Not darling and not in the franxx

Поудобнее усевшись на стуле, Никита направляет на себя лампу и, удостоверившись в том, что запись началась, безмолвно смотрит в объектив, подбирая нужные слова. — Знаешь, это чертовски странно, но я ничего о тебе не помню, — он задумчиво опускает глаза и прикусывает губу. — Полина говорит, что такое случается из-за сильного стресса. Но я… — перерыв на тяжёлый вздох. — Всё равно пытаюсь, — чешет затылок. — На самом деле, я уже много чего пробовал: ходил по нашему классу, смотрел совместные фотографии, спал в твоих вещах. Но первое воспоминание о тебе вернулось в тот момент, когда меня, пьяного, практически до смерти избили в баре. И это воспоминание было таким ярким… — грустно улыбается. — День нашего знакомства. Я, кажется, влюбился в тебя с первой минуты. Ты тогда слишком много болтал, а я сидел рядом и не мог наслушаться, — усмехается и откидывается на спинку стула. — Тот вечер… Точнее, те твои слова, — нервно сжимает край футболки. — Они звенели в моих ушах так громко и отчётливо… Я сквозь них не слышал даже, как чужие острые кулаки резкими ударами ломают мне кости. Я слышал только тебя. Видел только тебя. Одно маленькое воспоминание действовало на меня, как мощнейшая доза морфина. Тотальное обезболивание, — у Никиты дрожат губы. — Я его сохранил. Прокрутил в голове такое количество раз, что вряд ли теперь когда-нибудь забуду, — смотрит в камеру и давит из себя улыбку. — Я понял эту схему сразу: ты являешься ко мне, когда я на краю. Когда мне чуть-чуть остаётся до беспросветной тьмы. Сумасшествие, наверное, но я уверен, что могу ощутить тебя только через боль, — часто кивает сам себе.

flashback

— Вэйк ап, — слышит Никита и распахивает ресницы. На Успенке многолюдно и шумно, и Никите становится слегка стыдно за то, что даже в такой обстановке он умудрился отрубиться. Максим сидит, закинув ноги на подлокотник лавки, и, исписывая свой затасканный блокнот, выжидающе на него смотрит. — Ты же знаешь, Никит, я ненавижу перелёты, — обиженно кидает он. — И планировал выспаться в поезде. А как я должен выспаться, если ты – мистер-«а нам ещё долго ехать?» – теперь точно не уснёшь? Никита вспоминает все их совместные поездки и вжимает голову в плечи: каждый раз, стоит только РЖД ускориться, он начинает сильно трясти спутника за плечо и орать на весь салон, дескать, я так рад, что мы общаемся, Максим, но мы, кажется, сходим с рельс, прости, мне очень жаль. — Ты мне расскажешь или нет, куда мы летим? — состроив жалобную физиономию, тянет Никита. — Я же говорил, — загадочно улыбается Макс и опускает глаза на исписанные страницы. — Сюрприз. — Сюрприз к годовщине нашей дружбы? Макс перестаёт писать. Не двигается. И это очень странно – видеть его таким, похожим на статую. Ахинько хочется кричать, что нет, я не забыл, какой завтра день, да и вообще, эй, что это за взгляд такой? Но ни на произнесённый, ни на мысленно заданный вопрос Максим, неверяще смотрящий на него и нахмуривший лоб, не отвечает. Молчание – это не то, что Никита ожидал услышать, задавая вопрос. И он слегка сердится. Но Башкиров вдруг улыбается ему тепло, слишком ласково, и Никита, нервно дёргающий коленкой и мысленно перебирающий все существующие в языке слова, в миг остывает, оставляя все отрицательные переживания в прошлом. Волшебство, не иначе. Начинается посадка на рейс, и Никита чувствует, как Макс, до этого момента стесняющийся проявляться на публике, берёт его за руку и тянет за собой в нужную сторону. Этот отдых обещает быть потрясающим. —————————— — Да не может быть, — оказавшись на пороге, бубнит Ахинько; он выпускает из рук сумки, которые тут же с грохотом падают на пол, и с восторженным визгом бежит к стеклянной двери. — Я что, умер? Это рай? Помещение огромное и светлое, точно ожившая картинка пентхауса из комикса о Тони Старке, только в уменьшенном её варианте: на огороженной площадке за стёклами, на открытом воздухе, располагаются бар, два шезлонга и большой бассейн, а за ним – ничего, лишь вода на несколько километров. — Нет, — гордо заявляет Максим. — Это всего лишь дом на обрыве скалы. — Там, внизу, океан? — уже кричит восхищённый Никита и указывает рукой на воду. — Я бы сказал – пропасть, — под нос мычит Макс и уставшим валится на огромную двуспальную кровать. — Аккуратно там, ты ведь плавать не умеешь, — напоминает заботливо и через несколько секунд начинает смеяться в голос от по-детски наивного «Я – железный человек!». ——————————— Никита уверен, что этот закат особенный. Солнце садится чрезмерно медленно, мутнеет за горизонтом, и от кровавого света вмиг не остаётся и следа – слишком прекрасно, чтобы когда-нибудь забыть об этом. И чтобы забыть два шезлонга, и этот воздух, и этот день. Невообразимо. О том, что можно забыть Максима, Никита даже не думает – абсурд. Прошло 2 месяца с выпускного, с того момента, как они поклялись, что все наладится. Максим вспомнил о поцелуе, но не отверг Никиту. Оба плакали, пытались выговориться, держались за руки и снова плакали. Они никогда не обсуждали то, что было между ними, но это явно перешагивало эту тонкую грань дружбы. Их касания друг к другу казались черезчур личными: шептание на ушко, голова на плече, тихий смех с шуток. Он вспоминает маму и, посмотрев в небо, мысленно передаёт, что неистово влюблён и до безумия счастлив. Что скучает по ней каждый день. Что благодарен за то, что приглядывает и за Максимом тоже. — Может быть, наконец, искупаешься? — кивает на бассейн Максим. — Я понял, — ухмыляется Никита и поворачивает голову. — Тебе стыдно за меня. За то, что я уже такой взрослый, а до сих пор нырять не умею, — Максим смотрит серьёзно, а Никита приближается к нему и, прокравшись пальцами в волосы, улыбается. —Признавайся, ты привёз меня сюда для того, чтобы научить плавать? Максим прикрывает глаза и шумно втягивает носом воздух. Настраивается. — Я привёз тебя сюда, — он осторожно перехватывает его запястье и, отстранив от себя, выпускает из рук. — Для того, чтобы сказать, что я уезжаю.

