Пароксизм ненависти

Тьма настолько непроницаемая, что не удается определить, открыты ли веки или глаз не существует вовсе. Чонгук вертит головой и прислушивается, стараясь понять, где находится его противник. Это единственное, что ему доступно, — задранные вверх руки адски болят, по предплечьям стекают тонкие ручейки крови, но они практически не ощущаются; за пульсацией, что разъедает ладони по центру, подобно кислоте, почти не чувствуется и то, как ноют вывернутые суставы. Все тело накачано наркотиками до такой степени, что мозг едва-едва соображает, а ноги просто не держат — волочатся коленями по холодному полу. Единственная четкая мысль — он все еще здесь, бродит бесшумно где-то за спиной. — Легко быть хорошим, когда вокруг тебя толпы тех, кто тебя любит, — раздается шепот над самым ухом. Чонгук дергается в другую сторону, отчего будто бы бьет током в местах, где кожа глубоко вспорота. С его губ срывается сдавленный стон, а под ресницами становится влажно. — Чони, каково это: понимать, что все, чем ты жил, — не больше, чем поганая иллюзия? — мужчина, что прячется во тьме, хватает его за волосы грубо и заставляет смотреть четко перед собой. Его губы приближаются, на шее рядом с мочкой чувствуется мертвое дыхание. — Видишь, что делает с людьми правда? Мрак перед глазами начинает рассеиваться, освобождая от теней посеребренную гладь зеркала в черной резной раме. Чонгук жмурится, страшась увидеть в отражении того, кто прижимается со спины, обжигая выдохами влажную от пота и крови кожу, но уже спустя секунду позволяет истине обнажиться. Однако за его спиной никого нет. Он видит лишь себя. И тьму, что пялится в ответ. С резким выдохом Чонгук просыпается и часто-часто моргает, стараясь привыкнуть к сумраку раннего утра и точно осознать, что он дома, а не там снова. В его крохотной однушке нет штор на окнах, поэтому сразу удается определить примерное время — около пяти-шести, судя по тому, что солнце еще не успело выплыть из-за горизонта, однако небо уже достаточно светлое, чтобы видеть очертания скудной мебели. Он приподнимается немного, но тут же валится на спину обратно и шипит громко — ткань снова прилипла к разодранным шрамам и успела присохнуть. Он матерится тихо и подносит ладонь к лицу, тут же различая под отросшими на едва ли полмиллиметра ногтями, которые с недавнего времени обрезает под корень, темнеющие следы — крошки запекшейся крови. Он вдыхает глубоко, выдыхает медленно и, резко поднявшись, отрывает лопатки от простыней, опять шипя под нос. Сбоку тут же раздается тихое «уррр», напоминающее вопросительные интонации, и, повернув голову, Чонгук улыбается скудно, игнорируя то, что потревоженные на спине раны саднят. Протягивает руку и, окунув пальцы в мягкую серую шерсть, почесывает теплый бок, на что лежащий на соседней подушке огромный котяра тут же заводит мотор, начиная мурчать на всю квартиру. — Утра доброго, Псина бешеная, — здоровается Чонгук с существом, рядом с которым хотя бы пару часов в день чувствует себя менее паршиво. Тот потягивается, переворачивается на спину, подставляя нагретое пузо, хватает руку всеми лапами, не выпуская когтей, и бодает ладонь, стараясь урвать больше ласки, пока позволено. Привык бедолага, что такие утра довольно редки и непродолжительны — безалаберный хозяин совсем скоро в очередной раз свалит по делам, оставив животину разносить квартиру наедине с самим собой. Чонгук уделяет шерстяному соседу пару минут, но потом поднимается и идет в ванную — шрамы ноют слишком навязчиво, чтобы игнорировать и дальше. Проходя мимо книжных полок, он косится на узкоспециальные справочники, дневники профайлеров и рамки с фотографиями, которые лежат в ряд, опущенные стеклами вниз. Кот спрыгивает с постели и следует за ним до двери, пытаясь на каждом шагу потереться о ноги, но, когда хозяин ступает на прохладную плитку, не заходит — усаживается у проема ровно на три секунды, обвив длиннющим хвостом все лапы, а позже срывается с места и с громким «урррк» уносится срочно куда-то по важным кошачьим делам. Проводив его взглядом и усмехнувшись, Чонгук смотрит на свои ногти и матерится под нос. Руки выглядят так, будто он землю во сне рыл, разве что оттенок характерный для иного совсем — багровый. Повернувшись к зеркалу спиной, Чонгук пялится на отражение через плечо и кривится — свежие царапины поверх длинных шрамов выглядят отвратительно. Не так отвратительно, какими казались рубцы тогда, когда заживали только, штопанные медицинской нитью, но приятного тоже мало. Прихватив с полотенцесушителя тряпку, которая от количества применений уже не отстирывается, он мочит ее прохладной водой и, кряхтя, как пенсионер глубокоуважаемый, обтирает кожу там, куда может дотянуться, счищая свежие разводы крови. После выскребает следы из-под ногтей и только потом из шкафчика за зеркалом достает заживляющую мазь, подогнанную ему Сокджином с пару-тройку недель назад. Номерок психотерапевта знакомого тот тоже подкинул, но у Чонгука свой уже есть, и даже тому отличному мужику никто о сонных проебах не рассказывает — он и Джину бы не стал докладывать, если бы тот беспардонно не нагрянул к нему домой со своими ключами через пару дней после его возвращения в Корею и не застал бы подтягивающееся на подвешенной в проходе перекладине тело, облаченное лишь в шорты до колена. Изогнувшись в три погибели, чтобы втереть мазь в травмированные участки, Чонгук усмехается под нос, вспоминая, какую истерику закатил друг, узнав, что ПТСР у него проявляется вот таким странным способом. Хуже матери, честное слово. Закончив со спиной и приведя себя в относительный порядок стандартными утренними процедурами, Чонгук возвращается в комнату недавно купленной квартиры и находит кота на спинке кресла, которое единственным из мебели перекочевало из их прошлого дома — огромной трешки почти в центре Сеула. Животное задирает голову и бьет хвостом о светлую обивку — ждет, когда хозяин сядет, чтобы тут же сложить на него передние лапы и ткнуться в шею носом. Вот только это его общая традиция с другим мужчиной. — Скучаешь по нему, да? — спрашивает Чонгук, прижавшись плечом к косяку и скрестив руки на груди. Кот пялится пристально, словно понимает каждое слово; его уши вздрагивают, поигрывая кисточками. — Завидую я тебе, — с тяжелым вздохом говорит. — Ты не знаешь, почему тебя бросили. Хотел бы Чонгук тоже