Пароксизм ненависти

Засушенный лист нори хрустит, яркая сладость, смешанная с легким привкусом соли, оседает на языке, а обоняние ласкают тонкие запахи миндаля с медом. Тэхен медленно жует, не глядя доставая очередную чипсину из пачки, пока другой рукой прокручивает колесо мышки, просматривая дело за делом. Уже четвертый день практически безостановочно они с Чонгуком изучают все преступления за последние двадцать лет — взяли с запасом, чтобы наверняка, — однако нужного пока на горизонте не маячит. Несмотря на то, что молоток орудие для удара среди преступников вполне распространенное, раскраивают черепа до такой степени, что от лиц совсем ничего не остается, лишь единицы. Они расширили зону поиска за пределы Сеула, на чем настоял Тэхен, ненавязчиво упомянув, что «мало ли Двойка когда-то был гастролером». Чонгук уставился недоверчиво в ответ на реплику, но согласился, не став задавать наводящих вопросов. Однако, кажется, все же заподозрил, что не все белые пятна чужой мотивации ему позволяют раскрасить. А единственная мотивация Тэхена для этого решения — дежавю, указывающее прямо: то убийство, что похоже сильно, если оно не выдумано его мозгом, в Сеуле произошло очень вряд ли. Так что пока Чонгук в отделе отсутствует — сообщил, что задержится по каким-то семейным делам, — а никто другой из тех, кто в здравом уме в семь утра на работу не приходит, еще не явился, Тэхен просматривает те расследования, которые проводились в Пусане и близ него, чувствуя, что именно там надо искать тщательнее. Что ему удается подтвердить в первый же час одинокой работы — когда он пролистывает заголовок очередного преступления, по его шее начинают бежать мурашки, и он тут же крутит колесо мышки обратно, возвращаясь к короткой заметке. Нахмурившись, Тэхен дважды щелкает по кодовому номеру дела; его дыхание сбивается, когда на экране высвечивается с десяток фотографий — оно. Это то, что всплыло неясным воспоминанием в квартире убитого чуть меньшим недели назад. И пусть выглядит не идентично совсем, все же внутреннее чутье трубит, что ощущает связь Тэхен не зря. Этому своему качеству он доверяет чуть больше, чем наверняка. Лишь когда натыкается на то, что всплывало в сознании размытыми картинками, Тэхен вспоминает досконально, при каких обстоятельствах узнал о жестоком преступлении. Он никак не связан с делом пожара в детском доме лично — в те годы еще даже мыслей пойти в полицию не допускал. Услышал о расследовании гораздо позже, уже в университете, когда им на наглядных примерах показывали, с какой фантазией некоторые психи скрывают улики от полиции. Пожар произошел немногим меньше пятнадцати лет назад в не самом благополучном приюте для сирот, и тогда помимо директора, в честь которого страшное мероприятие и организовали, пострадало несколько десятков детей, трое и вовсе сгорели заживо. История вообще какая-то мутная, ходили слухи, что в учреждении над детьми жестоко измывались, поэтому роль преступника надели на одного из подопечных. Однако дело так и осталось висяком — скольких бы жителей когда-то большого здания ни допросили, никто из них не пролил и кроткого лучика света на подробности. Выяснили только одно — пожар лишь прикрытие жестокого убийства директора. Преступник не просчитал, что не любой огонь может уничтожить все следы, поэтому в дальнейшем по оставшемуся скелету вычислили, что, прежде чем тело сгорело, ему проломили голову так усердно, что вся лицевая часть черепа превратилась в крошку. Судмедэксперты по состоянию костей определили, что оружием убийства стал тупой тяжелый предмет, предположительно молоток. Тэхен в параллельном окне открывает оцифрованное фото убитого на прошлой неделе, разворачивает снимок другого мужчины — сгоревшего — и сравнивает их между собой визуально. Учитывая повреждения последнего, сходства обнаружить практически не удается, да и сила ударов явно различалась, ведь, скорее всего, пятнадцать лет назад преступник был где-то примерно в подростковом возрасте, однако все же даже так они напоминают друг друга. Тэхен пишет на лежащем рядом клочке бумаги адрес детского дома, собираясь дальше искать зацепки уже непосредственно на месте. Кажется, выходные ожидаются насыщенными. От более подробного изучения фотографий его отвлекает хлопок двери. — Фу, как вы все есть тут можете, — доносится до него посторонний голос, звучащий брезгливо, но ни разу не вопросительно. Отвлекшись от монитора и завидев чужака, Тэхен переворачивает лист с адресом буквами к столу, жмет на кнопки закрытия вкладок, не уверенный, что Чонгуку стоит знать о найденном — намекать ему на то, что Двойка как-то связан с Пусаном, пока совсем не хочется. Сначала нужно самому навести справки и определиться с тем, насколько информация оправдает себя и сколько связей с делом Кукловода в перспективе может выдать. За время этих манипуляций мужчина, потревоживший стены его отдела ранним утром, успевает подойти к его столу и встать напротив. — Господин Ким, — Сокджин приветствует кивком и, вопреки сказанной ранее фразе, улыбается мягко. Спрятав руки в карманы выглаженных светлых брюк, он перекатывается с пятки на носок; кожа его начищенных до блеска ботинок скрипит. — Меня Чонгук к тебе отправил. Он сегодня опаздывает, а мне срочно. Мне нужны все фотографии по первым шестнадцати жертвам Двойки. У Гуки там должно быть много неучтенки, которую он одержимо собирал. — Он что-то узнал? — с подозрением спрашивает Тэхен. Перегнувшись через стол, он хватает со стоящего рядом соседнего одну из больших и крайне тяжелых коробок, доверху наполненную фотографиями. Ставит ее перед Сокджином — пусть сам в этих сотнях снимков копается в поисках нужных. — А, да, просил тебе передать, — широко распахнув глаза от удивления, когда перед ним открывают коробку, бормочет тот. Он запускает изящную ладонь в «богатство», перебирает пару фотографий и цыкает недовольно. А затем уделяет внимание той папке, что принес с собой, зажимая под мышкой. Покопавшись в документах, он выуживает бланк, в котором Тэхен сразу узнает оформление типичного заключения штатного графолога бюро. Пальцы начинают зудеть нетерпением, потому что экспертизу пришлось ждать долго, пока графолог, признанный у них лучшим, мотался по городам в другой части страны в недельной командировке. Ему передают заполненный мелкими буквами лист бумаги, и до того, как успевает прочитать строки, Тэхен слышит: — Судя по типу начертания — доминант, легко адаптируется к смене обстановки, человек дела, рационален и целеустремлен, склонен играть по-крупному, — перечисляет Сокджин те характеристики, которые можно определить по почерку. — А пол? — интересуется Тэхен, параллельно пробегаясь по строкам. — Это же экспертиза почерка, а не тестики Бем. По характеристикам графолог топит за мужчину, но это не точно, — Сокджин вздыхает тяжко, а позже говорит то, что заставляет резко взметнуть голову: — Кое-что интересное все же есть: судя по наклону, округлостям и расстоянию между буквами, писал левша. Тэхен замирает и смотрит мужчине в глаза, но секунду всего, а потом уводит взор ему через плечо на доску, где несколько дней назад появилась фотография нового трупа — мужчины, которому размозжили череп молотком. Даже с такого расстояния ему хорошо видно оружие убийства, оставленное по правую сторону тела. Не совсем явное доказательство, конечно, но все же одно из косвенных свидетельств, позволяющих говорить о том, что убийца — правша. — Двойка правша, — произносит он задумчиво — во всех отчетах о жертвах судмедэкспертами это подтверждено за счет изучения характера разреза тканей. — Ну… Фактически стопроцентно доказал, что цифры вырезал правша, первым я, а ко мне на экспертизу попали только одиннадцать последних трупов, — Сокджин мнется, топит пальцы в осветленных волосах. — Я пришел в бюро три с половиной года назад, до меня Двойкой занимался прошлый глава нашего отдела, а ему на тот момент уже седьмой десяток шел. Он не лез глубоко в ткани и подтверждал, что раны нанесены одним и тем же человеком и правой рукой, только визуально и по поверхностным признакам. Это не всегда полный гарант. Он отходит назад, полуприсаживается на стол Чонгука, стоящий напротив, и скрещивает руки на груди; пальцы его правой ладони нетерпеливо стучат по плечу, немного прижимая складки нежно-розовой рубашки, будто