Там утаен от смертных огонь

      – Почему вы не руководите проектом?       С этого вопроса начался разговор, который Веритас никогда не хотел бы заводить — по крайней мере точно не с тем, кто остановил его прямо в дверном проеме и наилюбезнейшим образом решил задержать на лишние несколько минут после окончания и так уже непозволительно сильно затянувшегося собрания.       Двенадцатый час дня, и без того щедро приправленный раздражением, грозил завершиться большим скандалом на рабочем месте. Причина: «Авантюрин» — счастливый камень комиссии по атомной энергии, получивший свое прозвище за активное участие в ее деятельности и настолько большие, что практически не поддающиеся объяснению успехи. Куда бы он ни ступил и за что бы ни взялся — у него все получалось, стоило приложить хотя бы самый минимум усилий. Авантюрин преуспевал во всех начинаниях, быстро схватывал новую информацию и осваивал навыки в кратчайшие сроки, даже если времени на то давалось предостаточно. Нет смысла и упоминать о том, что все сходило ему с рук — иногда он все же отклонялся от привычного курса, но попасть впросак не боялся никогда. Веритас сказал бы, что искренне восхищался такой изворотливостью, но врать он не любил — наличие подобных кадров в комиссии его нисколько не утешало, а только наоборот заставляло тревожиться.       Среди них, уважаемых ученых, был один особый наглец, который мог позволить себе то не выкладываться в полную силу, то обгонять всех остальных, если ему так вздумается, поэтому Рацио совершенно не понимал радости коллег от того, что Авантюрина приобщили к работе над проектом. Его, конечно, могли и считать чем-то вроде диковинного питомца, поднимающего дух в моменты отчаяния, но от одной мысли о том, чтобы вести дела в зверинце, Веритас покрывался мурашками отвращения. А что до руководства проектом...       – Не хочу брать на себя такую ответственность.       Доктору казалось, что формулировки яснее и не придумаешь — никаких вопросов возникнуть было не должно даже у такого дурака, но Авантюрин и здесь нашелся, что сказать:       – Почему-то я решил, что вы точно захотите быть во главе — в конце концов, кто еще смог бы управиться с задачей такой важности, если не вы? – с досадой произнес он. – Жаль, что ставка не сыграла.       Услышав это, Веритас только сильнее сжал ручку своего дипломата.       – Если вы все сказали, я пойду.       Он толкнул дверь и сделал шаг в коридор, мечтая покинуть зал заседаний как можно скорее, но его снова остановили.       – Постойте. Вы будете сегодня на лекции?       – На какой?       – По квантовой механике. Там принцип неопределенности Гейзенберга и...       Рацио прочистил горло и поправил свой галстук. Уже развернувшись к Авантюрину спиной, он сказал:       – Я буду ее вести.

