bad night.

Он рядом, когда Авантюрин вырывается из сна. Обеспокоенные глаза распахиваются, как от кошмара, и он ловит губами воздух, словно захлёбывается в бассейне, пока плывет. Вытаскивает себя, и делает это с рвением разъяренного зверя — отчаянно цепляясь когтями. Рацио отводит взгляд от воплощения беспомощности и вместо этого фокусируется на книге. Он знает, что Авантюрину не нравится, когда его видят таким, поэтому он выберет избежать возможности расстроить его ещё больше. В том, как он очевидной часто дышит нет никаких признаков его привычной лисьей хитрости. В крохотной области своего периферийного зрения, что не загромождена безвкусным красным цветом от дивана, на котором сидит, он ловит лишь неистовые движения Авантюрина, сбрасывающего с себя одежду так, словно она обжигала, оставляя за собой черно-белый с зеленым след на гостиничном ковре. Затем в нескольких футах от него хлопает дверь. На долгие мгновения повисает тишина. Рацио наконец решает, что сейчас будет безопасно поднять взгляд от книги. Пол представляет собой мокрое месиво из небрежно скинутой одежды и лужиц рвоты, что разили седативками — каша из слипшегося меха и драгоценностей, отвращавшая каждое из его чувств. Самого Авантюрина нигде не было видно. Дверь ванной широко распахнута в приглашающем жесте, так и манит ближе — Рацио мог бы оставить парня наедине с самим собой, но страшила возможность обнаружить его захлебнувшегося в собственной рвоте наутро. Быть найденным мертвым, в столь жалком положении, пожалуй, самый страшный кошмар для Авантюрина. Поэтому он вздыхает, откладывая книгу и шагает к комнате. Его не шокирует вид человека за порогом, что стоит коленями на плитке и опорожняет содержимое желудка в унитаз. Они уже тысячу раз оказывались танцующими под эту так хорошо знакомую песню. Он вздыхает. — Страдаете от интоксикации? — Завались. Это, кстати, тоже – знакомо. Авантюрин вытирает рот полотенцем, поднимаясь с колен. — Не разговаривай со мной. В его словах и движениях несвойственная ему заминка, что далека от привычной элегантности и напыщенности. Рацио облокачивается на дверной проем, наблюдая как он практически спотыкается, пока бредет к захламленной декоративной и уходовой косметикой тумбочке. Его тело трясется как при болезни, стоит ему взглянуть в зеркало. — Я умру. Я умру! Я умру, — Авантюрин цепляется за гранит руками, словно за спасительную соломинку, пока смеется. — Я умру, а моя подводка потекла! Он встречается с бесстрастным выражением Рацио в зеркале и оборачивается к нему. Веки, некогда украшенные тенями и глиттером, размазались и потекли, тушь оставляет за собой дорожки слез по лицу. Проворные руки хватают Рацио за футболку. — Трахни меня! Очередная знакомая просьба. — Я не буду делать чего-то подобного. Авантюрин издает грудной звук полнейшего разочарования. Этот пламенный, опьяненный маниакальный взгляд глаз ни для кого из них двоих не нов, но вот страх, потаенный под всем этим — да. Впервые в жизни Рацио чувствует, что этот парень смог пошатнуть его стабильный внутренний мир. — Ты не исполнишь мое последнее желание, верно, доктор? Как жестоко, даже для тебя. — Авантюрин сдавленно смеется, отшвыривая его к стене и сбрасывая с своих рук футболку так, будто она его заколебала. Перед ним парень, сгорбившийся калачом, лишь тонкая линия бледной кожи и костей — тощий, изящный и вспотевший от стресса, он почти нагой, если бы не боксеры. Авантюрин словно залитое водой пламя, поглотившее самое себя. Рацио смотрит, как он пошатываясь вваливается в главную залу и распластывается на диване – оцепеневший, опустошенный и измотанный. Не более как мокрый пепел. Рацио берет в руку небольшую баночку с ватными шариками с туалетного столика и повторяет его путь, присаживаясь рядышком. Вот так легко приподнять прекрасное лицо и стереть дорожки слез с щек. И он даже позволяет это. — Веритас, я умру? — Вероятно. Авантюрин мягко, по-настоящему смеется, шмыгая носом. — Ты та еще заноза, знаешь ведь? На какое-то время воцаряется тишина, пока он убирает следы испорченного макияжа с лица парня. Его глаза спускаются к шее. Чернила от метки обнажены и видны как никогда ранее. Авантюрин никогда не стремался выставлять ее напоказ, и Рацио не уверен, почему