по осколкам.

      Кислов кое-как пытается подняться на дрожащих руках, и они с Оксаной сообща тянут его вверх, усаживая на влажную землю. Он отплёвывается от крови и загнанно дышит, а Оксана включает фонарик на телефоне и принимается внимательно изучать увечья. Кислов инстинктивно щурится, а Боря успевает уловить застывший в глазах сестры ужас. Картина воистину устрашающая: полностью окровавленное лицо с налипшей грязью, множеством царапин и наливающихся синяков. Не поймёшь, откуда вообще кровь струится: то ли из заново разбитого носа, то ли треснувшей губы, то ли Киса и вовсе харкает кровавыми сгустками.       Сам Кислов, кажется, вымок до нитки, и до Бори не сразу дошло, что лежал он лицом в луже. Осознание снисходит внезапно: его не просто пытались забить толпой, а топили в луже, окунув в неё лицом и придавив ногой за голову. При всём презрении к Ване Кислову, Боря очень жалеет, что всё-таки не разбил бутылку о голову кого-нибудь из тех уёбков.       Оксана снимает с Кисы насквозь мокрую куртку и швыряет прям под ноги, оставляя его в одной окровавленной в области ворота кофте. Затем, словно о чём-то вспомнив, она наклоняется и достаёт из кармана разорванной куртки телефон и ключи, перекладывая их себе в сумочку. — Куртка всё равно на выброс, — комментирует она, — в ней только сильнее замёрзнет.       На все их слова и действия Киса партизански молчит, словно раздень его Оксана тут догола – ему будет чистосердечно похуй. — Надо отсюда сваливать. — Бросает Боря, и они с Оксаной кое-как подхватывают Кислова под руки.       Тащить едва перебирающего ноги одноклассника оказалось той ещё задачей: тот отчётливо хромает на правую и болезненно шипит, и их всеобщих мучений хватает лишь на то, чтобы выйти к дороге и усесться на первый попавшийся бордюр.       Только сейчас адреналин начинает сходить на нет, и Хенкин мысленно себе поражается: он ведь бросился на помощь, не раздумывая, выкинув из головы всё дерьмо, которое Кислов успел натворить за период их короткой дружбы. Но тем не менее, даже мысль бросить его здесь, у дороги, отчего-то проскользнуть не успела. — Мы его не дотащим. — Осведомляется Оксана. — А что поделать. — Отдышавшись, выдаёт Боря. — Я звоню в такси. — Отвечает она и достаёт телефон. — А изначально так сделать нельзя было? — Громко возмущается он. — Нет, блять, пусть лучше братишка среди ночи на своих двоих ковыляет. — У меня столько же карманных, сколько и у тебя! И вообще, не пришел бы за мной – пошёл бы на похороны одноклассника. — Кивает сестра в сторону сидящего между ними Кисы. — Не пошёл бы я на его похороны.       Молчание затягивается, в окнах соседних домов один за другим гаснет свет в окнах, а Боря думает о том, что лучшим решением было бы просто сгрузить Кислова в травму. — Я звоню отцу. — Недолго думая, говорит он. — Нам пизда. — Заключает Оксана.