ничего не знать. Может, тогда просто скучал бы без всего прочего, что временами тоской смердит, от которой жизнь паршивой становится. Он усмехается печально немного — все же кота, которого Хосок, хохоча громко, предложил пять лет назад назвать Псом, стоило оставить далеко не с ним. В давние времена, когда два Чона съехались и решили завести мохнатое чудище, внимания этому самому чудищу больше уделял тот Чон, что старше. Он всегда находил хотя бы один лишний часик в день, пусть и работал по восемьдесят в неделю на постоянке. Чонгук же вечно слишком занят. Что до, что после для него отдел всегда стоял на первом месте. Даже тогда, когда его ждала далеко не пустая квартира, в которой лишь кот, что чаще всего напоминает тоскливое привидение, он проводил за пределами дома гораздо больше часов, чем Хосок, пусть в его должностных обязанностях этого никто не прописывал. Они оба горели своим делом, но только один из них пылал настолько, что постоянно грозился обуглиться до костей. Стоило полтора года назад настоять на том, чтобы кота забрал второй участник их когда-то любящей пары, но Хосок сделал это первым, сказав, что в состоянии Чонгука жить одному — вариант отвратный, практически прямая дорога на крышу и головой с тридцатого этажа вниз. Выпалил что-то о том, что его теперь уже бывший слишком ответственный и Пес станет лишним гарантом, очередным поводом держаться за жизнь тому, без кого беспомощное божье создание подохнет от голода и тоски. Здравое зерно в этом определенно есть. Но Чонгук все равно считает, что с Хосоком котяра точно не ощущал бы себя настолько одиноким. Даже несмотря на то, что второй хозяин тоже изменился кардинально и подался во все тяжкие, он бы все равно смог ухаживать за третьим членом их некогда семьи гораздо лучше. Однако уже поздно что-то переигрывать. — Жрать хочешь, Пиздюк? — спрашивает он у кота. Тот, заслышав знакомое слово, спрыгивает с кресла. Задрав хвост трубой и распушив его, будто морды чужие расцарапывать собрался, он трусит мимо, вновь издавая звук, напоминающий гурчание птичье, когда задевает боком икру хозяина. — И чего я спрашиваю. Ты вечно хочешь жрать, голубь недорезанный. Чонгук идет за хозяином положения на кухню и под пристальным взором желтых радужек и аккомпанемент звуков мягких непрекращающихся насыпает корма сразу с бугром, надеясь, что закормит «чудное» создание и то перестанет пытаться на постоянке его сожрать. Завести мейн-куна все же было опрометчиво, но кто б заранее сказал двум молодым парням, что эти твари обожают тискаться и все время лезут целоваться, вот только целуются они, впиваясь зубами в кожу. Раньше жрать пытались Хосока, над чем Чонгук постоянно угорал. Теперь уже его лицо страдает каждый день. Все никак не наестся чудо вечно голодное. Под хруст корма челюстями мелкого засранца он включает чайник, лезет на полку над плитой, которая тут ютится совершенно без надобности, и достает кружку и металлическую банку кофе. Цыкает недовольно, обнаружив, что под пластиковой дешманской крышкой осталось не так уж и много отравы. Придется срываться в ближайшее время по магазинам, а он этого крайне не любит — продукты дома практически не хранит, предпочитает есть где-нибудь за пределами холодной квартиры, где гул бесед людей отвлекает, или прямо на работе, не бросая трудовой процесс ни на секунду. Все, лишь бы в такие моменты не оставаться с мыслями наедине. Насыпав ложку с горкой и дождавшись, когда чайник закипит, он заливает кружку на две трети и, вдохнув отвратный аромат, морщится. Однако вопреки тому, что запах в категории вкуса находится где-то на уровне ниже плинтуса, в груди становится теплее, а стены перестают давить. Моменты прошлого всплывают в памяти, будто бы в гости захаживают, принося с собой пережитые эмоции — приятные до дрожи. Чонгук забирает кружку, идет в сторону комнаты, едва не спотыкается о проносящегося мимо кота, который успел перекусить и погнал куда-то разодранный почти в труху файл для документов, стащенный им у хозяина с пару дней назад. Тот самый хозяин лишь глаза закатывает, прислушиваясь к шелесту полиэтилена и монологу Пса — того мясом не корми, дай поуркать на любой повод, электровеник так рад, что у него еще на несколько часов будет компания, что ни на секунду не заткнется и зад к полу ни разочка не прижмет. Чонгук прихватывает с подоконника пачку сигарет и телефон, который не трогал со вчерашнего вечера, и выходит на лоджию. Убрав все пожитки на низкий стеклянный столик, он открывает окно, впуская гостем свежий воздух раннего утра, и усаживается в плетеное кресло, поежившись от облизавшей кожу легкой прохлады. Разблокировав экран мобильника, он пролистывает уведомления — в клуб Су и позже в клуб близкого-заклятого он гаджет с собой не брал, не уверенный, что, помимо звонков, его не слушают еще каким-либо образом. На нем самом жучков точно нет, а вот внутри техники это еще надо изучить, однако пока Чонгук не знает, как это провернуть, чтобы в случае подслушки не спалиться поисками. Поэтому до решения проблемы предпочитает «забывать» телефон, когда предстоит беседа, не предназначенная для чужих ушей. Стоит ему обнаружить три пропущенных от матери, его палец замирает на окошке с цифрами, и он, скривившись, уводит взгляд на небо, по которому ползет розоватая паутина красок приближающегося рассвета. Застывает так на пару секунд, а после резко смахивает влево и только потом смотрит на экран снова — там словно и не было ничего. А вот следующее уведомление заставляет усмехнуться гадко — надо же, какие люди о нем вспомнили спустя всего лишь трое суток с последней встречи. Он косится на время в правом верхнем углу, видит там «5:22» и, пропев под нос саркастично «Пора вставать», набирает высветившийся номер. Прижимается спиной к креслу аккуратно, стараясь не тревожить уже и так потревоженные шрамы, прислушивается к гудкам, доставая сигарету из пачки зубами, из той же пачки выуживает зажигалку, и, когда чиркает, извлекая огонь, ухо ласкает сонно-хриплым, произнесенном на крайне хорошем для американца корейском: — Чонгук. Названный заполняет легкие едким дымом тяжелых сигарет, медленно выдыхает сизые кольца в потолок, никуда не опаздывая, и лишь потом говорит нежно: — Здравствуй, Марк, — он улыбается злобно, зная, что абонент по ту сторону недоволен и переступает через себя, чтобы голос звучал адекватно