по осколкам.

      Сперва Хенк старается не придавать этому значения. Ну не пишет и не пишет, мало ли, насколько загруженным может быть чужой день. Киса, вон, работает полный день, валится с ног к ночи и вполне может быть не в ресурсе или настроении для разговоров. А может просто решил позависать с коллегами. Ну или вырубился, только переступив порог «дома».       Спустя четыре дня затишья самовнушение работать перестаёт, сменяясь тревожностью. А вдруг что-то случилось? Пусть последний онлайн Вани и датируется совсем недавним временем. А может он просто пожалел о том, что слишком поспешил соглашаться на отношения? Устал от непрерывного общения? Или внезапно решил, что не готов окончательно свернуть на голубую дорожку. Терпение начинает сдавать.

Я:

Кись, ты там жив вообще?

(21 августа, 15:34)

эмси кисуля: дп (22 августа, 00:12)       Ноль каких-либо объяснений, но уже есть основания полагать, что Киса живой-здоровый, и пока, вроде как, желания со всем этим покончить не изъявляет.       Хенк всё ещё боится давить на него и кидать предъявы малолетней истерички из категории «ты мне не пишешь». Он обещал, что если они будут вместе, он ни в коем случае не станет пытаться установить над Ваней контроль. Сам-то он считает, что это имеет место быть в отношениях. По типу того, чтобы следить за здоровьем партнёра, знать, где он находится, и как у него дела. Но в случае с Кисой, до такого этапа ещё нужно дойти. Заслужить доверие и показать, что всё делается ради его же блага, а не для того, чтобы сделать его удобным для себя самого.

Я:

У тебя всё нормально? Я волнуюсь

(25, августа, 21:43)

эмси кисуля: да запара просто на работе, мать мозги делает, я тильт словил. позвоню как смогу (26 августа, 23:10)

Я:

Ты держись, ещё совсем немного осталось

Люблю тебя

(26 августа, 23:11)

      Больше он не пытается вывести Ваню на диалог. Знает, что тот заговорит сам, если захочет и сочтёт нужным. Скорее всего, как обычно не расскажет ничего из того, что его беспокоит, вновь превращаясь в себя обычного, с отборным матом на всех окружающих и показательным высокомерием.       Время близится к сентябрю и началу учебного года, но Ваня не спешит радовать новостями о том, что возвращается домой. Вероятно, тётя Лариса всё ещё боится, отсрочивая обратную поездку, а Киса ругается с ней как раз из-за этого. Остаётся смиренно ждать и молча скучать, вспоминая их былые ежедневные переписки и звонки по два часа к ряду.       Он идёт на линейку первого сентября, борясь с апатией по случаю того, что это его выпускной класс. Экзамены, поступление и фактический конец детства. От Вани ни слуху ни духу, и приходится делать вид, что он вовсе не расстроен тем, что все планы на их долгожданную встречу катятся коту под хвост. Он жил одним лишь желанием поскорее Ваню увидеть, но все надежды с треском разбились об удручающую реальность.       Хенк порядочно ходит в школу день за днём, пытаясь отвлечь себя учёбой и привычной рутиной в компании одноклассников. Женька подбивает написать Кисе и всё прояснить, но Боря сразу же отрезает. Киса сам обещал позвонить, когда у него будет возможность.       Вера в лучшее рушится в моменте, когда он случайно заходит в «вк» и замечает в ленте недавние фотографии своей классной руководительницы из коктебельской школы. Ежегодное фото у главного входа всем классом, и всё бы ничего, если бы не стоящий с краю Киса. В рубашке и брюках, как порядочный школьник. Мела на фотографии он не заметил.       Он моргает трижды, отчаянно надеясь поверить в то, что ему показалось. Что это какой-нибудь бедолага-новенький, как раз ему же на замену, а не Ваня Кислов, утаивший факт своего возвращения. Врать себе бесполезно. Это вовсе не сон, не прошлогодняя фотография и вовсе не недоразумение. Всего лишь Киса, даже не написавший о том, что уже вернулся домой.       Не самый положительный вывод напрашивается сам: Киса просто не захотел посвящать его в это. А если не захотел, то и причина очевидна. Не удалась их попытка отношений, и незачем прикидывать в голове варианты того, что этому найдётся нормальное объяснение.       Осознанием кроет сильнее, чем он ожидал от себя сам. Оксанка изо дня в день пытается выведать, что же случилось, и почему на нём нет лица, а Женька при встрече в объятиях укачивает, как маленького, и даже не комментирует его слёзы. У них литр водки на двоих, и Хенк едва сдерживается, чтобы не позвонить Кисе в пьяном бреду. Женька, как ни странно, лишь подбивает сильнее, но вертолёты вовремя напоминают о себе, и оба решают отложить разборки для более трезвых времён.       К концу недели, уже на трезвую, он ловит себя на том, что не хочет быть брошенным по телефону или в переписке. Ему нужно услышать причину голосом Вани, взглянуть на него напоследок и попрощаться, пусть это и очевидно станет травмой на ближайшие несколько лет. О том, как он будет справляться один, Хенк старается не думать.       В пятницу он складывает в рюкзак комплект сменного белья и одежды, зарядку от телефона и паспорт, а в субботу выходит из дома ещё до пробуждения сестры и матери. К моменту, когда они обнаружат пропажу и хватятся, он уже будет на половине пути в Коктебель.       Время отправления – шесть ноль пять, но места в автобусе заняты полностью. Несколько особо отчаянных пассажиров даже едут стоя. Если мама забьёт тревогу в ближайшее время, то на вокзале его гарантировано встретит отец на служебной машине. Зрелищная, конечно, выйдет картинка для случайных прохожих. Вот он только сойдёт с автобуса, как ему сразу же дадут леща, а потом скрутят и затолкают в ментовозку.       Лучше, всё-таки, перестраховаться.

