по осколкам.

      Комната Кисы – сплошной бардак. С незаправленной постелью, грязными тарелками, упаковками от чипсов и лежащим посередине чемоданом, будто хозяин не разобрал его за две недели и лишь спотыкался об него по сто раз на дню, периодически вытаскивая необходимые вещи. Впрочем, всё и свидетельствует о том, что живущий здесь человек сейчас проживает очевидный депрессивный эпизод.       Боря натягивает одежду на недостаточно сухую кожу, путаясь в футболке и собственных трусах. Усаживается на диван в ожидании Кисы и достаёт из кармана телефон. В уведомлениях – сообщение от недовольной его выходкой сестры и искренняя благодарность от тёти Ларисы. Он не оставит Ваню в таком состоянии, поэтому принимает решение не откладывать и сразу прояснить всё с сестрой.

Я:

Я останусь

(10:57)

Я:

Маме пока не говори, хочу хотя бы до вечера прожить спокойно

(10:58)

      Дома ждёт гарантированный скандал, и повезёт, если отец не прознает в ближайшее время и не заявится к Кисе домой, чтобы отвесить по подзатыльнику им обоим. У Бори, разве что, и свои претензии имеются. Какого хуя присутствующий здесь после смерти Доктора отец совершенно ничего ему не сказал? Типа "алё, сын, у твоего друга батя откинулся, может, ему там помощь какая-нибудь нужна, не?". Даже если он скрыл это с целью Бориной безопасности. Неужели нельзя было просто сказать? С Кисой ведь они могли встретиться не только в Коктебеле. А что в итоге? Как всегда держащий всё в себе Ваня, и отец, который утаил слишком значимый факт. А Боре что остаётся? Сидеть в неведении и кусать локти, думая, что проблема в нём.       Киса появляется на пороге комнаты минут через двадцать. С мокрыми волосами, красными щеками и одетым в длинный синий халат. Выглядит он не просто посвежевшим, но и более живым, что-ли. — С лёгким паром.       Вместо ответа Ваня подходит к дивану вплотную, пристально на Хенка сверху смотрит, а стоит тому изумлённо вздёрнуть подбородок – Кислов забирается на диван, устраиваясь коленями по обеим сторонам от чужих бёдер. — Кис? — Изумлённо тянет Боря.       Халат на Кисе держится будто на честном слове, обнажая грудную клетку с блестящими каплями ещё не испарившейся влаги. Хенк неловко переводит взгляд на его лицо, чтобы не видеть оголившуюся внутреннюю сторону бёдер и то, как халат слишком опасно расходится на его талии. Ещё чуть-чуть, и он вполне ясно увидит то, чего пока не должен, прямо в считанных сантиметрах от собственного лица.       Ваня усаживается к нему на колени, а халат предательски развязывается, полностью оголяя грудь с кривой татуировкой. Такой же, как у него самого. Хенк чувствует себя так, словно угодил в ловушку: взгляд девать совсем некуда. Либо смущённо смотреть прям Ване в глаза, либо отвести взор ниже. Пожалуй, второй вариант будет куда более неловким.       Взять себя в руки он не успевает. Киса наклоняется ниже и шумно выдыхает ему в лицо, прежде чем наконец соприкоснуться губами. Мысли в голове стремительно путаются в бессвязную кашу: и что момент неподходящий для такого, и что Ване бы сил набраться, поспать после всего... Но четырёхмесячная разлука даёт о себе знать. Боря отвечает, ни секунды не медля, языком по чужому нёбу проводит, руки под дурацкий Кисин халат просовывает, сжимая покрывшиеся мурашками бока. Ваня в его рту с полной самоотдачей хозяйничает, языки сплетает, губы приоткрывает шире, отдаваясь моменту целиком и полностью. Боря шею выгибает едва ли не до боли, лишь бы поближе быть, лишь бы губами покрепче соединиться, до довольного мычания прям в поцелуи. — Кис... — Низко хрипит он, хватая воздух ртом. — Ты точно хочешь? — Я так и планировал две недели назад. — Отвечает Ваня, дыша не менее загнанно. — Правда обстоятельства должны были поромантичнее быть.       Вопрос исчерпан. Они вновь тянутся друг к другу, зубами бьются больно, но, не обращая на это внимания, соединяют губы вновь и вновь, мокро и глубоко, что и на мысль сдать назад в голове совсем не остаётся места.       