для тех шавок Инсона, кто сейчас наслаждается их утренней «прелюдией». — Прости, не видел, что ты звонил. — Работал? — любопытствует обозначенный Марком мужчина, которого на самом деле вообще хер знает как зовут, и не то чтобы Чонгука его имя особо заботит. — Встречался со старым другом, телефон дома забыл, — почти не врет и одновременно дает понять, чем занимался полночи. — Понятно, — тянет заискивающе. — Я соскучился. Пересечемся? Чонгук морщится, потому что по тону прямо-таки слышит, как Марк манерно дует губы. Интересно, все натуралы геев себе именно так представляют? Его это не то чтобы прямо цепляет, он недоволен скорее по инерции и из-за личности утреннего собеседника, а не из-за контекста — один хрен Чонгук геем себя никогда не называл, чтобы целиком на свой счет принимать. Да и би тоже — он ярлыки любит не очень, на себя их навешивать тем более не стремится, в вопросах ориентации — особенно. У него никогда не было проблем с самоопределением, как-то с подросткового возраста ему просто нравились все люди без привязки к полу. Он никак это не обозначал, даже не задумывался. Уже в Штатах, где он провел последние полтора года, знакомая девчонка, которой утрированная толерантность страны промыла мозги на предмет нескольких десятков ориентаций, сообщила ему, что подобные ему пансексуалами называются. Чонгук лишь плечами пожал — да хоть козлами безрогими, будто набор букв сможет что-то изменить. Вот за что стоит поблагодарить родителей, так это за то, что те у него достаточно адекватные в этом плане и не создали сыну в переходном возрасте проблем и парочку лишних психологических травм. Хоть что-то. Принятие себя у Чонгука происходило постепенно и совершенно без драм. Первой его большой влюбленностью стала девушка на три года старше, и это было сильное чувство. Настолько, что после еще очень долго болело. Следующим оказался парень — вот с ним все прошло спокойнее, они начали по-доброму и закончили так же, просто друг друга отпустив. Дальше был Хосок — самые долгие отношения в жизни Чонгука и единственные, которые он может назвать громким словом «любовь». Он втрескался в приведенного в компанию Сокджином парня буквально сразу и целых три года капал на ставшего еще одним другом человека слюной, ни на чем не настаивая, пока второго жутко ломало. Хосок долго отвергал огромное притяжение из-за личных заебов. Поведал о них и вовсе только тогда, когда их одна на двоих жизнь осыпалась пеплом им под ноги. После Хосока были еще парень и две девушки — но уже без ярлыка «отношения». Просто секс ради секса, удовольствие ради удовольствия. Ничего лишнего. На лишнее Чонгук на нынешнем этапе своей жизни не готов совершенно. И вряд ли когда-то будет. Не после всего. — Я работаю, — ему приходится прикладывать усилия, чтобы не говорить резко, но все же стальных нот добавляет, надеясь, что курирующий его федерал поймет — сегодня встретиться вообще не вариант. — А вечером? — настаивает тот плаксиво. — Я соскучился сильно. — Марк, — снова давит Чонгук. Он прибегает к главному аргументу: — Я не могу бросить нового напарника в первые же дни, он ни черта о деле не знает. Упоминание его задания должно сработать, однако по какой-то причине все же не прокатывает: — Когда ты в следующий раз захочешь познакомить меня с кем-то из друзей, я так же скажу. Чонгук сжимает телефон так сильно, что удивительно, как не раздавливает его в крошку. Он втягивает воздух носом, стараясь лишними звуками не передать злость подслушивающим, затем снова делает глубокую затяжку, стряхивает пепел в стеклянную пепельницу и прикрывает глаза. Да, не странно, что на его выпад ответили намеком на Двойку — не у него одного тут джокеры по рукавам распиханы. — Ладно, — цедит сквозь зубы, но достаточно мягко, чтобы не прозвучало угрозой. — После десяти, раньше смогу вряд ли. — Чудненько, — «радуются» по ту сторону телефонной сети. — У меня? — Нет, — это произносится уже немного грубее — ровно на грани, чтобы посторонний еще ничего не заподозрил, а вот адресат понял, что бодаться бессмысленно. — В «Адской гончей», — упоминает Чонгук название клуба, из которого пришел вот буквально три часа назад. — Там потрясная атмосфера. Тебе зайдет. Марк молчит некоторое время, видимо обмозговывая предложение, и Чонгук продумывает реплики на случай, если федерал начнет брыкаться. Он, конечно, не очень дружит с инстинктом самосохранения, но со своей «группой поддержки», в которой все поголовно мрази беспринципные, предпочитает встречаться на хорошо знакомой территории. Он не дурак последний, чтобы лезть беззащитным в стан врага. Больше не дурак последний — так сказать будет вернее. С недавнего времени. Уже года как два. — Хорошо, — все же воркует согласие Марк. — Увидимся, малыш, — тянет сладко и отключается. Чонгук дожидается, когда телефон потухнет, и, подавшись ближе к проходу в комнату, прицельно бросает его на кровать. Только когда гаджет тонет в складках одеяла, он едва слышно под нос выдыхает презрительное «Гандон». Прежде чем дверь на лоджию закрывается, туда вбегает кот, не позволяя от себя запереться. Тут же лезет на колени хозяина, и тот не сопротивляется — тушит сигарету, чтобы не травить животное лишний раз, разваливается удобнее, позволяя комку шерсти размером со спаниеля переползти на живот. Пес цепляет когтями грудь, но не расцарапывает в кровь, утыкается в шею и, мурча, трется носом под краем челюсти, то и дело проходясь колючками языка по коже. — Слышал, Пиздюк, — почесывая животное за ухом, изрекает Чонгук. Он знает, что через плотные стеклопакеты его монолог до телефона не донесется и не утечет дальше, даже если тот каким-то образом кто-то успел напичкать лишними девайсами. — Начальство уже требует ответов. За кого они меня принимают? За Флэша? Вместо ответа Пес кусает его за кадык, на что Чонгук тут же отстраняет кота от себя. Тот смотрит невинно, и злиться на него дольше пары секунд не выходит. С тяжелым вздохом Чонгук усаживает животину на колени и спрашивает: — Как думаешь, Ким хороший парень? Он усмехается, поймав себя на мысли о том, что «диалоги» с котом — не то, о чем стоит людям рассказывать. А то психотерапевт, который до сих пор периодами зовет к себе по виртуальной сети чайку попить да посовещаться на предмет того, не стоит ли положить одного старшего инспектора в психиатрический стационарчик на привязку и под капельнички