Я:

Оксан

(6:27)

Я:

Скажи маме, что я напился и отсыпаюсь

И намекни ненавязчиво, чтобы она ко мне не заходила

Я в Коктебель

(6:28)

      Он не так часто мотался между двумя городами, но дорога всё равно кажется до боли знакомой. Те же самые покосившиеся заборы частных домов по-над обочиной, деревья с уже успевшей пожелтеть листвой. Автобус подпрыгивает, наезжая на ямы, отчего его неприятно подбрасывает на сидении. Включить бы сейчас на фон что-нибудь соответствующее настроению, но наушники он по глупости забыл на зарядке, пока второпях собирался на вокзал, стараясь не перебудить всю семью.       Сердце замирает, стоит только показаться уже знакомому повороту в город. Он узнаёт встречающиеся на пути домишки, и даже ямки на давно незнавшей ремонта дороге вспоминаются интуитивно. Он не был здесь пять месяцев, но воспоминаниями кроет сильнее, чем в тот день, когда он вернулся в свой родной Севастополь. Он чудом не ловит паническую атаку, когда автобус проезжает совсем рядом с поворотом на базу. Того, что от неё осталось теперь. Может, он решит добить себя окончательно и всё-таки наведается туда напоследок.       Автостанция уже кишит только прибывшими сюда на бархатный сезон туристами, не подозревающими о всей подноготной этого города. Хенк не может разобрать свои ощущения: вроде, теперь такой же турист, а вроде и дома.       К отцу он не идёт. Если тот окажется дома, скандала ему не избежать, а ментальные силы ещё предстоит поберечь для разговора с Кисой. Если мама не заметит его отсутствия до того, как уйдёт на работу, то он вполне себе успеет приехать обратно к её возвращению, и никто кроме сестры и знать не будет, что он ездил в Коктебель. Главное – смотреть в оба, чтобы ненароком не напороться на служебную машину отца.       Улицы принимают его, словно родного. Будто он прожил здесь всю жизнь, а не оказался поневоле, не продержавшись и года. Каждый шаг пробуждает воспоминания, сплетая настоящее и прошлое воедино, как напоминание о том, что всё это действительно происходило. Происходило с ним. Магазины с выцветшими вывесками, облупившиеся фасады многоэтажек, гостевые дома с развешенными на бельевые верёвки полотенцами. Жизнь в Коктебеле идёт привычным чередом, не заботясь о кошмарах прошлого.       Всё стоит на своих местах: тот же ларёк с доброй продавщицей, продающей без паспорта, кафешка, в которой делали самую вкусную пиццу, кондитерская, из которой мама постоянно приносила пирожные. По улицам снуют многочисленные прохожие, туристы с надувными матрасами, которые раньше его так бесили. Город с его гостями и жителями живёт свою жизнь, пока Борю кроет от каждого случайного воспоминания.       