Руки вовсю блуждают под Кисиным халатом, рёбра пересчитывают, гладят по тазовым косточкам и до синяков сжимают бёдра. Хенк пытается притянуть его ближе, грудь к груди и ни сантиметра дистанции.       Ваня под его прикосновениями плавится, голову запрокидывает и глаза прикрывает, цепляясь ладонями за Борины плечи. Перед глазами вид умопомрачительный просто, и Боря не может отказать себе в том, чтобы провести языком по острому кадыку, втянуть губами кожу чуть правее до алеющего яркого пятнышка.       Киса отмирает, и взгляд у него пьяный будто, глаза блестят в пробирающихся сквозь занавески лучах, он по Бориным губам своими мажет, прежде чем отстраниться неохотно и потянуть за подол его футболки. Он, в свою очередь, одним движением развязывает едва держащийся пояс дурацкого халата, наконец выпутывает из него Кису и швыряет куда-то на пол. В живот упирается чужой стояк, а у Хенка спирает дыхание, стоит Ване поёрзать на его бёдрах.       Шарики стремительно заходят за ролики, он валит Ваню на диван, сразу же нависая сверху на дрожащих от смущения руках. Тот вновь ёрзает нетерпеливо, сминая под собой простынь, руками по Бориной спине проводит, несильно задевая чувствительную кожу ногтями.       Перед глазами звёздочки расплываются, когда Киса внезапно накрывает его болезненно стоящий член сквозь плотную ткань штанов. Гладит, улыбаясь довольно, бёдрами навстречу податься пытается в поисках хоть какого-нибудь трения. Ловкие пальцы быстро расправляются с застёжкой и, чтобы не терять ни минуты, Хенк стаскивает остатки одежды сам, отправляя её к Кисиному халату. — В чемодане. — Киса всем телом дрожит, стоит им только соприкоснуться кожа к коже. — Карман сверху.       В голове каша, и он не сразу соображает, чего от него хочет Ваня, но послушно встаёт, в ногах заплетается, присаживается около чемодана и расстёгивает верхний карман. Внутри какая-то неоднократно смявшаяся футболка, а под ней – неопознанный тюбик и упаковка из пяти презервативов. До него, наконец, доходит.       Он возвращается на диван вместе с находкой, завороженно окидывая взглядом ничем не прикрытого Ваню. Красивый. Раскрасневшийся и слишком смущённый. Он жадно улавливает каждую линию, каждый изгиб, пытаясь запомнить всё до малейшей детали. Каждую родинку на груди, впалый живот, выпирающие тазовые косточки и аккуратный розовый член. Хенк вновь склоняется над ним и осторожно касается губами белёсой полоски шрама. Языком спускается от пупка до самого паха, а после, словно под наваждением, прокладывает влажную дорожку от ствола до головки. Киса на это в спине прогибается, стонет протяжно, пальцами в его волосы зарывается.       Хенк смещается выше, вновь с Ваней лицом к лицу, за очередным поцелуем тянется, мокрую чёлку с его глаз убирает. Наконец-то прям на его глазах рождается воспоминание, которое он будет прокручивать в голове куда чаще, чем кровь на руках и разбитый взгляд Вани. — Позволишь? — Шепчет он в самые губы. — Ещё один тупой вопрос – будешь и дальше дрочить в кулак.       Ему не нужно повторять дальше. Хенк расправляется с дурацкой плёнкой на упаковке и, ведомый заполнившим каждую клеточку тела возбуждением, подносит квадратик контрацептива к губам Вани, вместо того, чтобы открыть самому. Тот ухмыляется привычно, зубами за краешек хватается и тянет в сторону. Обёртка послушно разрывается. Хенк шумно втягивает воздух, завороженно наблюдая за этим незабываемым зрелищем. Раскатывает презерватив по члену, ловя на себе внимательный взгляд снизу.       Он теряется на долгое мгновение, ведь то, что они собираются сделать, отличается от привычного и понятного секса. Он смутно вспоминает все статьи, которые гуглил по ночам во вкладке инкогнито с красным, как у варёного рака, лицом. На практике же всё кажется не таким лёгким. На практике он далеко не такой смелый, каким был с Ваней по телефону. Как минимум потому, что он слишком боится сделать ему больно. — Я сам всё сделал. — Шепчет Киса, заметив его замешательство. — Надо только смазку...       