И потом: — Слушай… — голос Максима стал чуть тише, почти задумчивый. — А как думаешь, если я перестану Ксюху игнорить, она афигеет? Никита резко моргнул. Мир внутри его головы, как карточный дом, вздрогнул и осел. — Чего? — он обернулся, хотя боялся увидеть его лицо. Максим поднял глаза от телефона. Улыбка была настоящая. Никакой злобы. Просто — лёгкость. — Ну, типо. Ксюша. Ну она дура, конечно, и хрен знает, как на неё пробивает. Но в последнее время чёт… Не знаю. Никита не ответил. Слова запутались внутри, как нитки в горле. Он хотел уйти. Сейчас. Прямо в этот момент. Но сидел. — Ты ведь с ней не… — начал он, но тут же понял, что спрашивать глупо. И не его дело. — Да ты чё? Нет. Она чёт ко мне тянется. Уродина конечно, но не знаю. Вот оно. Второй удар. Не кулаком — словом. Без злости, без ненависти. Просто чужая реальность, в которой Никита — никто. Не объект, не мысль, не взгляд. Пустое место рядом с человеком, которого он пытался понять, разглядеть, любить. В этот момент пришло ощущение, будто ты лишь нпс в собственной жизни – персонаж второго плана, массовка на фоне событий, которые проходят мимо. Ты выполняешь сценарий, продиктованный обстоятельствами. Будто посредник между желаниями и реальностью, между чужими ожиданиями и собственной нерешительностью. Мысли об этом приходят, когда медленно стираются границы между «хочу» и «должен». Когда твои слова каждутся эхом чужих реплик, а действия – механическими движениями на автопилоте. Когда осознаешь, что каждый день похож на предыдущий, а будущее представляется лишь вариацией пройденного. Ты словно существуешь в заранее написанном сценарии, где все твои реплики предсказуемы, а твоя роль – всего лишь набор функций. Когда каждый день повторяет предыдущий, а будущее - лишь бесконечная калька пройденного. Приходит осознание : ты не главный герой. Ты не творец, не решающий, не тот, кто выбирает. Ты - функция. Остается только принять. Он опустил взгляд на клавиатуру. Черные клавиши стали расплываться от слёз, которые он изо всех сил держал внутри. Он не мог здесь расплакаться. Только не перед ним. — Понятно, — сказал он, и голос сорвался, как нитка на грани пореза. Максим не заметил. Уже листал что-то в телефоне. Смеялся про себя. Никита сидел спиной. Тихо. Как мебель. Как стул. Как забытый рюкзак в углу. Проект они не доделали в тот день. Никита ушёл раньше, сказав, что у него болит голова. Максим не проводил. Не заметил. И только дома, в тишине, Никита позволил себе сжаться на полу, спрятав лицо в ладонях. Без звука. Потому что если заплакать в голос — Инга услышит. А если услышит, то скажет : «сыночек, у тебя душа тонкая, все наладится» А Никита знал: нет. Не наладится. Потому что в этот раз он действительно поверил. И зря. Он лёг на кровать, не включая свет. Серое вечернее небо за окном медленно затягивалось тенью. В комнате было душно. Не от температуры — от присутствия. От запахов дешевой тушенки, стирального порошка и туалетной воды матери, которые въелись в подушки, в книги, в стены. Он не хотел дышать этим воздухом. Прошло минут пятнадцать. Или тридцать. Он просто лежал, глядя в потолок, ничего не думая, потому что думать — больно. Стучат. Три раза. Чётко. — Никита? Он закрыл глаза. — Ты лёг? А дверь зачем закрыл? Голос был за дверью. Но не ушёл. — Ты не умылся. Я слышала — ты сразу в комнату. А я тебе говорила: умываться перед сном — обязательно. И зубы почистить. Я уже положила щётку тебе, с пастой, на раковину. Поменяла полотенце. — Я умылся, — солгал он тихо. Молчание. — У тебя голос в нос. Простыл, да? Я говорила, нельзя после шести выходить! Наша соседка, Жанна Емельяновна, передала тебе сироп от простуды. Дочка ее померла, а сироп выбрасывать после нее жалко. Принести? — Не надо, — устало. — Что не надо? Я сказала — надо. Он на травах. Натуральный. Шаги. Дверь приоткрылась. Не постучала — просто вошла. В руках — чашка с тёплой жидкостью, и ещё — термометр. Он зажмурился. — Сынок, подними руку. Он подчинился. Потому что не сопротивляться — быстрее. Потому что сопротивление — только удлиняет пытку. Она сунула градусник под мышку, поставила кружку на стол. — Не дыши глубоко. А то собьётся. Он лежал в постели. В пижаме, которую она купила ему без спроса — с пингвинами. Она нашла ее в корзине уцененных товаров для детей. Он ненавидел этих пингвинов. — Тридцать шесть и два, — удовлетворённо сказала она, посмотрев на градусник, как будто это была её личная победа. — Но на всякий случай — сироп выпей. И всё. И никаких телефонов! Я заберу, ладно? Глаза испортишь. — Мам, пожалуйста… Она погладила его по щеке. Холодной морщинестой рукой. — Ты у меня один. И я не позволю, чтобы ты сделал из себя идиота, как