с чем-нибудь психотропным, в следующий визит простым «Ладно, верю, что ты в более-менее порядке» не ограничится. Неудобненько получится. Пес смотрит в ответ умными глазами, словно понимает что-то, и издает ласкающее слух «уррр», которое опять звучит будто бы вопросительно. — Твоя правда, — кивает Чонгук, щелкая его по носу слегка. — Кто я такой, чтобы подобными вопросами задаваться. Задача у нас другая, а в ярлыках кто-нибудь поумнее разберется. Он улыбается слабо, снова уведя взгляд на небо, постепенно все больше светлеющее. Чонгук не считает себя настолько хорошим человеком, чтобы позволять себе называть кого-то плохим. Только за последние недели он совершил много чего, мягко говоря, не гуманного, что говорить про все те два года, прошедшие с момента, когда вся его жизнь резко развернулась на сто восемьдесят. Нет, хорошим человеком Чонгук себя точно не назовет. Он такие понятия, как «плохой» и «хороший», в принципе отвергал всегда, потому что, по мнению его, они слишком относительны. Взять ту же Индию — там каннибалы-некрофаги считаются не такими уж отвратительными ребятами, тогда как в Корее за это не просто осудят, а до десятого колена проклянут. В Конго и Бразилии еще совсем недавно существовали те, кто не прочь полакомиться забитым в бою человечком, а на Фиджи аборигены до сих пор подобным страдают. Все в той же Корее — психическое заболевание или что-то от лукавого. Проституция в куче стран далеко не третьего мира легализована, наркотики и того больше где, рабство законное тоже до сих пор изредка встречается. Кто хороший, а кто плохой, определяет эволюция конкретной страны, и то, за что следует порицать, всегда решает общество. Вот только кто дал этому обществу право ставить свою мораль во главу угла? Чонгук на этот вопрос ответ до сих пор не нашел. Да и не то чтобы ищет целенаправленно. Не его это — философствовать зазря. Он любит факты и любит копаться в грязи, это единственное, что у него получается отлично. Только с этими заслугами, скорее всего, и подохнет однажды. Вероятно, не дожив до седых волос — пристрелят на одном из заданий да и все. Через пару лет уже никто и не вспомнит. Но пока он жив, у него есть еще нерешенные дела. Разобраться с Двойкой — первоочередная задача. С обоими Кимами — вторая. Дальше по обстоятельствам. — На повестке дня важный вопрос: как заставить Кима довериться настолько, чтобы он выложил нужную информацию? — спрашивает будто бы риторически Чонгук, но кота все равно хватает под передними лапами, приподнимает поближе к своему лицу, чтобы глаза в глаза и не так странно со стороны его монолог смотрелся. — Будут советы, напарник? Может, его с тобой познакомить? Ты его очаруешь, как делаешь со всеми, а потом заебешь до такой степени, что он сам добровольно все расскажет. Кот ожидаемо молчаливо хлопает крохотными ресницами. Через секунду разевает пасть широко и пытается ухватить хозяина за нос, на что его чуть отодвигают со смешком. Усаживают обратно и жмут на холку, вынуждая распластаться, чтобы не буянил больше. Кусается тварь больно, между прочим. — Что говоришь? — интересуется Чонгук у мироздания, но вроде бы все еще у кота. — Подкупать его личными фактами о себе? Неплохая идея. Он хмыкает тихо и не особо радостно — это не то, к чему хотелось бы прибегать на деле, а не только в теории, но, кажется, вариант из лучших для решения поставленных сильными людишками задач. У него их не так много. В первую очередь он должен добиться ответа на конкретный вопрос: связан ли Тэхен с деятельностью Инсона и может ли, в случае необходимости, занять место отца? За счет Чонгука разведка хочет определиться с тем, насколько младший Ким опасен и есть ли вероятность того, что после отхода старшего Кима от дел не по своей воле его сынок станет такой же важной шахматной фигурой и сможет вновь завести вечный двигатель работорговли, только уже со знанием того, что их семейку раскрыли. Как Чонгук предполагает, спецподразделение НИСа решило: когда начнется полная вакханалия в правительствах не менее чем восьми включенных в схему мировой работорговли стран, Инсона просто прикончат под шумок. Им нужны гарантии того, что у него не останется талантливого преемника в лице очень талантливого — факт стоит принять фактом — сына. А если есть хотя бы крохотная вероятность, что отпрыск золотой таким стать может, его грохнут вместе с папашей, потратив всего два патрона из одного ствола. Так что, грубо говоря, сейчас Чонгук на основании наблюдения и оброненных украдкой слов должен решить, можно ли оставлять Тэхена в живых, когда пиздец начнется. Вторая задача — если получится, нарыть прямых доказательств непосредственно на Инсона. Но задача не такая уж важная, этим занимается куча народа, которая, в отличие от него, на это училась. Доказательства на Инсона им нужны нерушимые, потому что, как Чонгук опять же всего лишь предполагает, когда тот самый вышеназванный пиздец начнется, это станет мировой сенсацией. В Корее за сложную структуру поставки рабов и их распределение отвечает мэр одного из крупнейших городов и близкий приятель самого главного хера, что в Голубом доме штаны просиживает, в Штатах кто-то из советников при президенте, в Китае важный член правящей партии, во Франции, Германии и Великобритании тоже какие-то шишки из правительства — контингент, прямо скажем, неприкосновенный. Поэтому НИСу вместе со спецслужбами других стран нужны такие козыри на руках, которые смогут убедить президентов и их приближенных смиловаться, когда они начнут искать козлов отпущения для показательной порки за то, что система высшего управления рухнула одним моментом. А именно это вроде как разведка и собирается провернуть — накрыть сразу всех, чтобы никто не успел спрятаться от тяжелой руки правосудия, что неизбежно потянет за собой десятки срубленных голов среди представителей высшего правительства. Но вторая задача для Чонгука лишь ситуативна, просто если получится урвать какую-то информацию по воле удачи — он человек маленький, в политику никогда не хотел лезть. И слава всему, что его туда никто не пускает, ему и задаром такое счастье не сдалось. Да и приплатят если — тоже. Так что на нем исключительно младший Ким и простой вопрос: унаследует ли тот империю отца после смерти последнего и пойдет ли резать глотки всем причастным к падению предка? Самый простой способ разговорить