Хенк кивает послушно, отвлекает Ваню очередным мокрым поцелуем, прежде чем нежно провести по его бёдрам ладонями и осторожно развести худые ноги в стороны.       У Кисы грудь лихорадочно вздымается, сам он покраснел до самой шеи, голову смущённо отворачивает, но позволяет Боре устроиться между своих ног. Тот открывает тюбик и размазывает гель по пальцам, поднося их к Кисиным ягодицам. Киса вздрагивает от мокрого прикосновения, глаза щурит и шипит протяжно, когда Хенк надавливает на вход. Палец проскальзывает внутрь, на что испуганно дёргаются они оба. Непривычно. Слишком интимно.       Приоткрыв рот, Ваня смотрит на него из-под длинных ресниц и кивает уверенно. Хенк двигает рукой, осторожно смазывая уже растянутые стенки. Добавляет второй палец, чтобы убедиться наверняка, вызывая сдавленный полустон хватающегося за простынь Кисы. — Хорош уже мусолить. — Бурчит Ваня и смотрит со всей решимостью.       Вопреки сказанному, Кислов мычит недовольно, стоит Хенку пальцы убрать. Он размазывает щедрое количество геля по стволу и вновь склоняется над Ваней, пытаясь устроиться поудобнее. — Обхвати меня ногами. — Просит он, вспоминая, что именно так советовали делать в статьях. По-хорошему бы вообще Кисины ноги себе на плечи закинуть, но всё происходящее и так для них слишком.       Киса послушно скрещивает ноги у него на талии, ёрзает нетерпеливо, но всё равно голову в сторону отворачивает, смущённо тупя взгляд в подушку. — Посмотри на меня.       Ваня напряжённый весь, как вечно рвущаяся струна на его гитаре, Хенк его бёдра широкими ладонями вверх-вниз гладит, чтобы расслабился немного. Приставляет головку ко входу и слегка подаётся вперёд.       Они шумно выдыхают, с запредельной точностью синхронно, взгляды друг друга ловят, а вопросы и страхи отпадают сами собой.       На очередной несильный толчок Киса сжимается, брови густые хмурит и заметно пытается дышать глубже. Хенк не задаёт вопросов. Только даёт время привыкнуть, а затем входит ещё на пару сантиметров. Знает ведь, Ваня ни за что не простит, если он вздумает остановиться.       Внутри горячо и тесно, приятно до одури и белёсых мушек перед глазами, но Хенк не спешит. В чём будет смысл, если удовольствие получит лишь он?       Он Ваню от неприятных ощущений всеми возможными способами отвлекает: в глубокие поцелуи утягивает, ладонью по его члену скользит, наконец получая в ответ довольное мычание.       Постепенно входит на всю длину и втягивает воздух через рот. Запомнить хочется навсегда: момент, когда они с Кисой в буквальном смысле сливаются воедино. Как два последних, недостающих осколка.       У Вани взгляд поплывший и испарина на лбу – зрелище завораживающее. Хенк пытается двигаться, несильно и плавно, внимательно считывая реакцию с чужого лица. Границы стремительно стираются. Он ускоряется, захлёбываясь в собственных ощущениях, пытается пробовать разные углы и интенсивность, наконец получая в награду протяжный полувскрик Вани. Вот оно.       Движения обретают свой ритм, а каждый звук, издаваемый беспорядочно выгибающимся под ним Кисой, служит выше всяких похвал. А этот момент несёт в себе куда больше значения, чем любые слова. Воедино сливается даже их дыхание: прерывистое и глубокое. Сейчас не существует ни времени, ни остального мира – лишь калейдоскоп озвученных и совсем неизведанных ранее чувств, в котором сливаются страсть, любовь и нежность.       Хлюпающие звуки лишь сильнее распаляют вяжущее в животе возбуждение, а нутро распирает от несоизмеримого количества чувств. Ваня под ним – разомлевший и зацелованный, чувствительный, как оголённый нерв. Он взгляда с Бори не сводит, ладонями цепляется за него так, что крышу срывает окончательно и безвозвратно.       