ему очень сложно сдерживаться и нужно срочно чем-то заняться. — То есть существует вероятность, что Двойка — не один человек? — спрашивает Тэхен недоверчиво. — Да черт его знает, — жмет плечами Сокджин. — Почерк точно выдан ведущей рукой — слишком каллиграфичное написание; разрезы, судя по глубине и уверенности смещения лезвия, тоже. Возможно, убийца просто амбидекстр. Но нельзя исключать, что их двое, — он закусывает губу и проводит зубами по ней с нажимом, отчего та белеет. — Чонгук хочет проверить, нет ли вмешательства еще одной руки в цифры. — У тебя получится по фотографиям определить точно? — интересуется Тэхен скептически — пока звучит как что-то совершенно нереальное. — Не знаю. Сокджин снова жмет плечами, а после парой изящных движений выуживает непонятно откуда скальпель — это происходит так быстро, что Тэхен просто упускает момент, когда инструмент появляется. По виду это лезвие отличается от тех, которые в среде судмедэкспертов пользуются популярностью: обычно в руках работников подвалов бюро мелькают остроконечные, самые простые, с треугольной заточкой, предназначенные для глубоких разрезов. Сокджин же держит полостной — с серповидным кончиком, такой применяется чаще всего хирургами для сложнейших операций непосредственно внутри организма. Вопрос о том, зачем тот носит с собой всюду скальпель, навязчиво зудит на языке, но Тэхен его не задает, потому что мужчина продолжает: — По скальпелю вообще сложновато определить направление разреза, слишком инструмент специфический, да и Двойка явно представляет, как им пользоваться и как нужно точить, чтобы он не рвал ткани. Я судил по наклону раны, глубине захода лезвия и его выхода. Сокджин задумчиво смотрит на скальпель, прокручивает тот между пальцами отточенно, будто ежедневно только тем и занимается, что хирургическими инструментами жонглирует. Взметнув голову и постучав по щеке лезвием дважды, он вновь схлестывается с Тэхеном взглядами. — В зависимости от руки лезвие смещается немного, к тому же Двойка делал это на жертвах в сознании, так что был сопутствующий фактор — когда те дергались, оставались характерные насечки вне основного прямого разреза. Он обхватывает скальпель правой рукой и показывает, как совершается разрез, немного дергая раз в пару секунд ладонью. Затем повторяет то же самое с левой, демонстрируя, что лишние травмы оказались бы по разные стороны. — Но такие мелочи определить можно, только если глубоко влезть в саму рану, иногда без микроскопа бесполезно что-то предполагать, — Сокджин опять плечами пожимает. — Получится ли определиться по фотографиям, без понятия. Но попытаться стоит. От разговора их отвлекает дробь каблуков, что разносится эхом по кабинету, стоит двери снова открыться. Обернувшись, Тэхен замечает женщину лет тридцати-тридцати пяти в строгом брючном костюме, вышагивающую, будто хозяйка этого здания — расправив плечи и высоко подняв подбородок, она заходит туда, куда без приглашения ступать следует не каждому человеку. Достигнув центра помещения, она застывает посреди кабинета, осматривается по сторонам, поправляет ворот белоснежной блузки, торчащий из-под приталенного темно-синего пиджака в полоску. Проводит кончиком большого пальца под нижней губой, будто пытаясь поправить контур алой помады, и улыбается высокомерно, уставившись четко на Сокджина. — Господин Ким, — кивает слегка, почти номинально, лишь намек на уважительный жест. — Не думала, что ты покидаешь свои подвалы до захода солнца. — Все еще считаешь меня вампиром, Джису? — со смешком спрашивает тот. Сокджин раскидывает руки для объятий, предварительно спрятав скальпель в карман брюк. Но та лишь фыркает, на мгновение утратив часть визуального превосходства; ее темные брови, слишком выбивающиеся на фоне бледной кожи и высветленных волос, сползают кончиками к переносице. — Разве я недостаточно людей помог тебе закрыть, неблагодарная? — надувшись, бормочет Сокджин. — Какими судьбами? Я думал, ты из своего кабинета только в суд выползаешь, змеюка противная. — Ищу Юнги, — проигнорировав оскорбление, поясняет она, мазнув взглядом по столу названного, где о хозяине напоминает только кружка, в которой кофейный налет уже настолько осел на стенках, что бледный оттенок под ним практически не просвечивает. — Помощь нужна. — Инспектор Мин сегодня решил взять внеплановый выходной, — с очевидной издевкой сообщает Сокджин. — Опять накидался, идиот мелкий? — поморщившись, спрашивает женщина так уверенно, будто в воду глядит, а там, подобно фильмам про волшебников всяких, как в омуте памяти прошлый вечер Юнги транслируется. — Обожаю вашу токсичную любовь, — прижав руки к груди, вдохновенно поет Сокджин, на что Джису кривится сильнее, отчего ее лицо теряет всю красоту. — Что случилось? — заинтересованно спрашивает он. Она подходит ближе, раскрывает висящую на локте деловую бордовую сумку крайне примечательного и далеко не бюджетного производителя и, достав оттуда скрепленные скобой листы, передает мужчине. Сокджин, бросив взгляд на первую страницу, присвистывает: — Какие люди примечательные. Чонгук заценит. — Чонгук вернулся? — тут же оживляется женщина, мимика богатая становится доброжелательнее и мягче, словно штиль полный в душе вот-вот наступит. — Почему я не в курсе? Тэхен едва сдерживается оттого, чтобы глаза не закатить. Нет, ну правда, создается впечатление, что вокруг старшего инспектора крутятся все, кто ступает на порог тринадцатиэтажного здания бюро. — Уже как полтора месяца в стране, но особо не светится, — Сокджин тут же хлопает себя по лбу. — Точно. Какой я невнимательный, — он указывает рукой на Тэхена. — Познакомься, новый напарник Чонгука. — Они больше с Юнги не работают? — уточняет она; уголки ее губ опускаются, когда Сокджин качает головой. — Жаль, хороший был тандем. Эффективный, — а после снова улыбается по-деловому и протягивает Тэхену ладонь, сделав шаг к его столу. — Со Джису, самый лучший прокурор этого города. Он встает, пожимает хрупкие пальчики, немного склонив голову, и тоже представляется: — Ким Тэхен, полагаю, не самый паршивый полицейский этого города. Его запястье тут же крепко стискивают, немного царапая выкрашенными алым длинными ногтями. Женщина щурится, изучая его, а после отступает, отпуская чужую руку. — Надо же. Она снова лезет в сумку, достает несколько фотографий и, закусив губу, просматривает их бегло. Выбрав из них одну из самого конца стопки и отложив другие на стол, приближает снимок к своему лицу. — Точно Ким, не признала, — она поднимает взор на Тэхена. — Не ожидала увидеть подобные кадры в единственной следственной группе, в которой ни одной купленной крысы. Хорошо его знаете? Под тихий смешок Сокджина черты Тэхена ожесточаются на необоснованные претензии, высказанные между строк. Когда женщина поворачивает к нему изображение, все становится ясно моментом — там он сам, улыбаясь, общается с сыном председателя крупнейшей сети электронных технологий их страны, которого считает тем еще ублюдком, если быть откровенным. Но по снимку и не скажешь, что в запечатленный на бумаге момент они с Ли Минхеком — так зовут мужчину — с лицемерной доброжелательностью в чертах друг другу угрожают. Если бы Тэхен не присутствовал при этом годичной давности разговоре лично и не стал непосредственным участником, решил бы, что на снимке двое близких друзей. — Для двадцати трех лет знакомства знаю достаточно, — отвечает он честно. Ему интересно, как поступит женщина дальше. Он опускается обратно на стул, не позволяя себе отвести взгляд от чужого — жарящего подозрениями до самого нутра. — Минхек, тридцать один год, заместитель председателя крупнейшей компании по производству интегральных микросхем. Кажется… — Тэхен задумчиво стучит пальцем указательным по нижней губе и расплывается в ехидной улыбке, — шестнадцатый в списке богатейших людей страны. Не очень высоко, на самом деле, один из их полупроводниковых заводов недавно прогорел. Мразь редкостная. С последними словами брови Джису взлетают высоко, рот немного приоткрывается — не ожидала, похоже. Она пару секунд держит паузу, но затем подбоченивается и спрашивает: — А на каком месте в списке вы, господин Ким? — она произносит это презрительно, явно на дух не перенося всех, кто находится на высоких ступенях в социальной иерархии общества. — Даже не знаю, ни на