Not darling and not in the franxx

Деньги на выпускной было трудно найти, особенно учитывая то, что Инга получала 700 рублей в день. Этого кое как хватало на базовые потребности, и то, не на все.  Женщина большую свою жизнь потратила на учебу и образование, но, смотря на ее зарплату, встает вопрос : а для чего?  Они питаются гречкой, которую выдает гуманитарка. Тушенкой, которую выдает гуманитарка. Хлебом, купленным на последние копейки. Костюм Никите сшила соседка из старого советского пиджака своего покойного мужа.  — Бедный мой Серёженька, не успели перед его смертью костюм постирать, так в нем и помер. В грязном.  Но все это можно было стерпеть. Шум, музыка, вспышки фотоаппаратов. Кто-то визжал, кто-то пел, кто-то — падал от смеха на плечо подруги. Выпускной был в самом разгаре, и он казался Никите парадом чужой жизни, в которую его не позвали. Он сидел за столом. Пустая тарелка. Бокал лимонада, тёплого, уже без пузырьков. Музыка сменилась — медленная. Кто-то закричал: «Медляк!» — и толпа радостно двинулась в центр. Никита посмотрел в сторону. Было трудно заметить, танцевал ли с кем то Максим - толпа была слишком плотная. Но было ясно одно - за столом его нет.  — Привет. Он вздрогнул. Рядом стояла Полина — в светло-синем платье, с собранными в хвост волосами и немного сбивчивым, но тёплым выражением лица. Она одевалась довольно своеобразно, всегда на пальцах были кольца с черепами, в ушах серьги разнообразных форм, подвески. Волосы ярко-красные, помада такого же цвета. Рваные чулки. — Ты почему один? — Нормально всё, — пробормотал он, глядя в бокал. — Странно. Выпускной, все танцуют. А ты — как будто на перемене. Он не знал, что сказать. Хотел ответить колкостью, но... её тон был добрым. Не насмешливым, не жалостливым — просто живым. — Хочешь, потанцуем? — спросила она, улыбаясь неуверенно, почти детски. — Если не хочешь — скажи честно, я не обижусь. Он замер. Что-то внутри него задрожало. Никто никогда... не звал его так. Просто — потанцевать. Без смеха. Без вызова. Без лжи. Без проигрыша в правду или действие. Он посмотрел на неё — и не знал, как держать взгляд. — Прости... — он поднял глаза, голос предательски дрогнул. — Я... не умею. Полина на секунду опустила взгляд, но потом снова посмотрела на него. — Я тоже не умею. Ну и что? Он вдруг почувствовал, как что-то горит внутри. Не от стыда, не от злости — от собственной беспомощности. Он не мог. Не потому что не хотел. А потому что вся его душа была отдана Максиму. Больной, искажённой любовью, которая сжирала его изнутри.  — Прости, Полина. Мне правда... — он запнулся. — Лучше не надо. Никита остался за столом. Медляк звучал всё тише. И в этот момент Никита почувствовал, как поднимается тошнота — не от еды, не от выпитого лимонада. Никита кивнул. Он не смотрел на неё. Просто ждал, когда уйдёт. Все уходили. Но она осталась. — Ты знаешь, ты ведь умный, Никита, — сказала она чуть тише. — И добрый. Просто ты прячешь это так глубоко, что никто не может докопаться. Он резко обернулся. — Ты не знаешь меня. Она не испугалась. Не отстранилась. Только улыбнулась чуть грустно. Он отвернулся. В горле пересохло. — Не трать на меня время, — выдавил он. — Это бесполезно. — Почему? — Потому что я... — он замолчал, сжал кулаки. — Я всё порчу. У меня внутри... каша. Грязь. Полина наклонилась ближе, глядя ему в глаза: — Тебе просто больно. Это не делает тебя плохим. Он хотел рассмеяться. Хотел, но не смог. Что-то дёрнулось в груди. — Я не смогу быть рядом — сказал он глухо и  сжал губы. Она кивнула. Её улыбка чуть поблекла, но не исчезла. Она не обиделась — просто встала: — Если передумаешь, я рядом. И ушла. Ты чудовище, — подумал он. — Тебе дают руку, а ты давишь её своими чувствами к человеку, которому на тебя наплевать. Ты — пустая клетка, забитая болью. Выпускной подходил к концу, многие уже без сил сидели