Он сворачивает во дворы, то и дело догоняемый воспоминаниями о том, как часто бывал здесь с Кисой. Приходил к нему в гости после школы, курил на старой площадке, выжидал под подъездом. Совсем недавно, но как будто бы много лет назад. Во дворах почти пусто: лишь мамочки с резвящимися на качелях детьми и парочка старушек с собачками, как-никак, сегодня выходной, да и время раннее.       Сперва он списывает на показалось, когда замечает впереди женщину, смутно напоминающую тётю Ларису. Она снимает солнцезащитные очки и смотрит удивлённо, после чего все сомнения отпадают. Видимо, только идёт на работу. — Борь? — Явно удивляется она, останавливаясь в полуметре. — Ты откуда тут? — Да я к Ване. — Вместо приветствия говорит он. — Он же дома?       Тётя Лариса сразу же меняется в лице, а в голову тут же закрадывается подозрение о чём-то неладном. Не реагируют люди таким удивлением на вполне обыденные вопросы. — Он разве не у тебя? — Испуганно выдаёт она, и Боря теряется с ответом. — Что? — На автомате выпаливает он, слишком поздно сообразив ошибку.       Её глаза распахиваются ещё шире, а рот приоткрываются, будто она вот-вот что-то скажет, но вместо этого лишь напряжённо застывает, будто пытаясь что-то осмыслить за это короткое мгновение. — На прошлых выходных он тоже у тебя не был? — Смиренно произносит она и заметно мрачнеет, видимо заметив Борино неприкрытое удивление. — Вот я дура... Опять соврал мне.       Из всего этого Хенку ясно всего два факта: Ваня не дома, а матери он соврал, что поедет в Севастополь к нему. Возникший вопрос, видимо, с тётей Ларисой у них один на двоих. — Я найду, тёть Ларис. — Сразу же обещает он. — Недоразумение вышло.       Обида на Кису испаряется с каждой секундой, а нутром он чувствует, что что-то в этом всём явно не так. Даже если Киса захотел с ним порвать, то к чему врать матери о том, что едет в Севастополь? — Так и знала, что не нужно сюда возвращаться. — Всхлипывая, говорит она. — Я уже не знаю, что с этим всем делать. — Всё нормально будет, — обещает Боря и утешающе кладёт ладонь на её плечо, — я его найду и сразу вам отзвонюсь. Много всего случилось просто, по нам всем ударило.       Она кивает, осторожно пытается убрать выступившие слёзы пальцем и не размазать подводку. Жалко её. И Кису тоже жалко. Они не смогли выстроить доверительные отношения матери и сына, а сейчас вместе от этого же страдают, прекрасно понимая, что поздно уже пытаться всё исправить.       Хенк едва ли не в грудь себя бьёт, что Ваню найдёт, и всё с ним будет в порядке. Его матери, правда, не легче, но она всё равно кивает и нехотя уходит на работу. Отпуск-то и так затянулся.       Он провожает её взглядом, а после достаёт из кармана пачку сигарет и закуривает. Эта поездка точно не закончится чем-то приятным.