каком, вероятно. Тэхен плечами жмет, опуская тон до едко раздраженного. Он не бесится по-настоящему, но достигает нужного результата. Джису чуть вздрагивает, все же опасается, пусть и тявкает, будто болонка породистая. — Среди моих активов всего две квартиры и три машины, не считая всяких мелочей, больше у меня ничего нет, — Тэхен разводит руками. — На моих счетах нет состояния, достойного шейха, за мной даже ни одного захолустного магазинчика не числится. Вы хотите меня в чем-то обвинить? — Хочу уточнить, откуда у рядового полицейского машина за шесть миллионов долларов, которая стоит на парковке, — ядовито шипит Джису. — Она же ваша, господин Ким? И давит интонациями, выделяя фамилию. — Девять миллионов. И да, моя, — Тэхен кивает. — Подарок отца на день рождения. Он, если вдруг вы не в курсе, — на этом моменте он прерывается на смешок тихий, потому что вот эта девка точно о нем знает достаточно, пусть в лицо сразу и не признала, — порядочно зарабатывает на посту мэра города, а помимо этого нашей семье уже несколько поколений принадлежат сеть ресторанов по стране и три элитных отеля на Чеджу. Но можете поинтересоваться у него лично, откуда у нас деньги. — Допустим, — Джису ожидаемо осекается. — А то, что Ли Минхек за последний год изнасиловал трех женщин, но адвокат их семьи тварь беспринципная, а они сами щедро платят всем, кто хоть как-то может повлиять на судопроизводство, вы тоже знаете? Тэхен моментально мрачнеет, сбрасывая все напускное. Грызться с дамой, внезапно решившей проверить его на вшивость, пропадает всякое желание, потому что упоминание старого приятеля хорошо совсем не делает. Они с Минхеком действительно знакомы давно и знакомы близко — какое-то время даже общались предельно тесно, пока в одной школе, в которой обучение по цене соразмерно бюджету маленького городка, учились. У них тогда была тусовка с детьми из плюс-минус одинаковых по положению семей, и вспоминать этот период Тэхен любит не особо — он никогда не косячил так сильно, как в те лихие деньки. Однако в какой-то момент — во время последнего года обучения — они с Минхеком разошлись по углам ринга очень неприятно, с тех пор видятся редко и каждый раз, когда это все же по нелепому стечению обстоятельств случается, зубоскалят, как псы на цепи, никак не способные сорваться, чтобы глотки друг другу порвать. В последний раз, запечатленный на снимке Джису, они едва не схлестнулись по-настоящему, лишь еще одна старая знакомая, что когда-то давно была подругой для обоих, смогла их остановить. После внезапно помер дед Минхека и в обход отца оставил внуку все сеульские филиалы их предприятий в наследство; мудак свалил из Пусана с концами и на тусовках, на которые отец периодически ультимативно таскает Тэхена, они не пересекались. Совсем не удивляет, что Минхек вырос в еще большего ублюдка, чем до этой секунды ему казался. Тот и подростком был способен на разного рода мерзости. — Не знаете, — видимо, по канкану эмоций на его лице догадывается Джису, и ее взгляд смягчается. — Чонгук, говоришь, его напарник? — спрашивает, повернувшись к Сокджину. — Неужели честный? С последним она опять обращается к Тэхену, на что он лишь жмет плечами. — Не зарывайся, Джису, — влезает в диалог Сокджин. — Не ты ли всегда твердишь, что нельзя кидаться на людей без доказательств? — Ладно, — та прикрывает глаза, вдыхает глубоко, отчего пиджак на ее аккуратной груди привлекательно натягивается, потом протяжно выдыхает и смотрит на Тэхена снова. — Прошу простить мое неподобающее поведение. Ли Минхек заноза в моей заднице целый год. Мне никак не удается дело даже до одного заседания довести, он все время ускользает от правосудия, и я совершенно не представляю, как его подловить. — Никаких обид, — решает не сучить Тэхен. Враг моего врага и все такое. Закончив с недоразумением, Джису уточняет у Сокджина, когда можно будет застать Юнги на месте, они переговариваются еще о чем-то, но Тэхен уже не прислушивается; те удаляются спустя пару минут под громкие стоны того Кима, что в подвалах будни рабочие проводит и вынужден тащить туда объемную коробку, что весит с десяток порядочных кирпичей. Дождавшись, когда вокруг воцарится тишина, Тэхен вновь раскрывает фотографии на экране компьютера, кладет перед собой заключение графолога, упирается локтями в стол и, сцепив пальцы, опускает на них подбородок. Он покусывает губу, бегая взглядом между снимками и бланком с вердиктом о ведущей руке, и хмурится. Сравнить почерк со стикера и почерк на открытке, оставленной рядом с телом Ли Хан, нет никакой возможности — последний нацарапан печатными буквами и совсем неподходящим инструментом, чтобы по специфике начертания определить черты характера. Будь это иначе, подтвердить наличие двух человек вместо одного удалось бы лучше, если бы поздравительную картонку оформлял кто-то другой. Пока гипотеза Чонгука и Сокджина звучит как невозможная к доказательству. Однако все же… Все же звучит достаточно правдоподобно, чтобы об этом серьезно задуматься. Ведь и правда: а почему они ни разу не предполагали, что Двойка действует не в одиночку?

* * *

Тэхен рассматривает контингент бара, где какого-то черта опять коротает пятницу, и со странной для себя уверенностью констатирует, что в этот раз ему не хочется свалить в ту же секунду. Он сидит в одиночестве уже с полчаса примерно, отделившись от остальной следственной группы и еще пары человек, которых Мару заставила выделить вечерок для пообщаться в честь ее очередного «восемнадцатилетия», и наблюдает за людьми со стороны, пытаясь определить, как относится к той разнице, что стоит огромным ярким маяком между тусовками этих людей и теми, к которым привык он сам. Раньше он никогда не развлекался с теми, с кем работал в своем отделе в Пусане, потому что дружеских отношений внутри их коллектива так и не сложилось. Они могли пообедать вместе изредка, поужинать — это совсем уж крайняя ситуация, почти предвестник апокалипсиса. Обычно их внерабочие пространства друг с другом не пересекались. А досуг Тэхен предпочитал до событий последних четырех с небольшим месяцев проводить с теми приятелями, с кем все еще сохранил общение с детства: остались рядом всего два мужчины, от которых не тошнило, и одна женщина — та, даже если бы он захотел от нее свалить, догнала бы его и цепью к себе приковала, настолько она его всегда обожала. Тэхен не считает это настоящей дружбой, но отношения у них достаточно близкие, да и предпочтения схожи в целом, что позволяет временами отдыхать от работы и собственных загонов, просто отдав себя на милость подходящему обществу. Вторая следственная группа сеульского бюро уголовного расследования разительно отличается от его прошлого места работы тем, что все ее работники повязаны прочными канатами дружбы. В эту же связку легко вписываются один судмедэксперт из подвалов и один хозяин из кофейни на цокольном этаже — даже по случайному взгляду понятно, насколько все эти люди близки. И Тэхену, признаться, любопытно наблюдать за динамикой отношений внутри коллектива — такой себе социальный эксперимент с рядом вопросов: Достанет ли Чонгук Мару до такой степени, что она вытащит из кобуры заряженное табельное? Кто первым расквасит оппоненту нос: Юнги или снова-да-Чонгук? Задушит ли Сокджин в объятиях вы-не-поверите-кого однажды? Вцепятся ли Сокджин и Хосок в глотку собеседнику, ведь, судя по перебранкам, они друг друга любят не очень? Почему это происходит? Неужели тоже из-за одного старшего инспектора? Как они уживаются и так хорошо функционируют единым организмом, если внутри столько нерешенных проблем? Тэхен пытается разобраться. Получается пока, если честно, не очень. — Ну как ты? — отвлекает его от размышлений подошедший со спины Намджун. Он обходит диван, на котором сидит Тэхен, и присаживается рядом, принеся с собой бокал, заполненный наполовину, и опустошенную на треть бутылку. — Чонгук тебя измотал? — Да не особо, — отвечает Тэхен, покручивая против часовой стрелки стакан, из которого едва ли пригубил за весь вечер, и наблюдая за тем, как янтарного оттенка жидкость плещется, то и дело волнами набегая на стеклянные стенки. Он не лукавит. Быть может, для рядового полицейского темп Чонгука и кажется чем-то из ряда вон, однако Тэхен и сам недалеко ушел. Он точно так же ставит работу на первое место