Возвращение

— Елизавета, где мои носки?! — донеслось из родительской спальни. Отец Максима явно развернул бурную деятельность по исследованию недр шкафа. Судя по всему, безуспешную. — Там же, где и всегда! — спокойно отозвалась Елизавета, но закатила глаза к потолку, словно умоляя небеса дать ей больше сил и терпения. — Что? — Там же, где и всегда, — повторила она громче, подчёркнуто разделяя слова, словно разговаривала с ребёнком. — Да ничего там нет! Я всё проверил! — Муж мой во всей своей красе… — вздохнула она и встала. — Мальчики, я на секунду. Её шаги скрылись в глубине квартиры, и почти сразу оттуда донеслось: — Я нашёл только один! Кто вечно прячет мои носки?! Максим усмехнулся и покачал головой, испытывая нечто похожее на приступ ностальгии — сколько раз он бывал свидетелем подобных сцен раньше. Они с Данте остались вдвоём в полутёмной гостиной. За окном густо валил снег, приглушая свет внутри и делая чуть нереальным мир снаружи — словно медленно встряхивали стеклянный шар с зимним городом. Было до того спокойно и уютно, что хотелось замереть в этом моменте и никуда не идти, по крайней мере, до окончания снегопада. — Обычный день моих родителей, — объяснил он, заметив, что Данте с некоторым удивлением смотрит в направлении ушедшей Елизаветы. — Отец умудряется терять вещи, которые лежат перед ним. Сколько себя помню, он открывает холодильник, долго смотрит, например, на банку с огурцами, за которой туда и полез, а потом зовёт маму, вопрошая, где банка с огурцами — вчера же была здесь. А носки — это вообще чуть ли не ежедневная история. Я удивляюсь маминому терпению и не могу объяснить его ничем, кроме безусловной любви. Данте тихо рассмеялся в ответ: — Главное, чтобы он не начал ее обвинять в том, что она нарочно прячет вещи, а потом наколдовывает из ниоткуда. А то раньше за такое и на костре сжечь могли, знаешь ли. — Надеюсь до этого не дойдёт — мой отец всё-таки не религиозный человек, — поддержал шутку Максим. В городе, где вот уже десять лет жили его родители, они находились неделю и планировали задержаться ещё на такой же срок. Благополучно сдав книгу редактору, Максим, наконец, мог выдохнуть — по контракту на данный момент от него не требовалось новых работ, и он мог заняться своими делами. Данте в последнее время все чаще подводил его к старой, но так и не реализованной пока задумке — написать то, к чему душа лежит, а не то, чего требует издательство. Максим уже давно вынашивал идею полуавтобиографического романа и думал приступить к наброскам с начала следующего года. Он не рассчитывал на коммерческий успех — просто хотел отпустить ту часть себя, которая требовала самовыражения, и заодно поднять волнующую его тему. Не как борец, поскольку в открытой борьбе он чувствовал себя неуверенно, — скорее, как свидетель. И в поддержку тех, кто остался один на один с собой и своими страхами. — Все готовы? Чего сидим? — довольный отец, на ногах которого торжественно красовались оба носка, заглянул в гостиную. У него был такой вид, будто он-то давно готов, а остальные копаются по непонятным причинам. В школе Марьяны предстоял предновогодний праздник с песнями-плясками, стишками и вдохновляющими речами учителей. И сама Марьяна была чуть ли не гвоздем программы — по крайней мере, именно так информацию касательно её участия преподносили родители. Впрочем, сестра действительно хорошо пела — ее голос хотя и не был сильным и выдающимся, звучал приятно и многогранно, зачаровывая слушателей. По дороге Данте вел непринужденную беседу с родителями Максима, немного вспоминали прошлое. А сам Максим смотрел в окно на заснеженные улицы и по-прежнему чувствовал необычайное умиротворение в душе. Кажется, всё сложилось неплохо. Он несколько месяцев прожил в глуши и не чувствовал себя обделенным. Возможно, присутствие Данилы скрашивало его будни — или, скорее, полностью меняло их окраску. Возможно, почти ежедневная занятость не позволяла скучать. А может, он переоценил собственную потребность в мегаполисе и шумной толпе. Тем более, вспоминая последние годы своей жизни, Максим не мог сказать, что очень уж нуждался в большой компании. Рядом несколько человек — и общения