***

      Почему-то даже не возникает сомнений в том, где сейчас может быть Киса. Хенк тушит бычок носком кроссовки и разворачивается в обратном направлении.       Зудящее под кожей напряжение он ощущает словно на физическом уровне, с каждым проделанным шагом. Посреди широко тротуара, среди людской суеты, его почти не трогают призраки прошлого, но стоит лишь свернуть на узкую тропу, ведущую к базе, как сердцебиение начинает отдавать глухим эхом в висках. Каждый камешек на пути, каждое одинокое дерево и каждый изгиб тропы будто бы давит ментально. Преступник всегда возвращается на место преступления. Из-за близости с морем усиливается и ветер, то и дело треплющий отросшую чёлку. Предчувствие неприятное.       Вместо привычной дырки в заборе, по-над ним валяется спиленный кусок профнастила, видимо помешавший проезду пожарной бригады почти полгода назад.       Дыхание спирает, когда взгляд впервые падает на сгоревшую дотла базу. Столь дорогое сердцу место безжалостно уничтожено, напоминая о себе лишь обугленными, выжженными стенами. Место, не так давно служившее домом, стало пустотой, зияющей раной, ожогом, который никогда не заживёт.       Он стоит, словно приросший к грязи под ногами, с горечью в горле и ощущением, словно самолично сжёг часть души. Не только своей. Каждое воспоминание, впитавшее тепло былых дней, уже давно обращено в пепел.       Вокруг – гнетущая тишина, нет даже привычного лая собак, а засевшая глубоко внутри вина сама подкидывает фантомное ощущение запаха гари и осевшего в лёгких пепла. Но, всё-таки, было бы больнее увидеть здесь патриотический кружок вместо обугленных стен?       Оцепенение наконец спадает, и на негнущихся ногах он медленно плетётся к самолёту, настраивая себя увидеть то, что ждёт внутри.       Он даже не удивляется, когда в нос ударяет запах травы, стоит только войти внутрь. Здесь душно, но воняет плесенью и какими-то помоями, впрочем, как и было всегда. То, что он оказался прав, тоже не удивляет совсем. Киса находится развалившимся на одном из ободранных сидений. Полулежит, опираясь головой на стену, и не обращает никакого внимания на чужое присутствие.       Хенк осторожно подходит ближе, панически боясь того, что Ваня может и не дышать. Паника подкрепляется струйкой засохшей крови, размазанной у него под носом. Боря прислушивается. Дышит.       В ногах у Кисы валяется его измазанный пылью рюкзак, а на соседнем сидении – пустой зиплок, телефон с крошечными белёсыми крошками и небрежно валяющаяся банковская карта. Недолго думая, Хенк убирает всё это в Кисин рюкзак.       Вздыхает и усаживается на соседнее кресло. Осторожно перекладывает чужую голову себе на плечо, так, чтобы не разбудить ненароком. Сон – лучшее, что может сделать зависимый, чтобы упростить себе отхода. Правда, Хенк не знает, как давно Ваня здесь лежит и на какой он стадии последствий.       Подсознательно он всё это время боялся, что Ваня начнёт по новой. Тот, конечно, уверял, что не зайдёт дальше травки, но вышло, как вышло. Больше волнует то, почему он сорвался. Ничего не сказав. Не дав даже намека, что вернулся. Выбрал тактику игнорирования вместо того, чтобы прояснить их складывающиеся не лучшим образом отношения.       Это ведь не трава даже, не такие любимые Кисой седативные. Порошок, с которым он не видел его с того самого злополучного октября. Почти год. К слову, недавно ведь была годовщина их знакомства. Боря представлял, как встретит Ваню на вокзале, как набросится на него с объятиями, как поведёт к себе, устроит глупый романтический ужин, а потом зацелует до сводящих в недостатке воздуха лёгких. А к его дню рождения он бы как раз успел доделать байк.       Любовь к Кисе – единственное, что держало его наплаву после траурно-чёрной весны. Единственное, в чём он видел смысл, и был готов прикладывать усилия изо дня в день, лишь бы Киса улыбался, и они смогли соединить каждый осколок былого доверия и нерушимой связи.       Конечно, он не станет давить. Упрашивать не расставаться, попробовать ещё раз, предлагать какие-то компромиссы. Для него в отношениях показатель лишь один – чувства. Нерушимые и искренние, и, если Ваня понял, что их у него нет, то и пытаться пробудить их будет бессмысленно.       Киса продолжает тихо сопеть, иногда ворочаясь во сне, так и не подозревая о том, что его нашли. Впрочем, он не успевает заметить, как и сам проваливается в лёгкую полудрёму.