уже много лет и очень часто предпочитает ее всей остальной жизни, откладывая на завтра не только другие важные дела, но и сон. Тем более в те моменты, когда ежедневная рутина перестает ощущаться лишь таковой, а поджигает внутри тонкий фитиль, который, тлея, согревает и приносит хотя бы толику удовольствия. Сейчас свеча в груди Тэхена пылает сильнее, чем за все годы службы в полиции. Даже если захочет, он просто не в силах притормозить, слишком уж боится, что, если возьмет минутку и выдохнет, этим самым выдохом крохотный огонек и потушит тут же. — Странно. Обычно он та еще зверюга, — хмыкает Намджун с намеком на веселье. — Чего ушел? Тяжело вписаться? — спрашивает озабоченно. Вопрос сразу делает диалог странноватым, потому что Тэхен не привык, чтобы на работе подобным интересовались. Все, что не вписывается в расследование, остается за стенами бюро — непреложное правило в его практике. — Адаптироваться в коллективе, в котором все участники знают друг друга тысячу лет, всегда сложно, — задумчиво продолжает Намджун. — Чимину хотя бы с Юнги повезло, а у тебя проводник та еще задница. — И его все равно все обожают. Тэхен чуть наклоняет бокал, жестом указывая туда, где за другим столом сидит вся собранная компания. — Так мы знаем его миллион лет, привыкли, — жмет плечами Намджун. — Да и первоначально именно вокруг него сложился коллектив. Ну и остальных тоже он за собой притянул. Джин и Хосок в лучшие времена постоянно с нами тусили, — он улыбается широко, обнажая ровный ряд белых зубов, но потом, покачав головой, мрачнеет. — Когда Чонгук в отпуск ушел, без него все развалилось. — Да ну. — Ну вот смотри, — он усаживается удобнее, широко расставляет ноги и, умостив на колено стакан, начинает повествование: — Джин и Чонгук знают друг друга с детства. Они знакомы лет двадцать уже и друзья из той категории, которые «Я за тебя помру! Нет, это я за тебя помру!». Сколько я Чонгука знаю, он по таким местам, — Намджун обводит рукой помещение, — без Джина вообще не ходит. Пока Намджун рассказывает, уходящая на перекур Мару подлетает к Чонгуку со спины и, обняв за плечи сзади, чмокает в щеку. Тот тут же выбирается из ее объятий с громких возгласом и демонстративно трет место поцелуя, будто пытается след помады стереть, однако Мару губы ни в жизнь не накрасит, собираясь на работу. Женщина громко хохочет, его передразнивая. Намджун поддерживает ее эмоции тихим смешком и продолжает: — Мару познакомилась с Чонгуком, когда только в отдел пришла, она еще совсем девчонкой молодой и неопытной была, а он подростком отцу обеды таскал на постоянке, пока в свою элитную школу не улетел. Там позже уже Мару с мужем с его родителями где-то сошлись, я точно не знаю, что там за отношения, но, судя по тому, как Чонгук ноет вечно, что Мару его матери докладывает все косяки, они дружат. — Элитную школу? — выцепляет из набора слов Тэхен то, что представляет для него наибольший интерес. Точнее кто. — Он в Штатах несколько лет перед универом учился, я не помню названия. Там программа узкоспециальная, упор на психологию огромный, все лучшие профайлеры выходцы оттуда. Его отец целенаправленно готовил себе преемника, так что у Чонгука лучшее для полицейского образование. Намджун объясняет многое — все же навыки Чонгука для тридцати лет на самом деле внушительные, стоит отдать должное его родителям за отличный старт. Он замолкает ненадолго, и Тэхен его не подталкивает к продолжению, не желая слишком уж откровенно провоцировать. Пусть совесть пока признаков жизни не подает, все же прикладывать руку к тому, как выпивший человек раскрывает скелеты других людей на обозрение, будто выставку организует с приветственным «Проходите, куда хотите, берите, что хотите», ему не улыбается. Может, сказывается то, что Намджун кажется ему лучшим из людей среди всего его нынешнего окружения — он истинный добряк, который топит за справедливость, и пусть чужая душа потемки, сомнений в искренности намерений рядом с этим человеком Тэхен не испытывает, а он ведь привык доверять внутреннему чутью. Но все же, скорее всего, ему немного неловко за то, что пользуется состоянием того, кто искренне и на постоянке интересуется его делами и проявляет слабую заботу. Еще сильнее неловко оттого, что ему даже вроде доверяют, раз уж позволяют себе раскрыть о внутряке отношений в команде столько — а это точно что-то из доверия, потому что, в отличие от Чимина, Намджун далеко не дурак. Или, напротив, дурак редкостный. Ведь Тэхен — последний человек в этом городе, достойный доверия. — Джихен мой однокашник из средней школы, — через минуту молчания не разочаровывает Намджун, продолжая. Он указывает бокалом в сторону их карманного задрота, который за барной стойкой вполуха слушает щебечущую рядом девчонку из отдела кибербезопасности, пока сам листает ленту уведомлений в телефоне. С теплой ностальгической улыбкой Намджун продолжает: — Когда мы с Чонгуком в университете вместе учились, он как-то проговорился, что у отца в бюро дело интересное, Мару тогда в связке с кибербезопасностью работала. Я ему о знакомом компьютерном асе обмолвился, они встретились, что-то там поколдовали и Мару подсобили. После этого Джихен тоже полицией заинтересовался и, отучившись, пришел к нам. К безопасникам не захотел, просился именно в насильственные. Намджун усмехается, покачивая головой из стороны в сторону, будто мотиву, в мыслях звучащему, подтанцовывает. — Вы с Чоном учились вместе? — спрашивает Тэхен, снова уводя тему туда, куда ему надо. — В одном универе, — кивает тот, продолжая широко улыбаться. — Когда он поступил, я последний курс заканчивал. Мы на тхэквондо в кампусе вместе ходили, он меня постоянно на лопатки укладывал, — морщится чуть, все еще удерживая уголки губ приподнятыми, что придает лицу крайне забавное выражение. — Так и сдружились. Он же меня отцу и порекомендовал, когда я выпустился. — Занятно. — Ну а Юнги перевелся к нам из Тэгу примерно одновременно с официальным трудоустройством Чонгука — чуть позже на пару месяцев. Они сначала не особо ладили — два упертых лба. Хотя Юнги тогда ни с кем особо не ладил, — Намджун машет рукой, мол «Что с него взять», и смеется, когда чуть не расплескивает алкоголь. — Именно Чонгук помог ему адаптироваться: силой таскал на наши пятничные посиделки, считай, именно он дал толчок, чтобы устоявшийся коллектив сформировался. Окончательно Юнги привык уже тогда, когда Мару рискнула их в пару поставить. Они наконец совсем перестали цапаться, как две псины бешеные, и подружились. — А Хосок? — снова делает нужные акценты Тэхен. Будь его воля, он на цепь Намджуна посадил бы и силком заставил идти шагами слов ровно по тропам, что отходят от указателя «Чон Чонгук». Метафорически. — Его с Чонгуком Джин познакомил кучу лет назад. Джин и Хосок в меде вместе учились, подружились, и Джин рискнул его с самым близким другом познакомить. А там уже у них с Чонгуком искра, буря, безумие. — Хосок медик? — искренне удивляется Тэхен и смотрит на упомянутого, широко распахнув глаза. Ну потому, что по виду этого точно не скажешь. Да и «хозяин кофейни» и «доктор» как-то для Тэхена в разных разделах словаря профессий находятся. — Они однокурсники, — Намджун улыбается с пониманием, видимо, Тэхен далеко не первый, кто реагирует подобным образом. — Подавали огромные надежды в нейрохирургии. Правда, ни один долго там не проработал. — Почему? — Жизнь случилась, — озвучивая это, Намджун мрачнеет. Блеск в его радужках становится тусклее; он делает два жадных глотка из бокала, опустошая его практически до самого дна. Обновляет после, наливая на два пальца, демонстрирует Тэхену бутылку, но тот лишь головой качает — ему пока без надобности, он до сих пор сидит рядом с алкоголем просто для вида. — У Джина пять лет назад на столе умерла жена одного очень влиятельного бизнесмена, тот ему гайки и закрутил. Лицензию не отобрали, но путь в большую медицину закрыли, — говорит Намджун злобно немного, что в его амплуа жутковато. За исключением тех ситуаций, когда вокруг него крутится кое-кто и бесит целенаправленно, тогда это, напротив, оправдано очень. — Он после этого чуть не спился, но Чонгук его пинками отправил на криминалистику повышать квалификацию. С трупами ему никто запретить работать не мог, так судмедом и стал. — А Хосок? — Он… ну… — Намджун заминается, делает