***

      – Сам факт проведения нами измерения, например, местоположения частицы, приводит к изменению ее скорости...       Лекарь своего рода, исцеляющий от страшной чумы невежества и глупости, как ни странно, стать объектом насмешек не боялся, даже пропагандируя экстраординарный подход ко внедрению знаний в светлые головы молодежи — параллельно тому, что совершал прорывы в науке, доктор Веритас Рацио преподавал в лучшем исследовательском университете Калифорнии. От одной новости о том, что прямо сейчас он ходит по коридорам корпуса, его студенты безжизненно валились с ног в приступе богобоязненности. Эти взаимоотношения напоминали «кошки-мышки», во время которых Рацио охотился за хоть каким-нибудь намеком на понимание того, о чем он вторит на своих занятиях, а пугливые ученики прятались в свои норки, не допуская и одного проблеска чистой мысли в свой разум. Он был строгим, требовательным и жестоким, но открывал пути к истине, какие и представить себе не могли другие профессора, не говоря уже об аспирантах или, тем более, обычных студентах.       – Если нам удастся с нулевой погрешностью определить одну из измеряемых величин, неопределенность другой величины будет равняться бесконечности...       Его лекции, подобные карикатурно тяжелым испытаниям, возложенным высшим существом на карикатурно простой и беспомощный люд, всегда проходили в обстановке, свободной от нелепых переговоров и перешептываний. Веритас не стеснялся выставлять за дверь тех, кто мешал ему просвещать пусть и глуповатых, но все же любознательных учеников, и не единожды провинившихся не допускать вовсе.       – То есть, если бы нам удалось абсолютно точно установить координаты квантовой частицы, о ее скорости мы не имели бы ни малейшего представления...       Авантюрина он принял скрепя сердце. Отказать человеку, что рвался к неизведанному, Рацио не мог — это противоречило его принципам, ведь знания должны быть доступны всем, и даже самоуверенным идиотам с хитрой мордой. Исключительным случаям субъективной и мало чем (а может не так уж и мало) оправданной неприязни к тому или иному человеку нельзя определять, кто имеет право дорваться до истины, а кто — нет.       – Физикам-экспериментаторам всегда приходится искать какой-то компромисс между двумя этими крайностями и подбирать методы измерения, позволяющие с разумной погрешностью судить и о скорости, и о пространственном положении частиц...       Именно поэтому Веритас из раза в раз закрывал глаза, когда поворачивался к аудитории, лишь бы случайно не встретиться взглядом с нервирующим его коллегой, вместо того, чтобы прогнать его прочь. Это простейший ритуал по сохранению самообладания, к которому Рацио прибегал постоянно в повседневной жизни. Жаль только, что не было способа разом заглушить все пять чувств — это сберегло бы ему уйму времени и сил.       – Принцип неопределенности связывает не только пространственные координаты и скорость, на самом деле, – он взял брусок мела и вернулся к доске. – На этом примере он просто проявляется нагляднее всего. В равной мере неопределенность связывает и другие пары взаимно увязанных характеристик микрочастиц...       Проведение лекций в университете немного сбавляло уровень стресса, ежедневно накапливавшегося в нем. Пускай и звучит не очень убедительно, но возиться с неучами и оболтусами ему было не так трудно, как заниматься одним и тем же важным делом среди других, подобных ему, ученых. Больше самой цели, к которой они шли, Веритаса вгоняла в ступор только непринужденность коллег: все прекрасно понимали, что делают, но неизвестно откуда берущие свои истоки угрызения совести испытывал как будто только он один, тем самым тормозя весь процесс. Рацио без устали искал обходные пути, даже если не распространялся о своих терзаниях вслух, но по итогу все равно упирался в незримую стену, ограничивающую не только его полномочия и вес мнения, но и не пропускающую через себя такую простую вещь, как его собственные желания.       – Принцип неопределенности не мешает нам с любой желаемой точностью измерить каждую из величин. Он утверждает лишь, что мы не в состоянии достоверно узнать и то, и другое одновременно...

***

      – Почему вы не руководите проектом? На самом деле?       На пути, что Рацио держал в конференц-зал, ему встретился Авантюрин, который быстро сообразил, куда тот идет, и поравнялся с ним. Только зазвучал чужой вопрос, и доктор вздохнул от того, что его заставляют повторять одно и то же, как попугая.       – Я уже отвечал вам, – «да, но неправду». – По той же причине, что и вы.       Авантюрин рассмеялся, взмахнув руками. Несколько военных в форме, проходивших мимо, искоса посмотрели на него.       – Невозможно, доктор! – сказал он так весело, что вопреки всему даже мышцы на лице Рацио дрогнули от нелепости оборотов, какие стал принимать их разговор. – Ведь я не руковожу проектом, потому что мне это совершенно не по плечу. А вы просто не хотите сознаваться, что...       – Довольно.       Нью-Мексико не хотелось пятнать.       Если бы Веритас мог выбрать, то никогда бы не стал работать тут — в его приоритеты входило сберечь каждый чахлый куст и каждый камешек, укрыть и оставить их нетронутыми человеческой рукой. Устанавливать лабораторию здесь казалось ему таким кощунственным деянием, что почти богохульным — но так казалось только ему одному. Захолустное подножье Сакраменто вообще мало кому приходилось по душе — уже изнеженные городской жизнью люди не любили многовековую пыль, как и не любили бескрайнее ничто. Поэтому проведение здесь испытаний ядерного оружия походило на попытку здешних лучших умов подчинить себе природу, заполучить влияние над пустырями и обратить в рабство даже горы. В этом отчасти и заключалась вся суть человеческой натуры, желающей власти хоть над чем-то, кроме самих себя.       Рацио не хотел признавать, что со временем Лос-Аламос начал походить на «дом» — не только для него, но и других семей, вынужденно поселившихся здесь; в основном кормильцы везли сюда своих жен и детей, но кому-то, как доктору, повезло никого не обременять внезапным переездом. Вид нового «дома» отзывался внутри болезненной тяжестью — в нем было что-то и неопределимо родное, и тоскливое до одурения. Противоречивое чувство с каждым днем только сильнее грызло и так потрепанную виной душу — Веритас не хотел родниться с чем-то настолько могущественным, но философский стержень отчаянно вожделел соприкоснуться с разрушением, если не слиться с ним воедино вовсе.       – Вам повезло, что вы вообще до сих пор здесь.       – Не могу с вами не согласиться.