Старый диван скрипит весьма однозначно, наверняка забавляя любопытных соседей, но вопреки любому здравому смыслу, Боря лишь набирает темп до болезненно сокращающихся мышц. Они соприкасаются кожей вновь и вновь, один влажный шлепок за другим. Сознание плавится от ощущения Кисиных дрожащих ног на его талии, перед глазами звёздочки расплываются, и, понимая, что их обоих вряд ли хватит надолго, он обхватывает в кулак подрагивающий при каждом его толчке член Кисы. Двигает рукой, вновь доводя его до полувскрика. Ваня в ответ ногтями в Борины плечи впивается, до вероятных синяков, до плывущих перед глазами очертаний. — Борь, я...       Хенк придавливает его своим весом, с напором соединяя их губы, когда Ваня, доведённый до предела, стонет прям в поцелуй, всем телом содрогается и обильно кончает себе на живот.       У Кисы глаза закатываются, он ртом судорожно воздух хватает, пока Хенк, чудом не сбиваясь с ритма, продолжает в нём двигаться глубокими, плавными толчками. — Сейчас, сейчас, котёнок... — Бормочет он, извиняясь.       Хватает нескольких движений, прежде чем его окатывает, как внезапным приливом. Он мычит бессвязно, растворяясь в блаженной эйфории.       Сил не осталось совсем, он пластом валится сверху, прижимая Кису к дивану. Оба дышат загнанно, сплетаясь конечностями. Ноги Вани всё ещё на его пояснице, даже не перестали дрожать. Секунды растворяются, пока Борю гладят по взмокшим волосам и нежно целуют в макушку.       Он отстраняется минут через пять, но только чтобы стянуть презерватив и завязать в узелок, закинув куда-то на пол. Вновь в Кисины объятия возвращается, чмокая его в шею с уже алеющим свежим засосом и беспардонно вытирая сперму краем простыни. Солнце из-под штор пробирается яркое-яркое, они голые совершенно, но даже не силятся накрыться одеялом. Хорошо так, спокойно, как в штиль после затянувшегося шторма. — Ахуеть можно, — Киса нарушает тишину первым, — раньше и не думал, что это всё может оказаться взаимным. — Мне так стыдно перед тобой за ту хуйню в подъезде... — Признаётся Боря. — Себя на твоём месте представляю. Пиздец же... — Да всё, — Ваня смеётся, будто это действительно теперь не имеет значения , — поздняк метаться.       Тогда он ещё не испытывал ничего романтического, но сейчас не может избавиться от чувства вины. Оттолкнуть и накричать на человека, у которого к нему были чувства – самый мудацкий поступок из всех, что он совершал за всю жизнь. Даже перед почившим барменом вины не столько было, как перед Кисой, просто влюбившимся первым. — Даже если ты не обижаешься, считай, что карма меня всё равно настигла. Я извёлся весь, пока ты меня крыл на чём свет стоит, в молчанку играл, а потом отъехал в больничку. — Хоть какой-то плюс от дырки в пузе.       Ваня посмеивается, не обиженный совершенно, и Боря подхватывает его смех следом. Это был долгий и тернистый путь, но зато в его конце он обрёл самое ценное из всего, что могла предложить жизнь. — Так что по поводу сгонять куда-то? — Напоминает он, устраиваясь поудобнее на чужом плече. — Тема. — Соглашается Ваня. — Не зря же в ебучем общепите батрачил. — Снимем хату на Невском и продолжим марафон? — Кивает он подбородком на их обнажённые тела. — Да это хоть сейчас. — Хитро лыбится Киса и в подтверждение своих слов ведёт рукой вниз по Бориному животу. — Да мы и двадцати минут не лежим, суккуб, блять. — Бурчит он, перехватывая его ладонь и сжимая в своей. — Интересно, на когда там вообще билеты есть?       Киса отстраняется и наклоняется вниз, шаря рукой по полу, видимо слишком разомлевший, чтобы встать с дивана. Выуживает Борин телефон из вороха небрежно валяющихся вещей и по-хозяйски снимает блокировку, вновь устраиваясь на подушке. — Послезавтра из Севастополя. — Говорит он через две минуты.       Их взгляды встречаются, а губы синхронно расплываются в хитрых улыбках.