на своих местах за столом. Подносы с едой уже были пустыми. Музыка всё ещё билась в колонках, но теперь уже глуше, уставше — как сердце, которое сбилось с ритма. Свет мерцал в зале, заигрывая с остатками мишуры на полу, со стаканами, давно опустевшими. Смех всё ещё звучал, но теперь не ярко, а как эхо, будто сквозь стекло. Это был не праздник. Это был конец. Никита сидел за длинным, беспорядочно заставленным столом. Его руки лежали на коленях — неподвижные, холодные. Он смотрел, как Полина, в своём слишком ярком платье, кружится рядом с другими девочками. У неё слезла одна туфля, и она смеётся над этим, и они смеются тоже. Они гладят её по плечу и хихикая, как бы в шутку, толкают друг друга. Они живые. Полина пару раз обернулась на Никиту, но тут же сразу вернула взгляд на девочек, что то шепча и хихикая. Он знает, она не со зла. Ахинько делал вид, что пьёт. Просто держал пластиковый стакан. Временами Полина садилась рядом, касалась плеча, говорила: «Ну ты чего такой кислый?» — и тут же уходила, не дождавшись ответа. Он остался один. Вокруг все смеялись, танцевали, бросались конфетти. А он сидел и смотрел. Как в аквариуме. Без воздуха. Поздно ночью всё распалось: пары расселись в углах, кто-то спал, кто-то убежал курить. Максим стоял у выхода, будто искал кого-то глазами — или себя. Он вышел на улицу, шатаясь, с бутылкой в руке. У Башкирова всегда было однозначное мнение по поводу курения или выпивки - категоричное нет. По его мнению, курящие люди не заслуживают существовать в этом мире, и это была первая его фраза, которую Никита вспомнил, увидев его сейчас с сигаретой. Никита встал. Ноги не слушались. Будто каменные. Он прошёл сквозь зал, мимо чужих лиц, через глухой гул музыки, и вышел следом. Ночной воздух ударил в лицо холодом. Было тихо. К вечеру переставали ездить даже машины. Где-то вдали хлопала дверь. Максим стоял у фонаря, освещённый тусклым светом. Он пил. Пальцы дрожали. Щёки блестели от влаги, будто уже плакал. Никита подошёл медленно. — Максим... Тот обернулся. Его глаза были мокрые, мутные от спиртного. Он всмотрелся, будто не узнавал. — А, Никит... Ты... Ты тоже тут? — Тут, — ответил Никита. Голос дрогнул. Максим облокотился о фонарный столб, сцепив пальцы на бутылке. Он устало выдохнул, выпуская дым из легких. Никита еле заметно помахал перед носом раскрытой ладошкой, что бы развеять запах. — Всё, блядь, закончилось. Всё. Школа, детство, хуйня вся эта. Праздник, ага. Он усмехнулся, но губы его дрожали. — Я... я не знаю, что будет дальше, — выдохнул он. — Знаешь, иногда мне кажется, что все идут вперёд, а я просто... стою. И даже не знаю, зачем живу. Понимаешь? Никита кивнул. Он чувствовал, как в горле скапливается слёзы. Не от жалости к Максиму — от того, что тот сейчас живой, раненый, без маски. Что он настоящий. И что он позволяет быть рядом. — Я запутался, Никит. Я вообще не знаю, кто мне нравится. Иногда мне кажется, что никто. Иногда — что все. А иногда... — он резко выдохнул. — Мне просто хочется, чтоб кто-то обнял и не отпускал. И он заплакал. — Господи, как же мне одиноко — он громко всхлипнул, явно не контролируя себя больше. Алкоголь дает о себе знать. А потом просто заплакал, беззвучно. Его губы дёрнулись, плечи дрожали, а глаза остекленели, как у ребёнка, потерявшегося в толпе. Никита не выдержал. Он сделал шаг. Потом ещё. — Я здесь, — прошептал он. — Я рядом. Всегда рядом. Максим не отстранился. Только еще раз громко всхлипнул. И тогда Никита обнял его. Осторожно. Бережно. Как будто боялся сломать. И сам в этом прикосновении чуть не рассыпался. Сердце билось в груди, как будто ему отмерили последнее. Он знал, что это — не про счастье. Это — про одиночество, встретившее одиночество. Он поднял лицо Максима. Большие, влажные, опустевшие глаза смотрели на него в упор. Никита дышал тяжело, горячо. — Прости, — вырвалось. И