***

      Он открывает глаза, стоит только почувствовать сквозь сонную пелену, как ёрзанье на его плече становится слишком уж оживлённым. Киса, кажется, отмирает, приподнимается слегка и непонимающе хмурится. Боря двигается под его весом, а Киса от неожиданности дёргается, отскакивая обратно на своё сидение. Заметно, что осознание проявляется у него не сразу. Сперва пытается проморгаться, а затем медленно поднимает изумлённый взгляд на сидящего рядом Борю.       На Кисином лице застыли и страх, и неловкость, и явное удивление присутствию человека, которого здесь быть не должно. Он не кажется злым, скорее слишком уставшим и разбитым. Киса поджимает губы и отводит взгляд, напоминая нашкодившего котёнка, которого вот-вот отругают за подранный диван.       У Хенка и в мыслях не было осуждать. Максимум – высказать за то, что спит практически на улице, куда может прийти абсолютно любой и сделать с ним невесть что.       Ваня сидит молча минут с пять, смиряемый внимательным взглядом Бори, но сам даже не пытается посмотреть в глаза. Так он выглядит в моменты, когда чувствует вину и стыд, о которых никогда не расскажет вслух. Может, это могло бы затянуться и на час, но Боря молча поднимается с сидения, разминает затёкшие ноги и поднимает с пола чужой рюкзак. — Пойдём домой. — Говорит он охрипшим после сна голосом и протягивает Ване ладонь. Тот, на удивление, сразу же за неё хватается.       Боря с силой тянет его на себя, помогая подняться на ноги, и неспешно выводит из самолёта. Киса его руку не отпускает.       Они плетутся по узкой тропинке в гнетущем молчании. Когда впереди появляется тротуар с идущими навстречу выряженными в купальники отдыхающими, руки приходится расцепить. Проблем и так полон рот, не хватало ещё того, чтобы в Ваню начали тыкать пальцами. Ему-то здесь ещё жить.       «Нашёл, всё хорошо» – отправляет он тёте Ларисе, поглядывая на плетущегося рядом Кису. Он вполне трезво стоит на ногах, а значит, есть шанс не выдать того, чем он в самолёте занимался.       Киса замирает у собственного подъезда, молча выжидая, пока Хенк перероет его рюкзак в поисках зацепившихся за разорванную подкладку ключей. Так же смиренно поднимается на этаж, останавливаясь под дверью. Боря долго возится с чужим замком, наконец открывая дверь и пропуская Кису внутрь.       На Кисе чёрная принтованная футболка, на которой отчётливо видны разводы из грязи и серой пыли. На лице засохшая кровь и сажа, а волосы выглядят так, словно он на неделю забыл о существовании душа. — Давай в ванную и спать. — Инструктирует он замершего в пороге Кису.       Боре не нравится хозяйничать в чужом доме, но что-то подсказывает, что без его просьб Ваня так и остался бы стоять в коридоре, выжидая неизвестно чего. Тот послушно скидывает грязные кроссовки и проходит вглубь квартиры. Боря идёт на кухню, наливает стакан воды из бутылки и возвращается к Ване. — Выпей. — Просит он, стараясь не звучать слишком грубо. Благо, Кислов слушается.       К счастью, горячую воду не отключили на лето, и Боря откручивает кран, дожидаясь, пока та стечёт. Затыкает ванную пробкой и выжидает, пока она наполнится хотя бы наполовину. Киса за это время успевает умоститься прям на полу, опираясь спиной на стиральную машину. — Ты как? — Интересуется он.       