очередной глоток из бокала, и выглядит со стороны это так, будто он силком слова назад заталкивает, затронув тему под грифом «табу». Тэхен хмурится, тоже делает щедрый глоток — первый за вечер — и пристально смотрит на ставшего предметом разговора мужчину — тот, как и всегда, внешне кажется самым счастливым человеком на земле: улыбается ярко, все время растрепывая и так уже давно лежащие в хаосе ярко-огненные волосы; виснет то и дело на Чонгуке, что-то доказывая Сокджину на пальцах; пьет, словно в последний раз это делает; хохочет заливисто, голову запрокидывая. Придраться почти не к чему. Тэхен и не придрался бы, если бы не успел заметить, как на очередной громкий смешок и жадный глоток чего-то высокоградусного сидящий рядом Чонгук губы поджимает. А после на одну крохотную секунду переглядывается с чуть более трезвым Сокджином, который, поймав взор друга, едва заметно качает головой. Пока последний отвлекает Хосока очередным трепом с широкой улыбкой, Чонгук под шумок отодвигает бокал на край стола, и это дает понять еще больше. А потом Тэхен, как и всегда, увлекается шрамами на руках того Чона, что врач, оказывается, в прошлом, и все становится ясно моментально — нейрохирургия явно не та сфера, где не важна точность, а он не раз замечал, что пальцы Хосока периодически подрагивают, будто их легкий тремор сводит. — Руки, да? — спрашивает тихо, поворачивая голову к Намджуну, и тот угукает, дергая подбородком вниз. — До переломов Хосок подавал огромные надежды, к нему, начиная с ординатуры, со всей страны ездили, слава впереди него шагала. Он стольким влиятельным людям помог, что это позволило не только ему самому, но и его отцу подняться достаточно хорошо, а тот у него рабочий обычный на заводе, зарабатывает не особо, — Намджун расстроенно цыкает, постукивая кончиком указательного пальца по ободу граненого бокала, в котором пойла снова осталось маловато — буквально на глоток. — Печально все это. — Давно это произошло? — спрашивает Тэхен. Его дыхание сбоит, когда Намджун смотрит ему в глаза — в его собственных плещется такая горечь, что она буквально на языке чувствуется. Не нужно много времени, чтобы догадаться, и Ким клянет себя мысленно всеми нецензурными словами из своего лексикона за то, что не сделал этого сразу — Двойка ведь всегда имеет дело с влюбленными парами. Почему в случае Чонгука он должен был сделать исключение? Это же, черт возьми, настолько на поверхности, что любой идиот сразу же поймет. Как еще мог поступить преступник, стремящийся победить человека, которого считает достойным противником? Надавить на то, что сам считает самой больной точкой, гребаной ахиллесовой пятой. Не такой ты, похоже, и гениальный детектив, Ким Тэхен, каковым себя считаешь. — Почему нет его свидетельских показаний? — Есть, мы с Мару их опрашивали сразу, как к ним врачи пустили. Намджун подробностями огорошивает, потому что во всех материалах, изученных Тэхеном так досконально, будто он ищейка, на охоту дрессированная, нет ни намека на то, что Хосок тоже стал жертвой. Заметив его шок, Намджун спешит пояснить: — Расшифровки у Чонгука. Он не позволил уйти этой информации дальше отдела, не стал ничего оцифровывать, перекрыл весь кислород журналюгам, чтобы не доставали обоих лишний раз. Когда их врачи отпустили, он сразу же увез Хосока из страны, а в прессу утку знакомые его отца журналисты пустили, якобы Хос в аварию попал. Он вздыхает тяжело, утыкается лбом в раскрытую ладонь и качает головой, распространяя вокруг себя волнами сострадание. Бормочет тихо: — Как Хосок вывез, вообще не представляю. Он жил своей работой, — а после выпрямляется и заканчивает уже более собранно: — Но в тех показаниях не так уж и много важного. Они оба практически ничего не помнят. Пиздеж. Тэхен понимает сей факт сразу. Как и то, что врет вовсе не Намджун — он лишь святая простота, что взрослый мужик с опытом вроде, но просто настолько доверяет своим друзьям, что у него ни единого сомнения не закралось. В эту секунду Тэхену даже радостно немного, что в коллектив он до сих пор не вписался и его мышление не туманят хоть какие-то привязанности. Иначе, быть может, он тоже проигнорировал бы занятный момент: когда на парковке Чонгук рассказывал о том, каким образом повлиял на мотивацию Двойки, он стопроцентно вспоминал их диалог до каждой крохотной детали. — Хосок и Сокджин не ладят, — переводит Тэхен тему, понимая, что пытать Намджуна дальше бессмысленно — все равно он ничего вразумительного не знает, копать надо самостоятельно. Он ставит мысленный восклицательный знак возле графы воображаемого плана «Ненавязчиво допросить Хосока». — Черт его знает, что у них случилось, — отвечает Намджун задумчиво. — Я с Джином общаюсь еще с универа, он нас и познакомил. Хосок прибился к компании около десяти лет назад, и в первое время они с Джином прямо друганами такими из фильмов про крепкую мужскую были образцовыми. А потом начали грызться. Не знаю уж, что не поделили. — Да мужика они не поделили, господи, — раздается за их спинами снисходительное и безумно пьяное. — Херовы детективы херовой лучшей следственной группы, а очевидных вещей не замечают. Тэхен оборачивается к Юнги, который, немного пошатываясь, стоит позади настолько близко, что явно слышал все, что они с Намджуном обсуждали. На секунду становится боязно, потому что Мин персонаж все еще для него нераскрытый, да еще и явно когда-то был близок с Чонгуком — пусть они сейчас почти все время на ножах, ни разу не факт, что он не доложит бывшему напарнику о том, что новый напарник сплетни собирает. Однако опасения уходят, когда Юнги делает шаг в их сторону и едва не валится — он в стельку, вряд ли что-то вспомнит на следующее утро. — Твою ж мать, — причитает Намджун, убирает бокал на стол и поднимается. Обходит диван и подхватывает Мина под локоть. — Давай, Юн, аккуратно, тебе нужно присесть. — Не учи меня жить, дедуля, — хохочет Юнги максимально для себя непривычно, но все же послушно следует за мужчиной. Когда Мин падает на диван рядом с Тэхеном, тот сразу же ощущает знакомый сладковатый аромат, на который опытный в грязных зависимостях организм отзывается слюноотделением. В этот же момент усадивший коллегу Намджун перехватывает замутненный взгляд и, не позволив отвернуться, удерживает мужчину за подбородок, заставляя смотреть на себя. И хмурится крайне недовольно. — Ты чем накачался, идиот? — спрашивает жестко, включив отеческие нотки. С виду будто бы папаша ответственный отчитывает нерадивого сыночка, попавшегося в тринадцать на пьянстве впервые. — Я сказал не учить меня жить. Юнги пытается отстраниться, но его удерживают крепко, и он бьет по рукам Намджуна несильно, однако и это не срабатывает. Он сразу же обмякает как-то, будто бы смирившись. — Не бубни, я просто пьян. Всего один косяк, у школоты сегодня отобрал, — Юнги усмехается, а после морщится. — Дрянь редкостная, просили бы у родаков карманных на что-то поприличнее, что ли. Элитная школа, явно денег у предков жопой жуй. — Присмотришь за ним? — это Намджун говорит уже Тэхену, перегнувшись через спинку дивана. — Водички принесу. Тэхен кивает, с любопытством наблюдая за Мином. Кто бы мог подумать. Когда Намджун удаляется, Юнги поворачивается к Киму. Замечает, как дергаются ноздри на характерный аромат, который не узнает только совсем несведущий человек, и тянет губы в ухмылку. — Нарил когда-то? — любопытствует вкрадчиво, даже в таком состоянии трактуя определяющие мелочи. — Было дело, — жмет плечами Тэхен, не скрывая; Мин все равно вряд ли сможет утром воспроизвести хоть часть сегодняшнего вечера. — Я этим не горжусь. И тебе не советую. Юнги откидывается на спинку дивана, сползает вниз в полулежащее положение, растекаясь больше формой какой-то бесхребетной, нежели человеком. — Да брось. Какой из меня наркоман? Это просто социальный экскери… — он запинается, хмурится, приподнимается и, отставив указательный палец, произносит по слогам: — Экс-пе-ри-мент, — снова улыбается и валится назад, расслабляясь. — Удачный, но повторять не буду. Чимин мне башку оторвет, если заметит. Да и Чонгук тоже. Его брови вновь сползают к переносице, а кулаки сжимаются остервенело, будто он хочет прямо в эту секунду пойти размять их о лицо одного из упомянутых. Несложно догадаться, о чье конкретно. — Тебя из-за него так