с ними для него достаточно. Но Данте… конечно, он был важен. И с каждым днём Максиму становилось всё яснее, что ему никуда больше не надо. Нет, он не обязан проводить все время в его «поместье». Он периодически ездил к себе и даже оставался на несколько дней, если были дела в городе. Но всегда тянуло обратно. И для него это притяжение было безошибочным признаком того, что он нашёл своё место. Концерт оказался традиционным миксом из детского кринжа, испанского стыда и непосредственности, который Максим помнил с собственных школьных лет. На сцену выходили дети от пятого до одиннадцатого класса. Один забыл слова, другой споткнулся о кабель, третий испугался толпы и замолчал. Впрочем, всё это теперь воспринималось как нечто милое и трогательное. Скучающий Максим листал ленту в телефоне, то и дело получая тычки в бок от матери: — Посмотри, вон тот мальчик слева! Какая живая мимика, просто прелесть! Это же будущий артист! — Как-то в третьем классе я вышла рассказать стишок и забыла первую строчку. Так плакала… вся школа меня потом утешала. Со всеми бывает, не беда. Её сын только кивал и улыбался, мечтая поскорее вырваться на свободу. Данте же наслаждался каждым моментом. Он не жалел эмоций, аплодируя и громко поддерживая и тех, кто ошибался, и тех, кто делал успехи. Его-то лицо светилось неподдельным интересом — Максим не мог не восхититься столь полным погружением. Видно невооружённым взглядом, что отец четверых. — Уйдём после выступления Марьяны? — склонился к нему Данте, почти касаясь губами уха. Он не мог не заметить, что его любимый мыслями далеко отсюда. — Прогуляемся по городу. Перекусим где-нибудь, м? — Договорились, — тихо ответил Максим и улыбнулся: Данте понимал его без слов. Вскоре явилась и звезда программы — та, ради кого они сюда пришли. Сестра вышла с довольно уверенным видом, одетая в длинное синее платье, с микрофоном, казавшимся великоватым в её тонкой руке. Улыбаясь, она дождалась, пока её представили, и вскоре зал заполнила мелодия из какого-то старого французского фильма. Пела она тоже на французском — может быть, не безупречно, но публика не скрывала своих восторгов. — Ух ты, — восхищался Данте, — это у вас семейное, видимо, — сплошные таланты! Елизавета, слышавшая его хвалебные речи, молча гордилась собой. Муж, сидевший от неё по другую сторону, видимо, решив, что талант детей — его заслуга, поддакнул: — Кровь не водица! Я в молодости песни писал и под гитару пел — помнишь, Лиз? Ты говорила, что я напоминаю Элвиса Пресли. Елизавета помнила — мужа она, конечно, любила, но тот обладал довольно хрупким эго, и она оставила при себе наблюдение, что ему медведь на ухо наступил — просто была рада, когда он, наконец, решил завязать со своими музыкальными экспериментами. Семейная жизнь моментально стала проще и приятнее. — Конечно, Саш, как не помнить, — отозвалась она, — но ты лучше на дочку смотри, а то всё пропустишь. Сынок, ты записываешь на камеру? — Записываю, записываю, — успокоил мать Максим. Они не стали ночевать у родителей — сняли номер в небольшом отеле поблизости, не желая лишней суеты. Встречались с семьёй каждый день — за обедами, прогулками, вечерними посиделками. Но больше времени проводили вдвоём, наедине друг с другом. В этом безмятежном отпуске их сопровождали вечерний город, запах корицы из уличных ларьков, где продавали сладости и напитки, праздничная музыка, пар от тёплого дыхания в морозе. Они купили по глинтвейну — для Данте, конечно, безалкогольный. Напиток продавался вместе с керамическими чашечками и был невероятно сладким — но, по мнению Максима, самое то. Замёрзшие, но довольные, оба были счастливы оказаться в тепле и тишине отеля, из окна которого открывался вид на украшенную к празднику площадь, наряженные гирляндами деревья. *** Максим лежал на широкой гостиничной постели полностью обнажённый, румяный, задыхающийся. Холод, ещё недавно пронизывающий всё тело, бесследно исчез — на его место пришло мягкое, тягучее, разливающееся мёдом тепло, которое, казалось, чувствовалось везде — даже в кончиках пальцев ног, которые в данный момент пропадали где-то за широкой спиной Данте. Тот, закинув ноги любимого на свои плечи