end of flashbacks

Черноволосый юноша смотрит в объектив камеры. Исповедь. — Марина. Её, кажется, зовут Марина, — без доли обиды произносит Никита. — Я думаю, она красивая. Красивее меня, во всяком случае. Я теперь… — он шмыгает носом и, посмотрев на своё отражение, вымученно приподнимает уголок губ. — Сам видишь. Ты не вини себя за это. Это мой выбор, — вытирает щёки о футболку на плечах. — Чёрт, я ведь даже не знаю, как ты и где ты... Может быть, ты ищешь меня в эту секунду, — горько усмехается. — Я много думал о нас. Пытался вспомнить момент, когда упустил тебя. Наверное, я был сильно ослеплён своими чувствами, поэтому его не заметил. Даже сейчас, проматывая всё в своей голове, я не могу отыскать отправную точку. Кажется, я до сих пор ослеплён. Неудивительно. Эти воспоминания о тебе – мощнейшая сила. Подумать только, сколько раз они вырывали меня обратно всего за шаг до смерти. Сколько раз толкали к краю и сколько подхватывали в самый последний момент. Твоя любовь ко мне фантомна, но моя к тебе – выше всех существующих законов. Я заклеймён тобой на каждом миллиметре. Буквально, — двигается ближе, совсем вплотную. — Я тогда... Прости меня, я обиделся. Стушевался. Не сказал тебе самое важное. Думаю, ты и так это знаешь, но всё же… — Никита какое-то время успокаивается, окончательно стирает с лица остатки слёз и невероятно счастливо улыбается. Притворяется, точнее, но весьма правдоподобно. — Я люблю тебя, Максим. И всегда буду. Я не в праве требовать от тебя взаимности, но хочу попросить кое о чём. Пожалуйста, никогда не забывай нашу историю. Никогда не забывай о нас, — секунда, и запись закончена. Шторки еле заметно развеваются в стороны, приглашая Ахинько выйти на площадку и посмотреть на закат. Никита улыбается. Ему стало легче. Он поднимается со стула, выходит на воздух и, присев на самый край бассейна и свесив ноги в пропасть, смотрит на кроваво-красное небо. — Помнишь... — выдыхает, прикрывая на мгновение глаза. — Я спросил «Ты привёз меня сюда для того, чтобы я научился плавать»? Ты ответил, что для того, чтобы уйти. Опускает взгляд на свои руки, исполосанные неровными шрамами,запятнанные синяками от насквозь проколотых вен, изуродованные ожогами. На правой – бинт поверх содранной кожи, на левой – свежая «Убей своих любимых» под плёнкой: любимый фильм Максима, биография Гинзберга. Никита выучил его «Вопль» наизусть. — Ты мне соврал тогда. «…колеблясь и гремя на скамьях полуночного одиночества в каменных королевствах любви, сны о жизни становятся кошмарами, тела обращены в камни, огромные, как луна». — Ты привозил меня сюда для того, чтобы я утонул. ————— Раньше, когда у Максим и Никиты совсем не было денег даже на сухарики, последний подрабатывал мойщиком полов после основной работы, а Максим, приходя его встречать, помогал закончить смену, без лишних вопросов беря в руки вторую швабру. Тогда им обоим было стыдно за то, что они вынуждены заниматься уборкой помещений, чтобы заработать хоть что-то на еду, сейчас Никите абсолютно плевать, кто и что о нём подумает. Ему всё равно на свой статус, всё равно на чужое мнение на этот счёт. Всё равно на то, как девушки администраторы наблюдают за тем, как он отжимает тряпку на швабре, закатав рукава и обнажив свои забитые руки, и отработанным движением начинает вымывать с пола грязь. И на то, что они теряют к нему всякий интерес, когда он поворачивается