плющит? — интересуется Тэхен будто бы ненавязчиво, пользуясь ситуацией чужой уязвимости. — А ты зря по этому поводу иронизируешь, — неправильно поняв тон, говорит Юнги. При этом он внезапно звучит очень серьезно, даже язык заплетаться перестает. Словно и не пьян вовсе и дымом дурманящим пару минут назад легкие не накачивал. — Сам скоро поймешь, в какой ты заднице, — произносит Мин предупреждающе. — Чонгук опасный человек не потому, что пытается новым Уиггером стать, кулаками отлично машет и может разложить твою личность по нескольким случайно брошенным словам. Посмотри на них. Он кивает туда, где Чонгук смеется открыто, запрокинув голову, пока Хосок, активно жестикулируя, втолковывает что-то Сокджину, а тот пялится в ответ, вскинув четко очерченную бровь, и явно лишь выглядит серьезным, едва сдерживаясь от подобного эмоциям друга хохота. — И что я должен видеть? — Двух взрослых мужиков, которые три года подряд буквально души друг в друге не чаяли, а потом разосрались в мясо, потому что однажды поняли, что охренеть как сильно втрескались в одного и того же человека. Юнги выпаливает это быстро, слова тараторя подобно пулеметной очереди; ему будто очень давно хотелось этим поделиться, только нужных ушей не было. Тэхен допускает, что таким образом Мин мстит Чонгуку за собственные обиды. — Они уже кучу лет терпеть друг друга не могут, однако общаться продолжают и даже делают это сносно, чтобы не расстраивать того, для кого оба значат много, — Юнги резко дергает головой, поворачиваясь к собеседнику лицом, чем пугает немного и вынуждает чуть от него отпрянуть. — Понимаешь, какая у Чонгука власть? — Они с Сокджином вроде друзья, — с сомнением произносит Тэхен, но это сомнение лишь напускное — толчок для человека, чтобы сильнее смотивировать на доказательное откровение. — Уже двадцать пять лет как друзья, — соглашается Юнги снисходительно и прищелкивает языком пару раз. — И все эти двадцать пять лет Джин носится с ним как наседка и опекает от любых жизненных трудностей. Он ради Чонгука и под поезд прыгнет, если тот попросит, — усмехается как-то гнилостно совсем, злорадствует будто, но есть в этом снова что-то от обиды; будто бы о себе говорит. — Вот только тот не просит все никак, потому что братом его считает. Ситуация класса «дерьмо полное». Тэхен задумчиво хмыкает — надо бы потренировать наблюдательность методами Чон Чонгука, а то вот не заметил подобного. Он отводит взгляд от людей, которые невольно стали центром сегодняшнего обсуждения, скользит по силуэтам расфокусированно, однако тут же напрягается, стоит обнаружить знакомую фигуру, сидящую у барной стойки. Его ладонь так сильно сжимает бокал, что, кажется, слышится даже треск стекла. Он давно заметил, что Инсон отправил за ним несколько групп слежки и даже не удивился — странно было бы ожидать, что его оставят в покое хотя бы на секундочку. Не подслушивает никто — уже хорошо, на большее рассчитывать бессмысленно. Однако этого мужчину он еще ни разу среди присланных отцом прихлебал не видел. То, что Инсон поступил низко в очередной раз, снова не удивляет. Бесит — да, но не удивляет. — Будь с ним осторожен, Тэхен, — отвлекает от злых мыслей Юнги, склонившись ближе. — Опаснее всего Чонгук становится тогда, когда начинает тебе доверять и сбрасывает маску ублюдка. Если ты становишься для него важен, он готов ради тебя на все без исключения. И вот тогда, когда ты решишь, что лучшего человека в твоей жизни никогда не было, все пойдет по пизде, — он говорит тихо, обдавая хмельным дыханием ушную раковину, гипнотизирует нотами размеренно звучащего голоса. — Как только ты подумаешь о том, что можешь положиться на него, а он сделает это в ответ, он самым ебаным образом в мире тебе докажет, что ни на кого и никогда не рассчитывает. Его снова порежут на куски, а ты будешь сидеть под дверью его палаты и думать только о том, что где-то проебался, раз так и остался тем, кто достоин лишь сухого «Мои проблемы — это мои проблемы». Когда он отстраняется, Тэхен поворачивается тоже, ненадолго забывая о человеке, что украдкой следит за каждым его телодвижением, чтобы после доложить отцу. Он широко раскрытыми глазами смотрит на Мина, косящего под недо-Нострадамуса. А тот улыбается широко и заканчивает, напитав тон всеми возможными нотами сарказма: — Хотя в твоем случае будет еще хуже. Второй раз ему не повезет. Он просто сдохнет, а ты до конца жизни будешь захлебываться виной. — Ты как? — прерывает их странный диалог Намджун, вернувшись очень вовремя. Тэхен с удовольствием высказал бы ему благодарность, потому что на реплики Юнги отвечать не хочется совершенно. Он очень надеется, что Мин утром не вспомнит ни единого слова. — Да отвали, а? — отмахивается Юнги, когда Намджун садится рядом и пытается впихнуть ему в ладонь стакан, доверху наполненный водой. — Говорю же, школотовская травка. Слабая она, отпускает уже. — Взрослый мужик, а херней страдаешь, — качает тот головой укоризненно и, настояв, все же заставляет принять бокал и сделать хотя бы пару глотков. Тэхен покидает их общество, и те этого даже не замечают. Он вскользь бросает взгляд на основной стол сегодняшнего вечера, но Чонгука там уже нет, поэтому он быстро теряет интерес, следуя к барной стойке. — Привет, — подойдя вплотную к тому, кто выбесил его одним своим присутствием так сильно, как уже давно никому не удавалось, он здоровается сладко, щедро сдабривая реплику ласковой улыбкой. Он опускается на локоть, чтобы оказаться с сидящим на барном стуле мужчиной лицом к лицу, и продолжает вкрадчиво: — Не против компании? — Не против, — кивает тот скупо, но, несмотря на разрешающие слова, продолжает пялиться на блики, что замысловатый танец исполняют на лакированной стойке. Чем раздражает еще сильнее. — На меня смотри, — говорит Тэхен сквозь зубы крайне тихо, чтобы никто посторонний точно не услышал. Мужчина мешкает недолго, а потом робко выполняет приказ. Он обнажает свои глаза, которые пустыми кажутся до ужаса, и Тэхен маниакально изучает его острые черты, в очередной раз ловя за хвост мысль о том, что Кван — так зовут нерадивого шпиона — с каждым годом становится все больше тенью, чем человеком. Он исполнителен, высококлассный специалист, в бою ему равных очень мало, а в стрельбе из всех, кого Тэхен знает лично, его может превзойти лишь он сам. Но вот от личности в Кване не осталось совершенно ничего. Он потускнел настолько, что Тэхен не может вспомнить, как тот выглядит, пока не пялится на него в упор. Вот и сейчас: стоит отвернуться — и лицо сотрется из памяти. А ведь когда-то ему казалось, что Кван — самый красивый человек в мире. — Отцу спокойно не сидится? Ему обязательно вокруг меня толпу собирать? Тэхен снова улыбается во все тридцать два, играя на публику, отчего Квану едва удается удержать на нем взор — для него это почти сложнейшее испытание в мире, тяжелее только в головку спички из снайперской винтовки со сбитым прицелом попасть. — Простите, господин Ким, приказ есть приказ, — бормочет тот. — Не называй меня так, — цедит злобно, силой удерживая на лице напускную доброжелательность. — И не кланяйся, твою мать, — говорит еще яростнее, когда Кван пытается опустить голову ниже. — Где он? Тэхен уточняет, потому что второй день не может дозвониться до Инсона, что значит только одно — он не в стране и отправился решать дела, никак не связанные с политикой. Только в таких случаях он пересаживается на другой номер, известный ограниченному числу лиц, к которому сын собственный никак не относится. Кто б знал, как порой мешает вся эта секретность. Тем более в тех ситуациях, когда отец нужен очень, чтобы решить ряд срочных задач. — Подписывает сделку в Китае. — Когда возвращается? — Через три недели, госпо… Тэхен сужает веки, нагнетая ужаса, чтобы не позволить вновь озвучить набившее оскомину обращение — сколько бы он ни говорил Квану не сметь ставить его на одну ступень с отцом, тот слишком выдрессирован на послушание и не в силах просто перестать лебезить и хоть раз отойти от навязанных Инсоном правил. — Найди Хэ, — приказывает Тэхен, упоминая имя главной ищейки отца, работающей где-то в высшем руководстве НИСа и способной достать абсолютно любую информацию. — Передай, что мне нужно все, что возможно раскопать на этих людей. Скажи, что моя личная просьба. Он берет со стойки карточку