Ваня обыденно пожимает плечами. — Прости. — Охрипшим голосом выдаёт он. — Что случилось? — Ты из-за меня сюда сорвался? Константин Анатольевич явно не обрадовался. — Пытается усмехнуться он, но звучит больше вымученно. — Я волновался.       Киса так и не поднимает на него взгляда, продолжая молча сидеть на явно холодной плитке, едва ли не слившись со стиралкой. Никаких объяснений. Никакого прояснения ситуации. — Вода набралась. — Комментирует Хенк через три минуты.       Кислов принимается стягивать грязную футболку, отшвыривая куда-то на пол, пока до Бори доходит, что он тут, вроде как, не совсем к месту. — Я подожду на кухне? — Нет.       Он удивлённо округляет глаза, но послушно с места не двигается. Разворачивается так, чтобы Ваню не видеть, и теперь уже сам оседает на холодную плитку, подпирая ванную спиной.       Киса отшвыривает одежду ногой, перелезает через бортик, и, судя по звуку, – усаживается в ванную. Хенк сгребает его одежду в охапку и отправляет в барабан стиралки. Всё как раз чёрное, полинять не должно.       Если бы не звук бегущей воды, то они бы сидели в давящей тишине. Впрочем, ситуация и так достаточно давит. — Прости меня. — Повторяет Ваня из-за его спины. Хенк поворачивается к нему лицом. — Я торч, ты был прав. — Ты не торч. — Во мне со вчера две дороги. — Я не верю, что ты сделал это прикола ради. — Отрезает Хенк. Киса, может, и не подарок, но он не намерен позволять ему принижать себя ниже плинтуса. — И откуда такая уверенность? — Потому что я тебя знаю.       В тесной ванной вновь повисает тишина, нарушаемая лишь плещущей из крана водой. Впрочем, Хенк представлял всё иначе. Как минимум, что хотя бы разок Киса его пошлёт, как максимум – выгонит из собственной квартиры. — Я хотел по-нормальному. — Едва слышно признаётся Ваня. — Но потом всё наебнулось, как всегда. Приехал пораньше, хотел заявиться к тебе, типа не ждали, но встречайте. А потом... Бля...       Хенк вздрагивает, едва услышав приглушённый всхлип. Он осторожно убирает Кисину чёлку с глаз, сразу же замечая в них блестящие в тусклом свете слёзы. — Кис... — Шепчет он, осторожно укладывая руку на его плечо, но Ваню от этого кроет только сильнее.       Не раздумывая, Хенк стаскивает футболку через голову, бросает на пол, отправляя следом и штаны с бельём. Перелезает через бортик и закручивает кран, усаживаясь напротив Вани. Тот колени подгибает, обнимая их обеими руками, и вновь тупит взгляд. — Я тебя ни в чём не виню. — Ладони на его коленки укладывает, осторожно поглаживая влажную кожу. — Я билет на поезд купил, матери сказал уже когда сел, она орала пиздец, но смирилась. Сказала, что доработает неделю и приедет сама, Антона попросила посмотреть за мной, чтобы я опять в дерьмо не вляпался.       У Кисы слёзы по щекам катятся, Хенк их ладонями вытирает, а после вновь возвращает их на чужие коленки. — Я приехал домой, билет уже взял к тебе... Мне Айболит про молодость начал рассказывать, как с матерью моей познакомился, фильм мне показывал какой-то старый, типа они его в кино на первом свидании смотрели. Я не помню уже нихуя, романтика какая-то... Я до конца еле досмотрел, поворачиваюсь, а он спит будто. Я его дёргаю, а он...       Ваня то ли смеётся, то ли заходится в истерическом приступе, его грудь беспорядочно вздымается от неровного дыхания, пока Борю лихорадочно мурашит в казалось бы тёплой воде. — Иди сюда. — На выдохе произносит он, выжидая, пока Киса неуклюже подлезет к нему, устраиваясь в объятиях.       