***

      За окнами машины мелькают вывески давно закрывшихся магазинов, а Боря старается не думать о том, какой скандал ждёт его дома. Отец нервно стучит по рулю указательным пальцем, как порядочный водитель притормозив на совершенно пустом светофоре. — Ну что, Кислов, оправдания будут? — Выдаёт он, тронувшись с места. — Или всё-таки за дело избили?       Киса по-прежнему молчит, сидя на шуршащих пакетах, которые отец кинул на заднее сидение, чтобы живой труп не запачкал ему салон. Боря следит за ним с пассажирского через зеркало, но взгляд у того будто пустой. Киса, откинув голову на сидение, выглядит совершенно незаинтересованным происходящим, даже глазом от отцовских причитаний не ведёт и просто смотрит в окно. — Тошнит? — Раздаётся обеспокоенный голос Оксаны. — До дома дотерпишь? Почти приехали.       Киса действительно терпит, но стоит отцу припарковаться под подъездом, как он сразу же вылетает из салона, валится на колени и извергает содержимое желудка на асфальт. — Вот это недоразумение на вашей совести. — Говорит отец, когда они все кое-как помещаются в лифте. — Нас с матерью не будить.       Грязно-кровавые шмотки они стаскивают с Кисы прям в коридоре, оставляя его в одних трусах, и волокут за собой в ванную. Оксана аккуратно наклоняет его над раковиной, принимаясь осторожно смывать с лица кровавое месиво. Получается у неё не то чтобы хорошо: раны по-прежнему кровят, окрашивая бортики раковины и стекающую воду в розовый. Кое-как умыть Кису получается лишь после того, как Боря приносит аптечку, и они вставляют ему ватные тампоны в обе ноздри.       Оксана вертит Кисино лицо руками, оценивающе рассматривая повреждения. Замирает на секунду, а потом осторожно приподнимает вверх его подбородок, демонстрируя широкий порез на шее. — Тебя чё, ещё и прирезать вдобавок пытались!? — Ошарашенно выдаёт Хенк.       Не только лицо выглядит жутко, у Кисы по всему телу множество наливающихся синяков и порезов, будто во время избиения он неоднократно напоролся на что-то острое. — Как тебя там? — Спрашивает Оксана. — Киса. — Учтиво напоминает ей Боря. — А человеческое имя есть? — Ваня. — Вновь отвечает он вместо Кислова. — Вань, голова болит? — Спрашивает сестра, внимательно глядя на Кису.       Тот всё так же молчит, склонив голову, абсолютно пустым взглядом таращась в плитку на полу. Унизительно, должно быть, когда тебя находит в таком состоянии человек, с которым вы уже третий месяц в контрах, ещё и к себе домой притаскивает, раздев до трусов. — Мы тебя отбили у каких-то долбоёбов среди ночи, разбудили отца и на своём горбу принесли в собственную квартиру, хотя уже могли бы десятый сон видеть, имей совесть хоть чуть-чуть посодействовать! — Отчитывает его Оксана, пока Боря, подобно декору душевой, молча стоит с аптечкой в руках. — Да. — Едва слышно отвечает ей Киса. — Надо же, заговорил. А мне-то все рассказывали, что у тебя рот не закрывается, даже не знаю теперь, кому верить. — Продолжает возмущаться сестра, отбирая у Бори аптечку. — На. — Протягивает она Кисе выдавленную на ладонь таблетку обезбола и наливает воду в пластиковую кружку.       Кислов послушно глотает таблетку, залпом осушив содержимое кружки. Боря наливает ему ещё одну. — Сотряса нет? — Спрашивает Оксана. — Сознание терял? Всё ещё тошнит? — Нет. — Выдаёт Киса. — Нет смысла ему грязные раны обрабатывать, пусть помоется. — Отдаёт очередную команду сестра. — А ты проследи, чтобы он здесь не наебнулся, я не до конца уверена, что у него не сотрясение.       Она уходит из ванной, не забыв прикрыть дверь, и комната погружается в неловкую тишину. Боря и сам не понимает, как всё дошло до того, что он приволок полуживого одноклассника к себе домой и помогает зализывать раны. — Лезь в душ, хули. — Говорит Хенкин, усаживаясь задницей на пушистый ковёр на полу, специально спиной к душевой кабине.       Киса хромает к душевой, и уже через минуту Боря слышит шум ударяющихся о поддон и стенки кабинки брызг. — Шампунь и мыло на полке. — Недолго думая, напоминает он.       Он сидит, кажется, с минут десять, уныло разглядывая зелёную плитку. Звуков падающих в обморок патлатых уёбков вроде не звучало, и всё, что может Хенкин – лишь прикидывать, как именно этот долбоёб оказался ебалом в луже, во втором часу ночи и на другом конце города.       