же — считал ли он это не таким уж и значимым в глазах других людей, либо же это было некое извращенное подобие гордости? Как бы то ни было, он никогда не узнает. А некая часть его существа хотела бы. — Это уже не стереть, — бормочет Авантюрин. Рацио только посмеивается в ответ. Они сидят в тишине какое-то время, пялясь на загорелую руку, блуждающую по татуировке. Под ней — плоть и кровь пульсируют теплотой и жизнью, и он может чувствовать, как это передается его собственным. В моменте, ему вспоминается чрезвычайно манящая нагота Авантюрина. — Если… В крайне маловероятном случае, Вы решите получить все-таки образование, я буду более чем счастлив помочь, — говорит он внезапно, опуская ватный шарик и опираясь на свою разгоряченную руку на спинку дивана. Авантюрин таращится на него в неверии. — К чему это вообще сейчас? — Просто задумался над тем, что Вы сказали на днях. Я искренне верю, что Вы заслуживаете хоть какого-то образования. И, как бы мне не хотелось этого говорить, Вы толковый человек. — Я, ну очень, стар для того, чтобы идти в колледж. И ты сам знаешь, я — ходячий покойник. Почему ты вообще тешишь меня такими мыслями? — Никто никогда не «слишком стар» для того, чтобы наверстать что-то, упущенное в молодости, Авантюрин, — он поднимается, оставляя его наблюдать за ним с дивана, — Просто поразмышляйте над этим, хорошо? — Как скажешь, — он ворчит, но для ушей Рацио это выходит даже ласково, — Спасибо, что протянул мне свою странную оливковую ветвь. Жестом прося Авантюрина слезть, Рацио вытаскивает часть дивана, превращая его в «кровать». По удивленному лицу становится понятно, что он даже не знал о таком механизме. — Нет ничего странного или необычного в том, чтобы делать себя лучше, — он собирает декоративные подушки и кладет их в изголовье матраса, уже покрытого пуховым одеялом, — и уж точно нет ничего странного в том, чтобы наверстать упущенное время. — Что ты делаешь? — Готовлюсь ко сну. — Ты что, прогоняешь меня, Веритас? Он усмехается. — И оставить Вас, где? На улице? опьяненного и разбитого? Неразумно. — Как будто тебя это заботит. — Я не бессердечен, Авантюрин. Идите сюда. — В… Кровать, расправленную и готовую. А он глядит на него выжидающе, уперевшись одним коленом в матрас. Авантюрин всё ещё стоит там как статуя с застывшей улыбкой на лице. Рацио знает, секс — первая мысль, возникающая в голове этого надутого павлина, когда речь заходит об общей постели, и, по какой-то причине, это не раздражает. — Я же говорил Вам, что не собираюсь вступать с Вами в коитус в таком состоянии. Отдыхайте. — Разве моя обнаженная фигура не радует Вас, мой лорд? — Авантюрин усмехается, но довольно тихо, и кажется, его собственные слова вырывают его из раздумий. Он забирается рядышком с ним, оставляя под собой меньшую вмятину на постели, чем тело Рацио. Такая сладостная нега, что отличается от состояния, когда проснулся — он ерзает в привычной беспокойной манере, но успокаивается гораздо быстрее обычного. Глаза Рацио уже закрыты, и он пребывает в блаженной повиснувшей тишине. Свет в комнате медленно меркнет, синхронизируясь со временем на часах. Он уже погружается в глубокий сон, когда замечает тремор и шевеление теплого тела рядом с ним, и вскоре мягкое лицо прижимается к его руке. Его глаза распахиваются. Авантюрин ластится к руке, прижимаясь лицом в бок, беззвучно всхлипывая. Прижимается так близко, насколько это возможно, словно пытается коснутся каждого сантиметра тела Рацио своим. Рукав футболки промок и заляпался слезами и соплями, но Рацио ловит себя на мысли, что ему все равно, и поворачивается к нему лицом. Не выдается даже единого шанса хорошенько рассмотреть его лицо, Авантюрин проворно зарывается в его груди. Мягкие пепельно-русые волосы так и манят провести по ним пальцами, что Рацио и делает. По спине, вниз по позвоночнику и обратно вверх, неловко успокаивая его. Авантюрин горячий, и хотя близость это не то, чего Рацио когда-либо желал, ощущать его вот так, близко к себе — приятно. Большим пальцем проходится по серийному номеру, а Авантюрин только больше млеет. — Я не хочу умирать, — его голос приглушен, он пьяно невнятен и убит горем, и совершенно не похож на хитрого человека, которого Рацио знает. — Знаю.