Хенк его обхватывает крепко, по плечам дрожащим гладит, в макушку целует, приговаривая что-то бессвязно-успокаивющее. — В заключении написали, что сердце остановилось... — Через силу продолжает Ваня. — А я не заметил нихуя. И матери не было, я в самолёт ночевать пошёл. А утром приехали менты, и один пошутил, типа через пару лет меня так же вынесут... — Тварь. — Шипит Хенк, неосознанно сжимая чужие плечи сильнее. — Твой папаша на него наорал, конечно, но бля... Этим же всё реально и кончится. Яблочко от яблони. — Нет. — Отрезает Боря, аккуратно приподнимая его за подбородок. — Ты не сидишь на героине, у тебя будущее есть. И семья, и друзья, и мы все тебя из любой ямы вытащим. Слышишь меня? — Какое будущее? — С примесью истерии усмехается Киса, утыкаясь лбом ему в плечо.— Если бы не ты, меня давно бы до смерти забили. Я вообще думал, что и ножевое не переживу. — Ты завяжешь. — Говорит Боря, подтягивая Ваню ближе, едва ли не укладывая прямиком на себя. — Я заберу тебя к себе, мы поступим в универ и будем жить как все, без этой чернухи. — А неплохо ты это всё распланировал, — вновь усмехается вымученно, — только не учёл, что я на голову отбитый. — Говоришь так, будто сам этого не хочешь. — Хочу. — Киса его руками вокруг талии обвивает, и Хенк облегчённо выдыхает. — Но не вывезу. — Серьёзно? — Чуть приподнимается он, чтобы Кисин взгляд уловить. — Мы прошли через всё дерьмо с клубом, чудом на нары не отъехали, ты вообще едва со своим ножевым выжил, а теперь говоришь мне, что не вывезешь?       Кислов понуро прячет лицо между Бориным плечом и шеей. Сам должен понимать всё прекрасно. Но пока до него не доходит одно: никто не в силах вытащить человека, пока тот сам не захочет быть спасённым. — Знаешь, что я понял после того, как ты у меня на руках кровью истекал? — Вспоминает он про перепачканный в крови свитер и пластом лежащее тело Вани, в моменте передёргиваясь.       Киса отлипает от него, видимо прочувствовавший его пробежавшую дрожь, и смотрит из-под растрёпанной чёлки, виновато поджимая губы. — Что всё поправимо, пока мы живы. — Продолжает Хенк. — И ошибки молодости, и зависимости, и все ссоры. Доктор просто не успел.       Отчего-то он уверен, что побитый жизнью Антон слишком поздно нашёл её смысл. Слишком поздно обзавёлся родными, ради которых захотелось жить, но точка невозврата давно была пройдена. У Кисы же – ещё нет. И никогда не будет. Боря не позволит. — А ты в волонтёры, я смотрю, записался? Вместо дуэлей теперь клуб помощи перспективным торчкам? — Вновь смеётся Киса, на этот раз чуть-чуть более искренне. — Нахуй тебе оно надо? Вернулся бы к девчонке и радовался. Никакого страха о том, что её в подворотне прирежут, а через пару лет и свадьбу можно, детей. — А неплохо ты это всё распланировал. — Пародирует он Кисины же слова, копируя и его тон. — Только не учёл, что люблю я тебя. И девчонка меня уже давно шарахается, потому что я сказал, что между нами больше ничего и никогда.       Он чувствует, как дрожат Ванины плечи под его руками, как лихорадочно вздымается его грудь, а он сам из последних сил цепляет за Борю. Рыдает, практически бесшумно, щекоча чужую кожу разметавшимися кудряшками. — Солнце, посмотри на меня. — Тихо зовёт он, сразу же заливаясь румянцем. — Мы со всем справимся, я тебе обещаю. — Добавляет, когда Ваня наконец на него смотрит. — Я люблю тебя.       