***

1 октября

      Комната встречает тишиной и запахом витающей в воздухе пыли. Не слышно ни звука извне, но сама тишина будто наполнена отголосками прошлого. Шелестом страниц дурацких классических произведений, шаркающими шагами родных, которые он умеет различать издалека, приглушёнными разговорами в позднем часу ночи, когда их с Ваней, ещё едва знакомых, пробирало на внезапные откровения, вид на двор из окна, где Ваня изо дня в день ждал его на полуживом скутере.       На первый взгляд, ничего не изменилось вовсе: скомканный плед, каким он его оставил ещё в тот роковой день, припрятанная под столом жестянка пива, даже те дурацкие книги с классикой расставлены в том же порядке, как он помнил, разве что, только пылью покрылись.       Нахождение здесь ощущается шагом в прошлое, в мир, который жил сам по себе, но терпеливо ждал его возращения. Многие вещи он увёз в прошлый раз, из-за чего комната кажется местами пустой, незаполненной и безжизненной. Ненадолго, впрочем.       Он борется с собой, аккуратно развешивая вещи в шкафу, вместо того, чтобы привычно свалить всё на одну полку или стул. Вытирает пыль с дурацких книжек, оставляя рядом многочисленные тетради с пеналом. С трудом отыскивает припрятанный в чемодане двусторонний скотч, криво приклеивая к небольшим полароидам. Теперь те аккуратными рядами красуются над кроватью: вот они с Кисой на Дворцовой площади в Питере; вот размазанное селфи на фоне разводного моста, название которого никто из них не запомнил; вот давняя фотка с какой-то тусовки, где они пьют пиво на брудершафт; а вот и фотка вчетвером, где они бесятся в ещё несгоревшем ангаре. Подобных фото у него теперь много: красивых и нелепых, но одинаково значимых.       С уборкой заканчивает лишь в первом часу ночи, убирает ведро со шваброй в кладовку и сразу же заваливается спать. На душе спокойно так, словно всё в жизни наконец встало на свои места.       Утро начинается с приглушённых новостей по телевизору и отцовского фирменного омлета, представляющего собой смесь из всего, что было в холодильнике. Неплохо, но маринованные огурцы явно здесь лишние.       Он надевает тёмный свитер поверх белой рубашки, смотрит на себя в зеркало и чертыхается. К чему весь этот парадный вид, если теперь можно спокойно ходить без формы? В ход идёт новая светлая толстовка с иероглифами и принтом по аниме мотивам. Они у них с Кисой одинаковые, у того, разве что, в чёрном цвете. Купили в "Этажах", поддавшись внезапному порыву погонять в парных шмотках.       Отец предлагает подвезти, но Боря отказывается, не желая лишний раз выслушивать осуждения его уже твёрдо принятых решений.       Дорога до школы оживает перед глазами, воскрешая в памяти всё до мельчайших деталей. Перекрёсток, на котором его неоднократно окатывали из лужи проносящиеся мимо машины, супермаркет, в котором они с Ваней почти каждый день закупались дошираком и чипсами. И воздух здесь свежий и чистый, чуть солоноватый по утрам из-за раскинувшегося совсем рядом моря.       