он поцеловал, коснулся его губ. Они были тёплыми. Мягкими. Солёными от слёз или от алкоголя — он не знал. Это был поцелуй, который длился мгновение и целую жизнь одновременно. Поцелуй, полный страха, боли и какой-то почти детской надежды. Никита вложил в него всё: бессонные ночи, завистливые взгляды в коридоре, чужие разговоры, от которых сжималось сердце, каждую секунду тишины, когда он ждал сообщения и знал, что не дождётся. Он целовал нежно. Осторожно. Словно боялся, что поцелуй может ранить Максима. Или — себя. И всё это время он чувствовал, как собственное тело дрожит, как пальцы судорожно сжимаются в кулаки. Но Максим не поцеловал в ответ. Не оттолкнул. Он просто стоял — как статуя. Холодный, немой, потерянный. Никита оторвался, отступил на шаг. Внутри — всё обрушилось. Удар. Треск. Пустота. — Прости меня, умоляю, прости…— прошептал он. Слова были мокрыми — губы дрожали, дыхание сбилось. Он не знал, куда смотреть. Не знал, как теперь жить. Только чувствовал, как сердце рвётся — на куски, в кровь, в боль. Максим смотрел на него с тем самым выражением, которого Никита боялся больше всего: с непониманием. Без ненависти. Без любви. Просто — пусто. Его пустые кукольные глаза тут же опустились в пол, руки, словно ватные, опали по ширине плеч. Голова его безжизненно висела, но дыхание было слышно. По щекам беззвучно и без каких либо движений глаз скатились две слезы. Он пустой. БАХ! Резкий взрыв, будто кто-то прострелил небо. — ФЕЙЕРВЕРК!— закричала девчонка из класса, и её голос был полон настоящего восторга. — Пошли, пошли, быстрее! Шум за рестораном вдруг ожил. Задняя дверь раскрылась, и оттуда хлынули люди. Ученики, учителя, родители. Кто босиком, кто в каблуках, кто с бутылкой в руке, кто с телефоном наперевес — и все с горящими глазами.  Музыка стихла. Сцена опустела. Все побежали на улицу. Ш-шш-БАХ! Небо озарилось зелёным, потом синим, потом золотым светом, от которого белели лица людей, а асфальт под ногами вспыхивал, как зеркало. Девчонки в платьях подпрыгивали, визжали,  кто-то прыгал друг на друга с объятиями, а тот, смеясь, тёр кулаком чужие волосы. Полина с двумя подругами держала руки вверх, как будто ловила огни. Даже завуч визжал, смеясь, утирая глаза от слёз. И вдруг — словно по команде неба — на землю лёгкой вуалью опустился дождь. Тёплый, грибной, едва ощутимый. Капли начали садиться на плечи, на волосы, на ресницы. Фейерверк продолжал греметь, отражаясь в каждой капле, как в стекле. Кто-то вскрикнул: — Дождь!— и засмеялся, вытягивая руки к небу. — Он такой тёплый! Девчонки на каблуках боялись подскользнуться и паровозиком шли друг за другом. А Никита стоял. И капли стекали по его лицу. Огни вспыхивали, трещали, гасли. Рядом — смех, объятия, танцы. Огни отражались в его зрачках. Он стоял, дрожа в тонкой рубашке, и чувствовал, как сердце медленно остывает, как после долгой бессмысленной молитвы. Никита смог спокойно выдохнуть. Все будет хорошо. Люди всегда на что-то надеются Но ничего по итогу не смогут Как собака кастрат, тщетно ебущая твою ногу И нечего с этим поделать Как с залетевший в троллейбус осой Я оставил тебя на краю вселенной В твой единственный выходной Ты — крестьянская дочь С мечтой о престижном столичном вузе Я сын городской тоски помешанный на Иисусе Который бросил нас, в этом аду Без единого шанса вернуться домой Как я бросил тебя на краю кровати В твой единственный выходной Но я вернусь рассказать тебе Что Минск красивый лишь на экране Красивый, как дом культуры рабочей окраины Потухший Потухший и как лицо Посетителя Кубы наедине с блеватнёй Я очень хочу в Москву Москва познакомит меня с коаксилом Ты хочешь в Москву, чтобы знать Как это, в мире красивых быть некрасивой И в последний мой выходной Я стану всего лишь придатком кровати Но ты не сможешь меня навестить Ты в соседней палате. (лсп - расскажи мне о любви.)