Ты меня помнишь?

Всё с самого утра шло кувырком, Пашке следовало бы догадаться. Неспроста галка пролетела над головой, мазнув по волосам крылом, неспроста хлопнул разбитой рамой заброшенный дом по пути к школе. Всё это было предвестием беды, Пашке следовало сразу это понять. И беда пришла, и у неё были ломкие волосы пшеничного цвета и дурацкое имя Павлина, и она говорила Пашке, что они с ним почти тёзки, а Пашка слушал и не слышал, и недоумевал, при чём тут имена, если мама… Если с мамой… Они говорили, что всё наладится, и улыбались приклеенными улыбками. Павлина и ещё всякие, которые даже не называли своих имён. Пашка понимал, что они врут, но толку от этого было чуть. Беда уже пришла, случилась, всё перевернула, какая разница, врут Пашке или нет? А потом Павлина сказала: — С тобой пока побудет твой брат, он приедет, ему уже позвонили. И Пашка ухватился за эту соломинку, уцепился за воспоминания из раннего детства. Гошка сможет, он всё исправит, оттеснит беду, заслонит собой. Это же Гошка! Пашке следовало догадаться. Он сидел на липкой клеёнчатой кушетке, уткнувшись взглядом в кактус, и вспоминал Гошку, каким его видел в последний раз. С красными от мороза щеками, с подозрительно блестящими глазами, с выбивающимся из-под шапки вихром волос. Гошка обещал не пропадать и звонить — ему, Пашке, а на маму не смотрел вовсе, уворачивался от её виноватых объятий. Пашка ждал, и сердце взволнованно колотилось о рёбра, даже чуть-чуть оттесняя ощущение беды. А потом вместо Гошки пришёл долговязый дядька, скучный и тусклый, с пустыми глазами и коротко подстриженными волосами. Он неловко склонился к Пашке и сказал: — Ты меня помнишь? Я Георгий. Обида резанула Пашке по горлу. Он почувствовал, что его бессовестно обманули, подсунули непонятно что вместо брата. Как же теперь всё наладится? Он ведь Гошку ждал! Гошку, который помогал строить пластилиновую субмарину и умел зашвырнуть снежок за шиворот противной воспиталке, которая ставила Пашку в угол. Гошку, который только для вида ругался, если мешать ему делать уроки, а сам с готовностью бросал учебники, чтобы смастерить из тетрадных листов бомбочки или построить крепость из диванных подушек. Гошку, живого и родного, который ни за что бы не спросил, помнит ли его Пашка. Гошку, а не Георгия. Ничего этого Пашка сказать не смог, только выдавил: — Не помню. Дальше было ещё хуже. Чужой Георгий поселился в их квартире, в маминой комнате, на мамином раскладном диване. Он без конца пил чай, кому-то звонил, куда-то ходил, а на Пашку только смотрел раздражённо, будто это Пашка его стеснил, а не наоборот. Пашка вспоминал Гошку, и от этой подмены горечь ещё сильнее разливалась внутри, выжигала душу, не давала плакать. — Хорошо, что ты тогда уехал, — сказал Пашка на третий день. Георгий зыркнул поверх чашки и ничего не ответил. — И зачем только вернулся, — буркнул Пашка, и на это Георгий всё-таки среагировал, бросил коротко: — Мать попросила. Пашка хотел спросить, почему только сейчас, но не смог. Ком обиды не позволил. В школе в тот день было тоскливо, Пашка не вытерпел и сбежал после третьего урока. Домой идти не хотелось, поэтому он дотемна просидел на качелях в чужом дворе. А когда вернулся, Георгий сказал: — Надо поговорить. Пашка знал эти разговоры. Папа — его, Пашкин, потому что с Гошкиным мама развелась очень давно — всегда так говорил Гошке, а потом уводил его в большую комнату и запирал дверь, и выходил после этого Гошка понурый и встрёпанный. Только через три года после его отъезда, в Пашкины восемь лет, оказалось, что «поговорить» — это когда тебя утыкают лицом в диван и больно бьют ремнём, потому что ты что-то не так сказал или сделал. Пашке такие разговоры тяжело давались, он орал, рычал и брыкался. Наверное, был слишком маленький. Потом маме надоело и она снова развелась, и Пашку никто пальцем не трогал уже года три. А теперь… Пашка глянул на Георгия с ненавистью, крикнул: — Да и пожалуйста! Думаешь, поможет? Я вообще боли не чувствую, на, смотри! Он сдёрнул с плиты чайник, назло Георгию протянул руку к синему газовому цветку. — Всё ты чувствуешь, дурак, — сказал Георгий и ухватил Пашку за руку, оттащил от плиты. — Ну и бей! — крикнул Пашка. Ладонь только теперь протестующе заныла. Пашка стиснул кулак. Георгий моргнул, отступил на шаг, снова водрузил старенький чайник на чёрную решётку и так и остался стоять спиной к Пашке, лицом к кафельной стенке. — Я думал, он тебя не тронет, — сказал. И ещё: — Не надо было уезжать. — И наконец: — Да разве я бы… И замолчал, и застыл. И Пашка наконец узнал его, хоть и со спины. Подошёл, ткнулся лбом в плечо. Хотел сказать, что и вправду ничего не чувствует, будто занемел весь. И что ему жаль, что всё так — с обоими их отцами, потому что один Гошку из дома выжил, а второй превратил в Георгия. И что за маму страшно, но теперь-то всё наладится, раз Гошка вернулся. И что рад он, хоть и занемел, а рад. — Паш, — сказал то ли Гошка, то ли Георгий, — мама умерла.