к ним лицом, – тоже. Никите не впервой. Он научился не придавать значения пристальным взглядам людей на гипертрофические рубцы от прыщей на своей щеке, неудачно заживший химический ожог. И если любой другой на его месте лез бы из кожи вон, работал, не покладая рук, чтобы найти денег на пластическую операцию для устранения таких видимых дефектов, то Никита об этом даже не думает. Ему нет никакого дела до того, как он выглядит, он не хочет нравиться окружающим. Он хотел быть красивым только для одного человека. Теперь этого человека рядом с ним нет. — Новенький? — вырывает Никиту из мыслей женский голос. Он поворачивает голову на звук и видит перед собой пожилую женщину в такой же тёмно-синей форме. У неё добрые глаза и усыпанная морщинами кожа, а ещё, очевидно, больная нога, на которую она прихрамывает, обходя Ахинько и становясь к нему лицом. Она напоминает Чонгуку его бабушку. — По мне заметно, да? — он возвращает взгляд к полу. — Да, — улыбается та. — Слишком стараешься. — А что, здесь за это могут уволить? — пытается пошутить Никита. — Уволить здесь могут только за одно, — она опирается подбородком на ручку швабры. — Если не понравишься кому-то из них, — и указывает рукой в сторону входа, но Никита на это никак не реагирует. — Поверни голову, сынок, там… — Чем меньше я знаю, тем спокойнее я выполняю свою работу, — на автомате выдаёт тот. Он трудится по этому принципу последние два года. — Верхушку этой компании нужно знать в лицо, — качает головой женщина. — Но главное, не попадаться на глаза одной из них – Марине. Донельзя избалованная и жестокий девчонка, — она нагибается к своему ведру, заторможенно окуная в воду тряпку и выжимая её достаточно долго, примерно с минуту. — Сколько уже работников из-за нее вышвырнули… Если встретишься с ней один на один, просто делай вид, что тебя не существует. Избежишь проблем, — а затем выпрямляется и, сморщив лоб, заглядывает Чонгуку за спину. — Знаешь, она… Повисает тишина. Никита останавливается, с недоумением на лице смотря на неё, застывшую на месте, и, по тому, как та практически не дышит, понимает, что позади него, кажется, именно Марина сейчас и находится. Никита прикрывает глаза и вздыхает. Чёрт, ему здесь нравилось. Неужели он потеряет работу в самый первый день, да ещё и таким глупым образом – не понравившись какой-то шишке? Поворачиваться не хочется. Напарываться на проблемы – тем более. Слова «делай вид, что тебя не существует» снова и снова повторяются в голове, подталкивая Никиту к правильному выводу. Лучше не вступать в контакт. Он стоит, притворяясь, что не замечает нервных кивков женщины на того, кто у него за спиной, и размышляет о том, что бы такого сказать начальнику в своё оправдание. Никита ведь ни вчём не виноват. Он усердно мыл пол, его старания видны невооружённым глазом. А потом пришла некая Марина, встала сзади, мешая работать, и Никите просто пришлось начать с ней диалог. А дальше всё как в тумане. Он присаживается рядом с ведром, демонстративно продолжая играть в молчанку, слишком долго промывает тряпку, которая замараться ещё толком не успела, и хочет уже было подняться и направиться прочь, как чувствует ладонь на своём плече и непроизвольно вздрагивает от неожиданного прикосновения. «Никита?» — разбегается мурашками по коже низкий хрипловатый голос. Никита с точностью в сто процентов уверен, кому этот голос принадлежит.