все эти твои одноклассники. Он даже не смотрел на неё. Она вышла. Дверь не закрыла до конца. Нарочно. Чтобы слышать. Он лежал неподвижно. Сироп остался нетронутым. Рядом с ним — стопка тетрадей, пижама с пингвинами и выключенный свет. Он медленно перевернулся лицом к стене. Поджал ноги. Обнял подушку. Инга в скором времени легла рядом. Никита лежал, прислушиваясь к её дыханию, и каждый вдох Инги казался ему как проклятие. Он не мог отделаться от её запаха, который прочно поселился в комнате — стойкий, тяжёлый, с нотками пота и старости. Он чувствовал её жар, который передавался через тонкую ткань её ночной рубашки, и даже сквозь этот барьер он ощущал, как она прижимается к нему слишком близко, как будто не могла перестать держать его. Он пытался дышать через рот, чтобы не вдыхать её запах, но это не помогало. Он чувствовал, как её дыхание, неприятное, тягучее, обжигает его лицо. Она не чистила зубы, и от её рта несло застоявшейся слюной, кислым запахом, от которого хотелось стошнить. Это было всё равно, что иметь дело с каким-то живым мертвецом — отвращение поднималось в горле, но он не мог отодвинуть её. Она держала его слишком крепко, и даже если он пытался немного отстраниться, её руки снова возвращались, словно не замечая его стараний. Она не видела, как ему больно, не замечала, как его тело напрягается от её прикосновений, как его душа кричит, чтобы она отпустила, чтобы оставила его в покое. Он стиснул зубы и закрыл глаза, чтобы не чувствовать этого, но её запах не отпускал. Она прижималась всё сильнее, её лицо близко, и он знал — если он останется здесь ещё хотя бы минуту, он сойдёт с ума. В несколько движений, не слишком резко, он аккуратно высвободил свою ногу из-под её тела и, кажется, даже почувствовал, как ей стало холодно от его ухода. Ткань её ночной рубашки слегка шуршала, но он был настолько тих, что не слышал собственного дыхания. Он сел за письменный стол, где стояла чашка с сиропом. Никита сидел за столом, уставившись на пустой лист бумаги. Ночной свет тускло освещал его комнату, только в окне, в трещинах подоконника, проскальзывали слабые отблески уличных фонарей. Он нервно теребил ручку, глядя на белую страницу, но слова не приходили. Вздохнув, он начал писать. Руки дрожали, но было легче, чем держать всё в себе. Он писал тихо, словно пытаясь говорить, но не на словах, а через бумагу. «Максим, Я не знаю, почему я пишу тебе это. Мне кажется, что если я не скажу тебе, то я просто сойду с ума. Всё это внутри меня — как пустота, которую невозможно заполнить ничем. Я не жду, что ты поймёшь, и даже не надеюсь на ответ. Я просто… не могу больше молчать.» Никита замедлил письмо, остановив руку. Он не знал, как правильно выразить чувства, как не сдаться, не показаться слабым. Но в этот момент слова шли, как по наитию, как будто что-то звало его в этом письме — что-то, что он давно хотел сказать. «Ты часто смотришь на меня, но не видишь. Или, может, я просто надеюсь, что ты видишь, но не хочешь замечать. Не знаю, как ещё объяснить, что я чувствую. Мне казалось, что я что-то значу для тебя, что я чем-то важен. Но, наверное, я ошибался. Я всегда ошибаюсь. Ты… ты был рядом, ты был там, и мне казалось, что ты просто не замечаешь, как я тебя жду, как я с каждым днём всё больше тебя люблю. Это чувство меня душит. Знаешь, как я часто представляю, как бы это было — если бы ты хотя бы однажды подошёл ко мне и сказал: «Мне не всё равно». Но я понимаю, что этого никогда не будет. Ты даже не посмотрел бы в мою сторону, если бы не пришлось работать вместе.» Он остановился, не зная, как продолжить. . Он знал, что вряд ли Максим вообще когда-либо прочитает эти строки. Но думать о том, чтобы его чувства были разделены — было страшно. Он потёр лоб, чувствую, как слёзы подступают к глазам, но быстро отогнал их. «Ты для меня всё. Но я всегда буду для тебя ничем. Я это понимаю, и, возможно, я должен быть счастлив, что хотя бы могу существовать рядом с тобой, даже если это совсем не то, что я хотел бы. Я не жду, что ты что-то скажешь. Я просто пишу это, потому что больше не могу держать в себе. Может быть, если я оставлю это здесь, я хоть немного облегчу свою боль. Но вряд ли. Я буду продолжать смотреть на тебя из тени, как я всегда делал. И, может, однажды я просто исчезну, как и не было этого всего. Ты всё равно не заметишь.» Он отложил ручку. Письмо было почти закончено, но в нём была одна ошибка — он не мог его отправить. Он знал это. Потому что даже если Максим когда-то прочитает эти слова, они не изменят ничего. Никита встал и бросил листок под стол не глядя на него.  Зачем вообще пытаться? Зачем надеяться, когда ты понимаешь, что всё равно один? Ненавижу.