и удерживая его бёдра, неутомимо двигался. Убедившись, что Максим уже приспособился и внутри него стало посвободнее, он больше не пытался себя контролировать. Стоя на коленях, он притягивал нижнюю часть тела лежащего парня к себе и одновременно толкался навстречу, отчего его любовник словно получал двойную атаку. Максим казался себе переполненным — внутри было так много, и в дополнение создавалось впечатление, будто член Данилы становится больше с каждым ударом. Но он не протестовал — он наслаждался всем, что давал ему этот мужчина. Данте остановился и полностью вышел из Максима, тяжело дыша и глядя на него. — Чёрт, до чего же ты хорош, — проговорил он срывающимся полушёпотом. — Давай-ка проверим, что у тебя тут. Его рука потянулась к мокрой от смазки, ещё не закрывшейся дырочке ануса, два пальца без труда проникли внутрь и разошлись в стороны, демонстрируя пульсирующее тёмно-розовое нутро. Максим выгнулся, насадился на эти крупные пальцы раз, второй — ему хотелось более сильной стимуляции, и он знал, что Данте это понимает. Тот взял в руку свой налитый до каменной твёрдости член, приставил к отверстию, чуть надавил. Плоть с жадностью поглотила влажную головку, одновременно раздался сладкий стон Максима. Данте снова вышел — и повторил сначала, доводя любовника до исступления мелкими толчками. Он дразнил и растягивал вход, выходил, любовался приоткрывающимся, жаждущим его телом и вводил головку обратно, чувствуя, как нежные стенки мягко, но плотно охватывают её. Максим нетерпеливо двинулся навстречу и тут же словил звёзды перед глазами — Данила резко вогнал член полностью, с размаху ударив в простату. Потом вновь взял парня за бёдра и принялся безжалостно вбиваться, повторяя грубые толчки в чувствительное место и вырывая крики из горла любовника. Член Максима, напряжённый и раскрасневшийся, подпрыгивал в такт ударам, пачкая смазкой живот — он вот-вот готов был разрядиться, требовалась лишь небольшая помощь. Данила поменял положение — подался вперёд, накрыл губами губы Максима, словно пытаясь поглотить его стоны. Член же продолжал двигаться внутри — не слишком быстро, но уверенно и в одном ритме. Данте потянулся к стояку любовника — и тот понял, что он на пороге оргазма. — Кончи в меня, — прошептал он в губы мужчины и почувствовал, как член внутри становится ещё толще и твёрже. Данила пару раз провёл ладонью по органу Максима, лаская подушечкой большого пальца скользкую головку, и, почувствовав внутри любимого тела сладкие судороги, словно пытающиеся выжать из него сперму, усилием воли наполовину вышел. Максим кончал, изогнувшись дугой, с громким протяжным стоном, и Данте последовал за ним, продолжая удерживать его, как самое дорогое сокровище, и изливаясь внутрь. — Боже… так здорово… — Максим ахнул, когда последние волны удовольствия наконец отпустили его тело, оставив внутри лишь медленное, сладкое растекание тепла. Он обмяк, но губы его растянулись в довольной улыбке. — Кажется, с каждым разом всё лучше. — Потому что так и есть, — голос Данилы был низким, чуть хрипловатым от едва отступившего напряжения. Он потянулся за салфетками, нежно обтёр живот Максима, затем прошёлся между его бёдер, осторожно касаясь раздражённого колечка ануса — изнутри ещё вытекала его сперма. — Время идёт, мы приспосабливаемся друг к другу, лучше чувствуем друг друга. Максим задержал дыхание, потом вдруг рассмеялся — легко, беззаботно — и в одно движение перевернул Данилу на спину, накрыв его собой. — Снова? — тот приподнял бровь, но в голубых глазах уже вспыхнули искорки — мысль о втором раунде явно казалась ему привлекательной. — Чуть позже. Максим прижался губами к его уху, шепча так, словно не хотел, чтобы подслушивали стены: — Я люблю тебя. Можно было придумывать красивые фразы, но это просто был факт. Он любил Данте и всё, что пришло в его жизнь вместе с ним. Он словно вернулся домой, туда, где должен быть. — Я не знаю, что будет дальше, — продолжал Максим, — но знаю, что хочу идти туда только с тобой. Если ты тоже захочешь. Данила не ответил сразу — он притянул его крепче, обвил руками, погрузил пальцы в его волосы. — Рад, что наши планы на будущее совпадают, любимый.