Тэхена — с ним подружиться, но Чонгук сразу принял это за утопию. Его напарник не так уж прост, а если Чон прав относительно того, как строились отношения внутри семьи Ким на протяжении десятилетий — еще и недоверчив до абсурда. С ним нельзя пытаться дружить стандартными методами, его не купишь доброжелательностью показательной и фальшивыми улыбками, потому что раскусит подтекст намерений моментально. Его нужно заинтересовать именно по-человечески, как цельный объект с чувствами и болью, чтобы свои в ответ раскрыл. Его нужно цеплять на живца, отпускать, чтобы растерялся, и тут же подсекать, не позволяя ни на секунду расслабиться. Нельзя давать время на отдых, чтобы и пары мгновений не нашел на размышления о том, для чего его на эмоциональных американских горках катают. Обычный плотский интерес, на который Чонгук поставил сразу, когда услышал о том, что Ким по членам и падок на случайный секс, отлично сработал первым крючком — удалось выделиться из общего потока. Но дальше выезжать лишь на этом не вариант, пойдет разве только для того, чтобы под него лечь. А это пусть и не самый отвратительный вариант — ну красивый мужик, правда же, — все же не ключевая задача, да и не в первой двадцатке приоритетов находится. Но симбиоз этого метода с еще более низким — уже то, что может дать плоды. Чтобы заинтересовать глубже, заставить повернуться к себе спиной без опаски, видимо, придется подсекать его, добавив в банальный флирт ниже пояса побольше своей личности. Недолюбленные дети из неблагополучных семей беззащитны перед искренностью, так что она — лучший вариант, чтобы раскрыть Тэхена. Придется потихоньку, факт за фактом вручать ему себя и тем самым привязывать постепенно, узелок за узелком. Нужно добиться того, чтобы Ким заглотил крючок настолько глубоко, что уже никак сорваться не сможет. И вот тогда из него можно будет вытянуть вообще все, что только захочется, то бишь выполнить задание наверняка. — Ну и чем не рабство? — бормочет Чонгук под нос. — Та же херня получается. Он запрокидывает голову на спинку кресла и, продолжая мять пальцами мягкую шерсть, вздыхает тяжко. Говорить о себе он с недавнего времени ненавидит. Но когда речь идет о Двойке, игра для него стоит любой, даже последней в коробке жизни свечи. Запястье простреливает фантомной болью, и Чонгук косится на шрамы. Точно. Не стоит забывать о еще одной проблеме. Куклы. — Пиздюк, как думаешь, знает ли Ким, что Двойка — кукла? — спрашивает он снова у кота, который за пару минут молчаливого поглаживания по шерстке успел свернуться на коленях и задремать. Тот вострит уши, вновь заслышав голос хозяина, и ведет носом, когда к его лицу подносят ладонь. Трется об израненную кожу, лижет языком щекотно, словно чувствует, что прошлое до сих пор болит. — Думаешь, ему известно, что первых кукол было четверо? Смог ли он выяснить о них что-то, кроме присвоенных стариком номеров? Чонгук прикусывает щеку изнутри так сильно, что ощущает привкус железной соли на языке; склеру жжет сдерживаемыми эмоциями, а в носу зудит противно. Он прикрывает глаза и задает отрывистым шепотом самый важный вопрос: — Догадался ли он, что две куклы из первого набора смогли от Кукловода сбежать? Ответом служат лишь тишина и едва уловимое слухом урчание.

* * *

— Сегодня ты не боишься себя угробить? — вместо приветствия говорит Тэхен, стоит ему припарковаться рядом с мотоциклом Чонгука, выйти из любимой белоснежной красавицы и окинуть уже ждущего его старшего инспектора быстрым взглядом. Тот сегодня забил на защиту, облачив ноги в обычные драные на коленях джинсы, — из привычного только неизменные черные оттенки тряпок, расстегнутая мотоциклетная куртка, потрепанный ветром пучок на макушке, вязь абстрактных татуировок на обеих руках и все те же перчатки на ладонях. Чонгук приспускает по переносице солнечные очки с настолько темными стеклами, что за ними даже намек на радужку не рассмотреть, и изучает его в ответ, демонстративно поморщившись на традиционные для Тэхена полуклассические узкие брюки и светлую рубашку, однако, когда взор доползает до ключичной выемки, обнаженной из-за двух верхних расстегнутых пуговиц, уголки его губ вздрагивают. Он снимает очки, цепляет их дужкой за ворот майки и слезает с мотоцикла, достав ключи из замка. — Сегодня мне не суждено пересечься с Мару и никто не вытрахает мне мозг, — отвечает Чонгук, поворачиваясь к нужному им дому. — Серьезно? — прыскает Тэхен. — Мару? — Посмотрел бы я на тебя, если бы эта женщина каждую пятницу ужинала с твоими родителями, — бормочет тот себе под нос. — Она вечно стучит на меня матери. Тэхен едва сдерживается, чтобы не прыснуть снова. Он уже себе это представляет — было бы забавно понаблюдать, как вытягивается лицо Инсона, для любого камня способное выступить лучшим референсом, если бы Мару начала на него не просто тявкать, что от ее габаритов ожидается, а натурально рычать по-церберски. Но все веселье исчезает практически моментально, ведь сразу же приходит понимание — долго бы тогда женщина не прожила. Единственные полицейские, которые способны не сдохнуть во время препирательств за ужином с его отцом, — это сын непосредственно да еще двое всего: генеральный комиссар и главный генеральный суперинтендант, начальствующий над пусанскими подразделениями. Мару даже ее бойкий характер не спас бы, повязали бы, камень на шею прицепили и в море без лишних следов. Чонгук цыкает брезгливо, рассматривая решетки на окнах первых двух этажей и облезшие фасады, покрытые «шедеврами» граффити, но не теми, что про реальное уличное искусство, а которые из низкосортных произведений бродячих отбросов. Тэхен согласен — его обстановка раздражает настолько, что хочется помыться, а потом в антисептиках с пят до самых кончиков волос утопиться. Жертва, судя по всему, на самом деле была по уши в долгах, потому что райончик для жизни выбрала, прямо скажем, далеко не благополучный. По слухам, тут притон наркоманский на притоне, дешевая шлюха на дешевой шлюхе, карманник на карманнике — и все это про любую группу, в которой больше трех человек насчитывается. — Боишься мамочку? — иронизирует Тэхен, за счет бессмысленного трепа отвлекаясь от угнетающей атмосферы. — Стараюсь не волновать зря, — поправляет Чонгук, делая первый шаг в сторону здания. — И все равно ведешь себя как говнюк, — комментирует Тэхен, следуя за ним. Они