Сердце пропускает удар, а губы расплываются в глупой, но такой счастливой улыбке. Кажется, даже слёзы собрались в уголках глаз. — Не смотри на меня так. — Сразу же тушуется Киса. — До тебя у меня такого не было... Ни к кому. Я думал, такого и не бывает, а потом ты за меня того чувака из Уфы отпиздил.       Стоп. — Кис... — Тянет он. — Это же почти в начале нашего знакомства было... — Завали.       От человека, который развалился на нём голышом в тесной ванной звучит даже не угрожающе. — Прости. — Шепчет он, представляя, как долго Ване приходилось с этим бороться. — Прости, что я так долго... — Хорош...       И правда. Смысл говорить в пустой след? Он не раз делал Ване больно, даже не догадываясь о его чувствах, но жизнь всё равно приводила их друг к другу.       Вода уже начала остывать, и он, недолго думая, от Вани отстраняется, устраиваясь за его спиной, и тянется за лейкой от душа. Тёплую воду настраивает и осторожно подносит к чужой макушке. — У нас сегодня день «всё включено»? — Смеётся Киса, и в этот раз даже искренне. — Благотворительная акция «искупай бомжа». — Говорит Боря, получая в ответ грозное фырканье и тычок под рёбра. — Ты чем вообще думал, когда в самолёте увалился? Туда же кто угодно зайти мог. — А что, дома надо было? Чтобы мать одного нарика похоронила, а потом перед ней второй дороги снюхивал? Можно было как раз с чёрной рамки с папашиной фоткой занюхнуть для большей драматичности.       Он вздыхает, выдавливая щедрое количество шампуня на ладонь, и размазывает его по Кисиным волосам. У него всегда их было так много? — Почему ты мне не рассказал? — Наконец спрашивает Хенк, массируя чужую голову кончиками пальцев. Киса блаженно откидывается назад и прижимается ближе. — Не знаю. — Пожимает плечами он. — Я хотел. А потом понял, что ты ничем не поможешь. У тебя и так все проблемы из-за меня, по сути, нехуй тебе лишний раз загоняться. — Кис. — Я понял. — Твои проблемы и мои проблемы тоже. — Да я сам не думал, что меня это заденет. Типа я же его не знал почти... И без чужих подсказок знал, что закончу так же.       Ответ банален и прост. В глубине души Киса просто хотел иметь любящего отца и быть самым обыкновенным подростком. — Давай уедем? — Внезапно выдаёт Хенк, даже самому себе не удивляясь. Осторожно смывает пену с Кисиных волос, выжидая, пока до него дойдёт суть сказанного. — Куда? — Без разницы. Просто разгрузиться. — Пожимает плечами он, хоть повёрнутый спиной Киса и не видит. — Вот ты куда хочешь? — В Питер. Там сувениры в зиплоках классные. — И ржёт, уёбок.       Боря лейку от душа ему в лицо направляет, забрызгивая половину ванной. Киса визжит и отплёвывается, мечась туда-сюда до такой степени, что вода волнами перекатывается из одной части ванны в другую, выливаясь за бортики. — Да пошутил я! — Кричит он. — Не ёрзай. — Боря его за талию хватает, усаживая на месте. — А то что? — Киска в зоне риска. — Блять, Хинкалина! — Возмущается он, вновь изворачиваясь в его объятиях. — Что? Ты своей задницей мне все ноги отдавил. До греха такими темпами доведёшь. — Тогда брысь отсюда. — Не поздно за жопу переживать? — Смеётся он, но покорно вылазит из ванной, спиной чувствуя Ванин осуждающий взгляд.       Накидывает первое попавшееся полотенце, поднимает одежду и выходит из ванной, прикрыв за собой дверь. Оттуда вновь раздаётся плеск стекающей воды.