Многочисленные школьники несутся ко входу по опавшей золотистой листве, смеются громко и визжат, стоит только прозвенеть звонку на урок. Хенк не бежит следом, отчего-то уверенный, что в самом здании ему сейчас ловить нечего.       Издалека и курилка кажется такой же, какой и жила в его памяти. Надписей на обшарпанной стене, разве что, заметно прибавилось. Новый год – новые наскальные летописи о том, кто лох, кто сосал и кто кого любит. Он улыбается довольно, подмечая, что оказался прав. На курилке – лишь Ваня с Егором, никого больше. Болтают о чём-то своём увлечённо, никакого внимания на чужое присутствие не обращая.       Ноги подкашиваются от предвкушения, и он осторожно крадётся по-над забором, стараясь не издавать громких звуков, шагая по шуршащей листве. Подкрадывается к Ване со спины, руку на плечо закидывает, и улыбается до сводящих губ. — А мы чё, на первый не идём? — Говорит он, привлекая внимания испуганно обернувшихся на него парней.       У Мела взгляд теплеет сразу же, он улыбается широко, глаза в удивлении округляет. Срывается с места и обнимает крепко, явно счастливый первой за полгода встрече. Кисино же лицо – гамма всевозможных эмоций, от шока до страха и красноречивого непонимания. Он брови к переносице сводит и губы поджимает, словно вот-вот заплачет. — Кис, ты чего? — Подаёт голос Мел. — Вань. — Улыбается Боря, сгребая его в долгожданные объятия.       Киса его обоими руками обхватывает, в плечо лицом утыкается и дрожит мелко, чуть ли не сжимаясь в комочек. Родной такой, тёплый, со всеми чувствами наружу, без единой маски. Его сердцебиение Хенк сквозь одежду чувствует, гладит по спине успокаивающе, вдыхает такой родной запах: смесь табака, фруктового шампуня и выбранных ими вместе духов. Вот теперь всё точно на своих местах. — Ты чё... — Бурчит Ваня прям ему в плечо. — Ты зачем в дыру эту вернулся... — Не место важно, а люди, Кисуль.       Он отстраняется осторожно, лицо Ванино ладонями обхватывает, своими губами по его мажет украдкой и вновь обнимает крепко. — Ты с концами? — Интересуется Мел, совершено не удивлённый их приливом нежностей. — Ага. — Улыбается Боря. — До выпускного точно. — Бля, Хинкалина, какой же ты... — Вновь бурчит Ваня, отстраняясь. — Любимый? — Подсказывает Мел. — Долбоёб. Но не буду делать вид, что я недоволен. — Я так понимаю, за ум в одиннадцатом классе мы браться не планируем? — Спрашивает Мел, поглядывая в сторону давно опустевшего двора школы. — У нас он коллективный. — Смеётся Кислов. — И что он говорит? — Звони Гендосу, пусть просыпается. — Инструктирует Егора Ваня, закидывая руки им на плечи и уводя в обратную от школы сторону. — У него полчаса сгонять за пивом.       Все осколки соединились воедино. Каждый со своими острыми краями, каждый блестит по-своему, тая в себе историю болезненного падения, но теперь, соприкасаясь друг с другом, все осколки собираются вновь в единое целое.