***

      Они сидели в тишине — только подтаявшие кусочки льда звенели в стаканах, отражающих тусклый свет кухонной лампы, когда кто-то делал очередной глоток.       Квартира Авантюрина была излишне просторной для такого закостенелого холостяка, как он; куда ни глянь — ни намека на присутствие женщины в доме, зато повсюду были следы одинокого мужчины: грязь там, где ее наличие не допустила бы ни одна домохозяйка, но обыкновенный гость никогда бы и не заметил, например. Рацио понимал, почему так, но осознание не укладывалось в его голове — коллега казался ему чем-то вроде мирового друга, что с легкостью нашел бы себе спутницу жизни, если бы захотел. Возможно, как раз сейчас завести себе подругу даже пошло бы ему на пользу — компания наверняка избавила бы от нужды в убыток себе цепляться за тех, кто испытывал к нему антипатию и ничего кроме нее.       Когда счет минут, что они провели в молчании, перевалил за половину часа, Веритас сдался:       – Зачем вы меня позвали?       – Думал, у нас найдется, что обсудить. Вы так не считаете? – спросил Авантюрин, стряхивая пепел с сигареты на стол, но не смотря на доктора. С ним тяжело было поддерживать зрительный контакт — его глаза всегда требовали честности, но позволяли соврать, если было нужно, а наличие выбора никогда никому не нравилось. Веритас на секунду испытал что-то похожее на преподавательское разочарование, какое бывает, когда подающий надежды студент не справляется с элементарной задачкой, и обыкновенное человеческое недовольство тем, что ему не дали как следует подготовиться к теме разговора. А еще небольшое удивление от того, что Авантюрин не применил магию своего взгляда, способного разговорить даже немого.       Рацио отставил стакан в сторону.       – Как давно вами интересуется ФБР?       – Вы тоже знаете? – несмотря на щекотливость темы, в его голосе не было ни грамма удивления. – Глупый вопрос, забудьте, док. От вас ничего не утаишь.       – Не нужно быть мною, чтобы догадаться, – абсолютно серьезно ответил он. – Вы же знаете, что это государственная измена?       Авантюрин как будто бы немного помрачнел, но скрыть этого не попытался — может, хотел вызвать в Веритасе сочувствие. Они снова замолчали, и тогда доктор захотел наконец-то уйти.       – Из того, что я делаю, я не получаю совершенно никакой выгоды.

***

      «Почему вы не руководите проектом?»       Полигон Аламогордо замер в гнетущем безмолвии, ожидая получить свое неповторимое клеймо — отпечаток взрыва, что с минуты на минуту возрастет на глазах у множества людей. Он обоймет своими огненными лапами небо и вонзит когти в землю, подобно зверю, и его отчаянный рев сотрясет все вокруг, обозначая начало чего-то нового. Так в истории закрепится первый шаг на пути к преображению мира — на ноге, дрожащей от страха перед тем, что будет потом, но ведомой восторженным стремлением повелевать разрухой и упорядочивать даже первозданный хаос.       Возможных исходов было всего два: ожидаемый из расчетов взрыв... И испепеление мира дотла. Успех проведенного испытания же обозначал бы полный провал личной миссии Веритаса, смысл которой заключался в том, чтобы не допустить рождения радиоактивного чудовища из пламенной утробы.       Последняя секунда-единица на таймере превратилась в круглый ноль, и прогремел взрыв.       «Потому что тогда у меня не было бы и шанса все это прекратить»