из стопки тех, что для пожеланий бармену, лежащий рядом карандаш и царапает каллиграфически данные трех интересующих людей: Ким Сокджин, Чон Хосок и Чон Чонгук. После двигает это к Квану, прикрывая написанное ладонью, чтобы никто из рядом проходящих даже случайно не заметил. — Какого рода нужна информация? — бормочет тот заискивающе, за что ему нос сломать очень хочется. — Вся, Кван, — настойчиво говорит Тэхен, акцентируя тоном имя собеседника. — Особо меня интересуют передвижения вот этих двух мужчин… — он указывает пальцем на имя Хосока, следом сползает ногтем к старательно выведенному «Чон Чонгук», — два года назад. Период где-то с весны по осень, точно не знаю. Лучше за весь год. — Хорошо, господин Ким. — Перестань так откровенно палиться. Тебя только последний идиот не раскусит. Тэхен вздыхает тяжело, очень надеясь, что вот это вот все, прошедшее не лучшим образом, не привлекло лишнего внимания, потому что они, блядь, в баре, битком набитом легавыми. Нашли шавки отца куда лезть. Сообразительность уровень: бог. Ему и самому подходить не следовало, но не факт, что в ближайшее время удалось бы перехватить Квана, раз уж его до сих пор не видно было, значит, посты у того в приличном отдалении. А никому другому он бы это задание не доверил. — Дай сигарету, — требует. Кван выуживает из кармана пиджака пачку тех самых сигарет, которые единственные Тэхена привлекают, и, положив ее на стойку, двигает указательным пальцем ближе. — Бывай. Тэхен выуживает одну, манерно зажимает ее уголком губ и, вернув пачку хозяину, разворачивается, напоследок махнув с ласковой улыбкой — все для зрителей, если таковые есть. — До свидания, господин Ким, — доносится ему вслед едва слышное, и Тэхен морщится, мысленно посылая в сторону отца сотни оскорбительных слов. Как сказал недавно Юнги: ситуация класса «дерьмо полное». Впрочем, от Инсона ожидать иного — утопия, он до сих пор временами пытается манипулировать сыном, пусть ничего и не получается. Кван всего лишь еще один способ, наглядное олицетворение ошибок, которые, по мнению старшего Кима, младший успел совершить за свою недолгую жизнь; мужчина буквально ходячая демонстрация последствий, с чьей помощью ему напоминают снова и снова: за все приходит расплата однажды. Кван — сын одного из главных приближенных Инсона, буквально его правой руки, которой тот, возможно, не только важнейшие задачи решает, но и дрочит по вечерам. Тэхен таких подробностей не знает, но предполагает — нездоровая гомофобия отца вполне очевидный звоночек. Кван лишь немногим старше Тэхена, всего на каких-то четыре месяца. Так сложилось, что базовую боевую подготовку они проходили вместе, и с ходу и не скажешь, сколько костей они друг другу переломали в подростковые годы, когда их ставили в спарринги. Тэхен все еще смутно помнит, с какими противными звуками рвалась их кожа и трещали пальцы практически ежедневно. Зато помнит отлично, как после тренировок они оживленно болтали, избавленные от общества отцов, стараясь обсуждать не строение очередного пистолета или возможность попасть в десятку при любом положении, а что-то, что подходило их возрасту: героев комиксов, домашку по математике, положение звезд на ночном небе, мечты о том, как в будущем обязательно станут космонавтами. Всякое подобное подростковое дерьмо. Еще лучше помнит, как в четырнадцать после таких «свиданий» они начали трахаться по всем углам, впервые познав радости секса и его эффективность в выплеске негативных эмоций. Первый раз случился как-то совсем глупо, по нелепому стечению обстоятельств, он уже и не вспомнит точно, как они оба остались без штанов. Однако год этой связи осел в сознании, сохранился там файлом, который никак не отформатировало время — люди очень часто проносят своих первых партнеров через всю жизнь. Отчетливее всего Тэхен помнит то, что случилось позже, когда Инсон о них узнал. До сих пор будто бы чувствует, как тогда оглушительно стучало сердце о грудную клетку, стремясь разломать ребра к чертям; как дрожали ладони и ныли заломанные в панике пальцы, пока на него в упор смотрел отец так осуждающе, словно застал рядом с жестоко расчлененным трупом. Иронично, что в таком случае Инсон точно разозлился бы меньше. Тэхену в тот день, можно сказать, повезло. Каким бы жестоким по отношению к сыну старший Ким ни бывал, он никогда не прибегал к методам, которые могли дорогого наследничка убить. Две недели на койке под тщательным наблюдением лучших врачей отца — не самое страшное. Далеко не. Квана после того случая Тэхен не видел полгода. А когда им удалось встретиться, тот уже не мог поднять на него взгляд. Они больше никогда не вставали в пару, а шрамы, покрывшие тело тогда еще совсем молодого парня, Ким заметил лишь единожды и совершенно случайно. Да и позже гораздо. Ему на тот момент уже стукнуло двадцать, и, когда он возвращался домой на каникулы, застал ставшего официальным работником отца такого же двадцатилетнего парня за тем, как тот порочил темный угол шикарного сада вокруг их огромного дома с одной из горничных. Тэхен не романтизирует их малолетнюю связь, хотя признает, что в пятнадцать это делал, ведь Кван стал первым и единственным человеком после сестры и матери, к которому он прикипел достаточно, чтобы дорожить. Он не скажет, что они любили друг друга, потому что не было это так, однако друзьями все же их считает, пусть дружба эта и оказалась недолговечной. Еще в те далекие времена, когда сказать отцу хоть одно слово против боялся дико, он все же настраивался и после всего дерьма, через которое его протащили, будто лицом по битому стеклу, бороться за возможность и дальше «дружить» с Кваном. Но второй участник бороться за него не стал, превратившись в очередное разочарование, ничем не выделяющееся среди сотен других. Тэхен до сих пор не знает, что именно делал Инсон с Кваном, однако в итоге тот все же сподобился своему отцу, служащему преданно семейству Ким уже четвертый десяток, — стал прирученным до мозга костей псом, которого кнутом и кнутом заставили прогнуться под хозяина. Его личность полностью забрали, оставив вместо лишь исполняющую любой приказ тень. Оказавшись у выхода, Тэхен достает телефон и, набрав нужный номер, открывает дверь, жадно вдыхая ночную свежесть. — Обязательно было посылать именно его? — не выпуская сигарету изо рта, грубо цедит, прослушав автоответчик и дождавшись разрешающего говорить сигнала. — Как вернешься в страну, набери. Сбрасывает и только тогда оглядывается по сторонам. Стоит ему заметить в незначительном отдалении — шесть шагов навскидку — еще один знакомый силуэт, до которого дотягиваются приглушенные лучи стоящего рядом фонаря, он не раздумывая следует к нему, не копаясь в причинах. Настроение испортилось настолько, что за попытку нащупать какой-то просвет за счет единственного человека, от которого на данном этапе жизни адреналин скачет непредсказуемо, он даже корить себя не станет. Чонгук слышит его только тогда, когда он подходит почти впритык, и следит за ним, обходящим его полукругом, чтобы отгородиться массивной фигурой от выхода, и после приваливающимся спиной к стене в полушаге, приоткрыв лишь один глаз. Кажется уставшим, совсем не таким, каким в баре был. Все еще зажимающий сигарету губами Тэхен собирается уже достать зажигалку, но Чонгук его опережает и с характерным щелчком отбрасывает крышку своей. Бьет пальцами по колесику, извлекая синеватый огонек. Тэхен склоняется, не отрываясь от чужого взора, который, когда Чонгук распахивает веки полностью, наблюдает за ним пристально. Он затягивается дымом одновременно с тем, как чернота чужих зрачков затягивает его самого — те ни капли не наивные, в них тьма концентрированная плещется. — Ты сегодня полиция трезвости? — отклонившись и выдохнув летучий яд над их головами, спрашивает Тэхен давно интересующее — он заметил, что Чонгук сегодня предпочитает исключительно сок, ничем дурманящим не разбавленный. — Джин с Хосоком, когда вместе собираются, всегда надираются в стельку, — закрыв крышку с тем же щелчком, отвечает тот, и правда устало, все же, видимо, даже самого экстравертного среди всех экстравертов можно утомить. Он вновь опускает веки и заканчивает на грани шепота: — Так что я за такси. Они просто стоят рядом молча, но сегодня это не напрягает. Еще вот неделю назад точно так же под