Внезапно приходится опомниться: вода перестала шуметь, а за спиной раздались хлюпающие шаги одноклассника. — Полотенце синее. — Говорит Хенкин, выжидая, пока Кислов как-нибудь оботрётся и прикроется. — Всё?       Вместо ответа, обмотанный полотенцем вокруг талии Киса лишь огибает его, по-прежнему хромая, и, пристроившись над раковиной, достаёт из носа окровавленные ватные тампоны, а затем с минуту ощупывает нос и пытается понять, начнётся ли кровотечение снова. С его волос дорожками струится влага, и Хенк с тяжёлым вздохом поднимается, чтобы схватить ещё одно полотенце и швырнуть в Кислова. — Вываливайся давай. — Командует он, открыв дверь.       Он отводит Кису в свою комнату, где с расставленными на стуле тюбиками мази и перекиси уже ожидает сестра. Выросли, блин, а привычка тащить домой побитых жизнью зверушек никуда не исчезла. — Ты хоть одень его. — Морщится при виде полуголого Кисы Оксана.       Скребя душой, приходится отдать тому свои трусы и старенькую домашнюю футболку. Боря нарочно выбирает те вещи, которые будет не жалко отправить потом в мусорку. — Верх не надевай пока. — Предупреждает старшая Хенкина.       Они усаживают Кису на кровать, в четыре руки проходясь по многочисленным порезам и ссадинам перекисью. Кислов хмурится и поджимает разбитые губы, но даже не пытается дёргаться. Должно быть, переживает самый унизительный момент в своей жизни. В любом случае, для Бори происходящее сойдёт за неплохой компромат, который можно будет использовать при необходимости закрыть Кисе рот. Вряд ли он захочет, чтобы вся школа узнала, как орда каких-то хуесосов окунула его ебалом в лужу.       Оксана заботливо мажет чужие синяки мазью и даже бинтует ушибленную ногу и шею с порезом, приговаривая что-то о том, чтобы Киса не забывал делать это и сам. Боря выбрасывает окровавленные ватные диски в пакет, и всё ещё не может понять, как дошло до того, что он сидит и обрабатывает Кисины раны перекисью. — Можно, конечно, народную медицину попробовать, типа картошку или капусту прибинтовать, но это ты уже сам. — Говорит Оксана, довольствуясь проделанной работой. — Всё, я спать, если будет сильно болеть голова или тошнить – буди нас, я всё ещё переживаю, чтобы это не был сотряс.       В благодарность Кислов лишь кивает, но Оксана, видимо, даже не думает обижаться и только рада поскорее уйти к себе и со всем этим закончить.       Боря собирает баночки и мази обратно в коробку с аптечкой, отставляя её на стол, а затем усаживается за стул, выжидающе глядя на Кису. Тот, в свою очередь, даже взглядом его не удостаивает, чрезмерно заинтересованно разглядывая ссадины на ладонях. — И чё это было? — Не выдерживает Хенкин.       Кислов лишь на секунду поднимает на него взор прикрытых мокрой чёлкой глаз, после чего вновь принимается таращиться на свои ободранные руки. — Ты сидишь на моей кровати в моих трусах, имей совесть хотя бы объяснить, из-за чего мы все устроили тут танцы с бубном. — Вы сами организовали этот фонд помощи начинающим барыгам. — Охрипшим голосом выдаёт Киса первое внятное предложение за ночь. — Вряд ли ты начинающий.       В ответ Кислов лишь пожимает плечами. — Ну так? — Продолжает давить Хенкин. — Рабочие разборки. Не кипишуй, сейчас свалю. Шмотки в школе верну, если надо.       Киса уже было порывается встать с кровати и свалить, но Боря несильно пинает его пяткой по ушибленной щиколотке, из-за чего одноклассник сразу же оседает обратно, болезненно прошипев что-то не очень приятное и не особо цензурное. — Чё за разборки? — Да блять, кенту твой папаша на хвост сел, ему залечь пришлось, товар пролёживает, а расплачиваться с поставщиком надо, вот он и предложил мне раскидать за процент! — Едва ли не на одном дыхании выдаёт Кислов. — Ну, я и нашёл покупателей, типы из шараги местной. Я же с тяжёлым никогда не связывался, очково было. Ну и не зря ссал, кенту вместо мефа какой-то бодяги отсыпали, а эти три пидораса пришли спрашивать с меня. Всё, конец истории. — Сиди, батя просил в таком состоянии тебя твоей матери не показывать. — Вместо комментирования ситуации выдаёт Боря. — Ну и к чему благотворительность? — Не унимается Кислов. — Что я теперь тебе за это должен?       