останавливаются у подъезда, чтобы по надписям над железной дверью убедиться, что квартира с нужным номером именно здесь. — Мару золотой человек, она разграничивает работу и обыденную жизнь, так что все, что происходит в отделе, остается в отделе, — сверившись с перечнем цифр, Чонгук кивает. — Да и говорят, что я копия отца в молодости, так что мама бы точно не удивилась. — Хороший мальчик Чон Чонгук, — нараспев произносит Тэхен, после чего на него тут же кидают странный взгляд. И да, диалог по их меркам из ряда вон, но у Кима с самого утра потрясающее настроение. Черт его знает почему, но его все устраивает. Ему, как самому выдающемуся в мире эмоциональному импотенту, грех на такие редкости жаловаться. — Работать пойдем или еще пофлиртуем? — Чонгук дергает бровями и улыбается. Тэхен глаза закатывает — ну точно привыкает, огрызаться совсем не хочется. Он не отвечает, лишь приглашающе указывает рукой, позволяя напарнику пройти вперед. И не удерживается от того, чтобы заценить чужой зад — всего на пару секунд, но факт. Второй раз Тэхен закатывает глаза уже на себя — хорошее настроение не повод совсем. В подъезд они попадают просто, потому что никаких работающих домофонов тут и в помине нет. Внутри темно, воняет затхлостью и перегаром, а в одной из квартир на первом этаже раздается грязная брань, долетающая до слуха даже сквозь преграды в виде стен и железных дверей — кажется, верещит девчонка какая-то совсем молодая, на что отвечает едва уловимый голос мужской. Тэхен и Чонгук проходят мимо и бровью не ведя — они тут не за этим. Поднявшись на нужный им четвертый этаж и остановившись у деревянной двери, оба замирают и переглядываются; нос Чонгука морщится в отвращении, и Тэхен понимает — тоже среди остального смрада почуял тонкий флер трупной вони, просачивающейся сквозь стыки проемов. — Опоздали, — тихо говорит Чонгук, не особо удивленный или расстроенный. Он заглядывает Тэхену за плечо, убеждаясь, что за ними по ступеням никто не поднимается. Отступив к выкрашенной темно-зеленой бюджетной краской и поверху исписанной похабщиной стене, указывает на пошарпанную створку, исчерченную вдоль и поперек глубокими трещинами, по краям которых лак давно облупился. И предлагает, щедро размениваясь на сарказм: — Продемонстрируйте нам, малолеткам неопытным, как работают настоящие пусанские профи. Тэхен цокает языком на чужую клоунаду, окидывает дверь быстрым взглядом и, удостоверившись, что отворяется она внутрь и явно не закрывается на кучу прочных затворов — не в этом здании точно, — поворачивается вполоборота. Переносит вес на заднюю ногу и резко бьет всей стопой передней рядом с замком. «Защита от грабителей» оказывается настолько хлипкой, что с первого же удара распахивается — защелка просто проламывает ветхий фиксатор, даже звуков особо громких нет. — Прошу, принцесса, — саркастично фыркает он, кивая на проход, и кривится — вне естественной преграды запах разложения усиливается. — Животное, — качает головой Чонгук, опуская руку в карман джинсов. Он вынимает связку тонких отмычек и бренчит ими перед лицом Тэхена. — Ты о цивилизованных методах слышал? — У тебя в руках статья за незаконное проникновение. — А это… — Чонгук дергает подбородком в сторону квартиры, — проникновение законное? — Работать пойдем или еще пофлиртуем? — возвращает Тэхен реплику, щурясь лукаво. — Ты заболел? — будто бы даже обеспокоенно спрашивает Чонгук, доставая телефон из другого кармана джинсов. Набирает короткий номер из трех цифр, прикладывает гаджет к уху и продолжает, дожидаясь ответа оператора: — Ведешь себя как адекватный человек, а не социальный импотент, шутить вон даже получается приемлемо. Дома температуру проверь, мало ли. Перезаражаешь еще нам весь отдел, Мару тебя прибьет тогда. Он толкает дверь ногой, раскрывая ту полностью, и, оказываясь внутри, озвучивает ответившему сотруднику полиции свое звание, местоположение и сообщает о наличии трупа. Тэхен заходит следом, натягивая на руки выуженные из кармана брюк латексные перчатки, которые прихватил из машины на такой вот случай — как знал, что ничего хорошего они не найдут. Он не может сдержаться — морщит нос, вдыхая отвратительные ароматы. Радует лишь то, что прошло достаточно времени, чтобы вонь испражнений успела притупиться, а окна в квартире, судя по густому воздуху и отсутствию малейшего сквозняка, никто не открывал, так что мухи еще налететь не успели — жужжания не слышно тоже. Сколько бы с трупами Тэхену работать ни приходилось, привыкнуть к этой издержке профессии ему так и не удалось — побороть брезгливость для него что-то из невозможного. Тело они находят быстро — квартира не такая уж большая, она, откровенно говоря, крохотная, в ней едва ли один человек развернется. Они мимолетом заглядывают в кухню, в которой такое количество грязной посуды разбросано на любой мало-мальски подходящей горизонтальной поверхности, что отсутствие мух уже не закономерным, а странным становится, и идут дальше по узкому коридору, стены которого облеплены настолько безвкусными пожелтевшими обоями в цветочек, что дизайнера этого низкосортного безобразия следует минимум лишить диплома специалиста, максимум руки оторвать. Тэхен голосует за максимум. Мертвый мужчина находится в единственной жилой комнате, и по антуражу становится понятно сразу, что прикончили его именно здесь: он лежит в луже высохшей крови, как и большинство жертв Двойки, нет дорожек багровых, свидетельствующих, что тело тащили. Да и оружие убийства забыто рядом, не оставляя никаких сомнений в том, как совершалось бесчеловечное преступление. Двойка явно спланировал все так специально — очередное послание, завернутое в упаковку из демонстративности. И первой хлебной крошкой становится новая смена почерка убийцы — в этот раз не просто кардинально, а будто другой кто-то постарался. Они оба подходят к трупу, встают по две стороны от него и с одинаковыми изучающими прищурами смотрят на то, что когда-то было лицом мужчины, а теперь лишь кровавое месиво: Двойка — а они оба не сомневаются в виновнике торжества — в этот раз пустил в ход молоток, что тут же рядом брошен, и превратил голову человека в отбивную. Кровь успела свернуться, кусочки размозженного мозга подсохнуть, раздробленные осколками кости потемнеть, а влага вытекших глаз испариться и остаться лишь белым налетом на ставшем багровым некогда желтом