одиноким фонарем присутствие Чонгука заставляло инстинкты самосохранения трубить об опасности. Сейчас же организм спокоен, даже сердцебиение нисколько не ускорилось. Тэхен списывает это на алкоголь. Их молчаливое единение нарушает хлопок двери. Они оба отвлекаются от собственных мыслей и синхронно поворачиваются в сторону звука; Тэхену приходится чуть отстраниться от стены, чтобы за Чонгуком разглядеть вышедших. Перед ними предстает занимательная картинка: не первой свежести женщина тащит за руку совсем молодую девчонку, которой навскидку лет пятнадцать, что на самом деле странновато — в этом баре с проверкой документов все строго, все же основной контингент — полицейские. Девчонка что-то непонятное верещит, пытается вырвать ладонь, но та, что, судя по всему, матерью ей приходится, настойчиво тянет ее вперед. А спустя секунду оборачивается резко и влепляет дочери такую пощечину, что хлопок звучит оглушительно, утекая в темные углы проулка долгим эхом. Девчонка тут же становится покорной, хныкает и плетется за женщиной хвостом. — Хороший полицейский вмешался бы, — задумчиво бормочет Тэхен и вновь обхватывает губами фильтр, наполняя легкие едким дымом. — Не хороший полицейский, — поправляет Чонгук, поворачиваясь к нему. Он тоже достает сигарету, прикуривает, выдыхает с пару колец и продолжает: — Хороший человек. — Не считаешь себя хорошим человеком? — интересуется Тэхен, стряхивая пепел им под ноги точными щелчками пальца рядом с угольком. — А тебе как кажется? — Чонгук вздергивает бровь, что снова тянет взор к шарикам пирсинга; пальцы зудят желанием потрогать, подцепить ногтем, возможно. До боли и шипения сквозь зубы даже — наверняка. — Я похож на хорошего человека? Тэхен качает головой — сейчас, когда свет касается черт лица урывками, стоящий рядом точно не выглядит по-доброму. Но дело даже не в этом. — Все хорошие люди — идиоты, — говорит Тэхен то, что думает о концепте в целом. То, что Чонгука он считает далеко не идиотом, не озвучивает, уверенный, что логическую цепочку тот и сам построит. — Аминь, — усмехается Чонгук, но это не слышится чем-то про веселье. Мрачная ирония — так будет точнее. — Все равно вмешиваться в подобное бессмысленно. — Думаешь? — Если это впервые и мать просто разозлилась похождениями дочери, то ситуативная жестокость не самое страшное, что с ней еще в этой жизни случится, — Чонгук жмет плечами. — А если это постоянная практика, то вмешательство извне лишь добавит девчонке проблем, потому что за закрытыми дверьми ей позже отомстят за каждое сказанное посторонним слово. Он вновь затягивается, отчего лицо подсвечивается оранжевым завораживающе. — Решать только радикально, — Тэхен согласен: единственный вариант действительно помочь — настучать в соцопеку. И то не факт, что сработает. — Это вряд ли станет для нее лучшим выходом. Если нет других родственников, попадет под крыло государства. В редких детских домах дети живут классно. Обычно обстановка там намного хуже, чем в самой убогой неблагополучной семье. Как бы печально ни звучало, но ей остается только дождаться, когда все это кончится, и учиться жить с этим как-то дальше. Чонгук произносит это с такой горечью, будто знает об этом лично, а не вырос в семье, которую Мару однажды назвала потрясающей. — В таких семьях тоже есть свои плюсы. — Считаешь? — спрашивает Чонгук Он косится в сторону Тэхена; сквозь полуопущенные ресницы его темные радужки бликуют слабо оттенками лунного света. — Хорошо готовят к жизни, — жмет плечами тот. — Выросшие в жестокости дети способны справиться с любой ситуацией. — И что в этом хорошего? — таким тоном, будто у ребенка, спрашивает Чонгук. Тэхен не знает подходящего ответа, поэтому молчит. Ему все еще проще думать, что плюсы есть. Иначе воспоминания станут совсем уж отвратными. — Мне кажется, инспектор Ким, что оправдывать насилие над детьми условиями внешнего мира — последнее дело, — произносит Чонгук вкрадчиво. — Насилие никому и никогда не делает лучше, тем более когда это насилие сильного над слабым. Итогом становится только то, что у детей так и не формируется базовое чувство безопасности, а потом они вырастают в тех, кто кроме «бей» и «беги» ничего не знают. Да. Это верно. «Бей» Тэхену знакомо отлично. Ровно как и другие прописные истины: Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Своя рубашка ближе к телу. Все в порядке, Джек. Еще лучше ему знакомы другие человеческие убеждения, которые, напротив, необходимо немного скорректировать, чтобы идеально в мир вписались: Один в поле воин. Мечтать вредно. Лежачих бьют. — Насилие всегда порождает новое насилие, — отрывисто шепчет Чонгук едва уловимо для уха, но Тэхен различает слова даже тогда, когда щеки касается легкий порыв ветерка, заглушая окружающий мир. — Вот и вся его практическая ценность. Он не успевает что-нибудь ответить — в их «свидание-диалог» в очередной раз вмешивается громкий хлопок, с которым закрывается входная дверь бара, перед этим на пару мгновений выпустив на улицу приглушенные ноты играющего внутри музла. До них тут же долетает знакомый каркающий смех — по нему Сокджина вычислить легко даже слепому, — и, когда они снова синхронно смотрят в нужную сторону, перед ними еще одна, теперь истинно занимательная картинка: примечательный судмедэксперт, едва передвигающий ногами, тащит на себе еще более пьяного Хосока, что лыбится блаженно, размазывая по пейзажу расфокусированный взгляд. Заметив стоящую неподалеку пару, Сокджин машет свободной рукой, оступается, матерится под нос и затем манит Чонгука пальцем. — Дети, блядь, — тот цокает языком громко, лишь на секунду вновь обращает внимание на Тэхена, чтобы кивнуть на прощание. Он тушит окурок о стену, бросает его прицельно в мусорку и быстро подходит к мужчинам. До Тэхена доносятся укоряющие бормотания: — Вам нельзя встречаться, — он с тяжелым вздохом взваливает Хосока на себя, перекидывая его руку через шею и удерживая за левую кисть; Сокджин повисает на втором плече, хихикая. — Завтра не ной. Обещаю измываться над твоим старческим похмельем, бабуля. — Не ворчи, Чони, — выдает Сокджин, все еще находясь в зоне слышимости. Тэхен хмурится, когда после обращения спина Чонгука каменеет — ровно на секунду, но то, как стынут мышцы, визуально заметно настолько ярко, что сложно пропустить, даже если не наблюдаешь, а он ведь наблюдает пристально. — Джин, — тише произносит Чонгук, но его голос все еще слышен невольному свидетелю. — Прости-прости, — они наконец начинают идти, и Сокджин машет руками, нарушая равновесие всей конструкции из трех людей. — Каким бы ублюдком твой неблагодарный хахаль ни был, только он меня понимает, — это уже звучит тоскливо. — Клянусь, если бы не ты, мы оба бы… Дальше речь становится малоразборчивой, но Тэхен не уходит, делает последнюю затяжку, едва не опаляя пальцы приблизившимся крайне угольком, и продолжает следить, как Чонгук доводит двух безалаберных близких до серебристой машины Сокджина. Еле как добивается от хозяина ключей и, не церемонясь, заталкивает обоих на заднее сиденье. Захлопнув дверь, задирает голову и, судя по тому, как поднимается грудь, вздыхает крайне тяжело и убито. Тэхен сочувствует немного. Ему становится жутко интересно: если уж Двойке не удалось окончательно сломить Чонгука и превратить его в тень человека, удалось бы это Инсону? Если бы семнадцать лет назад Тэхена застали не с Кваном, а с тем, чей силуэт скрывается на переднем сиденье и пропадает за тонированными стеклами, как тот перенес бы вендетту жестокого отца, не смирившегося с тем, что сын способен подставиться не только любовнику с членом, но и тому, кто по социальному положению не просто на ступень ниже, а где-то на самом дне? Почему-то Тэхену, наблюдающему за тем, как тот заботится о двух своих крайне странных приятелях, особенно в свете того, что сегодня он о них узнал, кажется, что нет: не смог бы человек, похожий на Чонгука, настолько просто отказаться от того, кто когда-то давно был единственным светлым пятном в череде кровавых будней, ставших непрекращающимся кошмаром. Или, быть может, ему просто хочется верить, что еще существуют люди, по-настоящему желающие и способные противостоять ради кого-то важного тому, под кого весь мир прогибается, считая кем-то подобным божеству. Кому-то вроде его отца. Ради кого-то вроде самого Тэхена.