Кажется, Боря это уже где-то слышал. Где-то под заброшенным санаторием в самом начале учебного года. Когда-то, когда точно так же спас этого еблана от ответа за свои поступки. — Как минимум не орать на всю хату.       Киса с протяжным вздохом откидывается к стене, смотря на Хенка так, будто это он где-то провинился. — Телефон отдай. — Грозно требует Кислов.       Хенкин внимательно оглядывает кровать и стол, всё-таки обнаружив оставленный сестрой гаджет и связку ключей. — Лови. — Говорит он, бросая телефон в руки однокласснику. Тот, что удивительно, всё-таки ловит.       Киса сразу же включает телефон и принимается усердно строчить кому-то сообщения. — А глотку тебе как вспороли? — Зачем-то спрашивает Боря. — Поперёк. — Язвит в ответ Кислов, за что сразу же ловит осуждающий взгляд Бори. — Нож к горлу и «иди с нами и не рыпайся», как ещё?       «У нормальных людей вообще таких ситуаций не бывает» – так и остаётся неозвученным. — Больно? — Сам от себя не ожидая подобного, интересуется Хенкин, тут же замечая удивлённое выражение чужого лица. Уже ждёт какого-нибудь язвительного «а сам как думаешь», но Киса умеет удивлять. — Нормально.       Тишина повисает вновь, и никто не осмеливается поднять друг на друга взгляд. — Мне типа спать тут? — Всё-таки подаёт голос Киса минут через пять. — Зачем ты это сделал тогда? — Что сделал? — Тогда. — Неумело пытается объяснить Хенкин. — У тебя на пороге. — Бля... — Тянет Кислов, нахмурившись и склонив голову в сторону. — Бля! Забудь это нахуй! — Пытаюсь. — Я вмазанный тогда был... — Неловко объясняется Кислов. — А там, ну... От некоторых штук пиздец как повышается возбудимость. Я же не знал, что ты ко мне заявишься! Ты думаешь, я после каждой вписки с Риткой просыпаюсь из чистого желания? Нихуя, в такие моменты у меня только нижняя голова и работает. А ты, блять, ещё и стал впритык, а для меня тогда такое лишь об одном свидетельствовало. — Пиздец... — Осведомляется Боря. — Забудь это нахуй. — Мычит в ответ Кислов. — И чё, так сложно было сказать, что у тебя просто шарики за ролики от таблеток заходить начали? — А ты, типа, стал бы меня слушать, а не в очередной раз обвинил, что я торч ебаный? Ты же сам меня нахуй послал.       Так-то оно действительно так, но со знанием ситуации жилось бы определённо легче. Да и показательно друг друга бойкотировать не пришлось бы, как и делить между собой бедного Мела. — Умеешь удивлять, Кис. — Да, окей, я конченный нарик, который сам себя не контролирует! — Кричит Кислов, и остаётся лишь молиться, чтобы отец в этот момент крепко спал. — Извини уж, раз это дохуя сильно твоё эго задело! Я сделал хуйню, и мне тоже, знаешь ли, жить с ней стыдно! — Хорош. — Пытается он успокоить разбушевавшегося одноклассника. — Я домой. — Отрезает Киса. — Мать не то чтобы сильно удивится. — Похуй. — Ставит в этом разговоре точку. — Было и было. — Ты, блять, серьёзно? — Хмурится Кислов, зачёсывая мешающиеся волосы назад. — Серьёзно.       В ответ он слышит лишь недовольный вздох. — Забыли? — Разрушает воцарившуюся тишину Хенк. — А чё, так можно было? — Можно.       Киса сперва поглядывает на него удивлённо, а потом кратко усмехается и накрывает голые ноги одеялом. Недолго думая, Боря устраивается на кровати рядом, откидываясь к стене. — Так чё, не хочешь на дно залечь после такого? — Пытается он сделать вид, будто недавнего диалога вовсе и не было. — Хочу. — Без раздумий отвечает Кислов. То ли искренне, то ли точно так же пытаясь срулить подальше от предыдущей темы. — Но если кент бабло не отдаст, то придут уже за ним. — Так разве это не его проблемы? — Его. Но не могу я его кинуть, сечёшь? — И много там? — Тыщ пятьдесят, я почти раскидал всё. — Можем подработку найти или шабашку какую, втроём около десятки за день-два поднимем. За неделю и остальное вполне реально. — Генерирует внезапную идею Боря. — Можно ещё арабов развести. Типа насобирать нюдсы из приваток в телеге и им загнать, Оксанка с подругами раньше так делала, пока им аккаунты не снесли. — Ты серьёзно? — С искренним удивлением спрашивает Кислов, но даже не пытается скрыть насмешливой полуулыбки. — А чё ещё делать? — Тогда ловлю на слове, хули.       Через час он стелет себе в гостиной, любезно уступив Кисе собственную кровать. Валится без сил, практически сразу же вырубаясь. Каждый день в Коктебеле – очередной беспросветный пиздец, но жить становится чуточку легче.