линолеуме — времени прошло достаточно, судя по всему, погибли два любовника-неудачника плюс-минус с разницей в пару-тройку часов. В остальном тело практически не тронуто, следов борьбы нет — возможно, находился под дурманящими веществами или его просто вырубили прицельным ударом в затылок, прежде чем добить. Тэхен ловит себя на мысли, что где-то подобное уже видел, только никак не может вспомнить с ходу, где именно. Он хмурится, копаясь в файлах долговременной памяти, но картинка четкой никак не становится. А потом его и вовсе отвлекает от попыток поймать дежавю за хвост громкое урчание чужого живота. — Серьезно? — вскинув голову, он смотрит на Чонгука. — Отвали, я не завтракал, — отмахивается тот и озирается по сторонам. — Время два часа дня. — И не обедал, — все еще чрезмерно равнодушно заявляет тот, отступая от тела. Он подходит к стене и изучает развешенные фотографии в простеньких деревянных рамках, на которых парочка изображена в разных позах обнимающимися, пока Тэхен берет в фокус внимания стол. Он ничего не трогает, лишь рассматривает барахло. Поджимает губы, заметив жгут и несколько использованных тонких шприцов; у стыка присоединения иглы различимы потемневшие следы крови. Тут же отводит взор, тяжело сглатывая и ощущая, как по спине ползет холодок — сколько бы времени ни прошло, ассоциативный ряд все еще жив и воспоминания о приходах забегают в гости на пару со скачущим адреналином. Он заглядывает в кружки грязные, в которых успела образоваться пленка на недопитом чае; тут же брошены две упаковки пиццы с эмблемой бюджетной забегаловки. Пепельница доверху наполнена окурками, пепел устилает пылью всю поверхность стола, и лишь в самом углу столешница будто бы обтерта тряпкой. На ней прилеплен вырвиглазный розовый стикер. Тэхен срывает его и подносит к лицу — там буквы крайне мелкие, сложно рассмотреть издали. Почерк красивый, витиеватый, больше похож на каллиграфию. По виду замысловатых закорючек он поставил бы на то, что написано женщиной. — «Один убил, чтобы выжить. Второй — чтобы наказать. И если каждый из них убил, то и зло из них — тоже каждый», — читает Тэхен вслух послание ясно от кого. — «Верно, Чони?» — он оборачивается к напарнику, которому, судя по всему, то и адресовано. — Чони? И тут же широко распахивает глаза в удивлении, потому что выражение лица Чонгука, когда тот поворачивается тоже, непередаваемо. Его губы кривятся в отвращении, плечи напряжены до такой степени, будто на них вес всего мироздания резко свалился, а ноздри гневно раздуваются. Он подходит, протягивает руку к Тэхену, манит пальцем, и тот не сразу понимает, что от него хотят. Но потом до него доходит, и он, перехватив стикер удобнее, снимает одну из перчаток. Чонгук берет ту и, сложив ее так, чтобы прикрыть отпечатки, аккуратно забирает «подарок». Его взгляд, бегущий по строкам, холоден настолько, что может заморозить к чертям целый город, а челюсти сжаты так сильно, что слышен скрежет зубов. Задело. — Сука, — цедит он, едва размыкая губы, и возвращает сразу и перчатку, и стикер. — Кажется, ты создал нового мстителя, — говорит Тэхен, выуживая из кармана прихваченный на всякий случай пакет для улик. Он прячет стикер и проводит по фиксатору, закрывая. Оставляет на столе криминалистам, чтобы забрали вместе со всем, что еще смогут тут обнаружить, и только тогда вновь смотрит на Чонгука. Тот пялится в стену будто бы изучающе, но там для изучения разве что рисунок поганый на обоях. — Кто тебя так называет? — осторожно интересуется Тэхен. — Никто, — грубо обрывает Чонгук, одним словом запрещая дальнейшие расспросы. И Тэхен слушается, потому что мужчина выглядит по-настоящему разозленным. Вряд ли удастся выяснить правду, напирая. Хоть и очень хочется, конечно, пахнет чем-то любопытным. Больше они не разговаривают. Обходят квартиру изолированно друг от друга, лишь изредка показывая что-то найденное, но там ничего важного. Они дожидаются криминалистов с судмедэкспертами на пару и покидают квартиру — толку от них тут никакого больше. Когда они спускаются на улицу, Тэхен уже ждет, что Чонгук так же молча свалит, однако тот его удивляет, когда, усаживаясь на мотоцикл, спрашивает уже не так и злобно: — Хочешь кофе? — Кофе? — переспрашивает Тэхен и, не успев до конца открыть дверь машины, вновь ее закрывает, оборачиваясь. — Всегда после трупов хочу утопиться в кофе. Чонгук вздыхает тяжело, проводит рукой по волосам, зачесывая выбившиеся из пучка пряди назад, достает телефон и жмет пару раз на экран. В кармане Тэхена вибрирует. — Я буду там в ближайший час. Есть желание поболтать — присоединяйся, — Чонгук заводит мотор, газует вхолостую и осматривает тачку. Цепляет с рукояти руля шлем, убирает очки в карман куртки и, спрятав голову, через открытый визор говорит: — Если, конечно, твоя колымага не будет тащиться так долго, что я успею закончить. Он улыбается широко, поймав чужой взгляд лишь на мгновение, и опускает глянцевое стекло на глаза, прежде чем сорваться с места. Тэхен достает телефон и, обнаружив в присланном сообщении геолокацию, качает головой. До чего же беспардонное создание. — Не надо этого делать, Тэхен, — забравшись в машину, шепчет он. — Ты обязательно пожалеешь. Он откидывается назад, прижимается макушкой к сиденью, прикрывает глаза и выдыхает шумно носом. Убеждает себя поступить рационально, но дофамин для эмоционально голодающего мозга штука похлеще героина, а Тэхен слишком падок на разного рода кайф. Он нажимает на кнопку завода мотора вслепую, прислушивается к тому, как стартер раскручивает коленный вал, и ровно в тот момент, когда свечи искрят по цилиндрам двигателя, предательские гормоны посылают разряды импульсов по нейронам, толкая на ошибки. Когда веки распахиваются, а машина рычит оглушительно на прохожих, решение уже принято, дело остается за последствиями. Точка геолокации оказывается небольшой кафешкой на окраине Кымчхонгу, и Тэхену требуется почти три четверти часа, чтобы добраться по пробкам, которые, словно с цепи сорвавшиеся шавки на падаль, набросились именно на те дороги, что обозначил для пути навигатор. За потраченное время он успел люто позавидовать чужой расторопности — на мотоцикле, что стоит на парковке перед зданием явно уже минут двадцать, гораздо проще никуда не опаздывать. Заведение выглядит милым, и пусть оно не особо элитное, все равно воспринимается Тэхеном относительно нормально. На улице ютятся крохотные стеклянные столики, на которых выставлены небольшие букеты полевых цветов; стулья вполне себе достойные, а не пластиковые, как это обычно бывает в подобных местах; народу для послеобеденного времени достаточно, кафе, похоже, пользуется спросом. Чонгук обнаруживается внутри здания у стойки, где выставлена выпечка, и ровно в тот момент, когда Тэхен заходит под перезвон колокольчиков, один распутный старший инспектор откусывает круассан, который держит хихикающая девчонка лет двадцати-двадцати пяти; сыр тянется от оставшегося в руках девушки куска, и та, подцепив его пальцем, тут же отправляет в рот. Тэхен глаза закатывает — нет, серьезно, он скоро совсем удивляться перестанет. — Добро пожаловать! — приветствует та самая девчонка на ломаном корейском, бросая взгляд на выход, и улыбается ярко, завидев посетителя; ее радужки блестят, скользя по его телу, и вот это уже удивляет не особо — нередко кто так на него реагирует. Та, что столовым прибором для Чонгука подрабатывает, чудесно красива — она европейка, что корейцев всегда привлекает особо; кожа щедро загорелая, а по лицу и обнаженным плечам густо рассыпаны веснушки; радужки темнеют карим, а зубы, обнаженные в широкой улыбке, белые настолько, что даже склере больно; у нее отличное телосложение, необиженное спортом, а ярко-рыжие волосы густыми локонами спускаются до талии. Такая в их стране явно пользуется популярностью. Будь Тэхен все еще заинтересован в девушках, он бы на нее внимание, скорее всего, обратил. Чонгук оборачивается через плечо и, обнаружив запоздавшего спутника, салютует двумя пальцами, пережевывая. Когда Тэхен подходит, он гулко сглатывает и с усмешкой говорит: — Сорок пять минут на двадцать километров. Уверен, что у тебя суперкар? Девушка смотрит на Чонгука, потом на Тэхена, затем повторяет движение взгляда запястьем и начинает оживленно щебетать на английском, да так резво и гармонично, что сразу становится понятно — носитель. Она тут же хватает Чонгука за руку, спрашивает что-то о знакомстве, потом восторгается, тараторит много вещей, половину которых не удается уловить, несмотря на то, что у Кима знание языка довольно хорошее — слишком уж быстро та балаболит, да и явно не словами из учебника изъясняется, в разговорную дичь иностранцу вникнуть сложно. А вот у Чонгука проблем вообще никаких — отвечает ей так же бодро и многословно, шутит что-то про работу, что уходит от внимания Тэхена — он неотрывно наблюдает за тем, как девчонка сжимает запястье Чона, а тот ей позволяет. Спустя пару десятков секунд бурного диалога Чонгук все же прерывает девушку, поднимаясь с барного стула. Сообщает, что они будут на улице, и кивает Тэхену в сторону выхода; перед тем, как он отступает и хватает со стойки опустошенную на треть кружку, девушка мягко отпускает его ладонь, проскользнув по костяшкам, спрятанным под перчатками. Тэхен быстро заказывает себе американо без всего прочего, получает лучезарную улыбку и удаляется, не отвечая тем же — девчонка красивая, но его люди без члена уже больше десяти лет не интересуют. На улице Чонгук выбирает отдаленный от остальных столик — самый близкий к ограждению небольшого парка, расположившегося рядом — и опускается на стул, умещая кружку на стекло. Когда Тэхен садится напротив, он вновь чует отвратительный аромат той бурды, которую Чонгук вместо кофе нормального пить предпочитает. Видимо, все его знакомые о больном увлечении уведомлены и хранят по полкам у себя запасы годовые. — Ты ее трахаешь, — Тэхен не спрашивает, он говорит утвердительно. Ему не то чтобы дело до этого есть, но гипотезу про прикосновения подтвердить лишний раз нужно. — Трахал, — поправляет Чонгук, совсем не удивившись поднятой теме. — Прошедшее время. — Она же не местная? — А то по ней не видно, — фыркает смешливо Чонгук. Он откидывается на спинку стула вальяжно, забрасывает лодыжку правой ноги на левую и покачивает носом ботинка, растягивая губы в улыбке. — Американка. Я жил в Калифорнии последние полтора года, собственно, мы там и познакомились. Триш учится на международных отношениях, у нее специальность с азиатскими странами связана. Мы зависали по весне несколько месяцев, она никак не могла выбрать, куда податься на последнем курсе для обмена: в Китай или Корею. Я ей помог определиться, — он разводит руками. — И вот она здесь. — Лос-Анджелес? — тут же потеряв интерес к прошлой теме, любопытствует Тэхен — узнать о жизни Чонгука новые факты хочется гораздо больше, чем о месте рождения какой-то девчонки-ноунейма. — Окленд. — Тебе бы больше пошел Лос-Анджелес, — говорит Тэхен, прекрасно представляя, как идеально собеседник вписался бы в атмосферу никогда не спящего города, в котором он сам был дважды — еще совсем юным, во времена обучения в университете. — Слишком шумно, — качает головой Чонгук. — Мне хотелось осесть там, где потише. Ровно в этот момент названная Триш снова появляется, притащив на подносе дымящуюся кружку, от которой пахнет гораздо приятнее, чем от такой же у мужчины напротив. Она ставит американо на столик, обходит его полукругом и обнимает Чонгука за плечи сзади, смотря на Тэхена пристально. — Красивый такой, — тянет опять на корейском ласково, а после, чуть повернув голову, шепчет что-то Чону, поглаживая его пальчиками наманикюреными выше ворота майки и продолжая стрелять глазками в мужчину напротив. Когда она договаривает, тот лишь качает головой, рассмеявшись, а после выдает на английском что-то про то, что девчонку ничему жизнь не учит. Та губы дует, отстраняется, но после улыбается опять лучезарно и удаляется, напоследок манерно отвесив изящный реверанс. Ну занимательная, чего есть, того не отнять. Стоит ей оставить их наедине, и Тэхен вопросительно вскидывает бровь, придвигая ближе сахар. — «Если бы не Ханыль, я бы развела вас на тройничок», — сморщившись, Чонгук наблюдает за тем, как три ложки сладкой смерти падают в насыщенный кофейный напиток. — Ханыль это хахаль ее новый, а все остальное прямая цитата, ни слова от меня. — И ты бы согласился? — интересуется Тэхен, размешивая. Сделав три оборота против часовой стрелки, он аккуратно стучит ложкой об обод кружки и откладывает, предварительно положив на стол салфетку. Отклоняется назад, расслабленно опускает руки на подлокотники и продолжает, поймав чужой вопросительный взгляд: — Чисто гипотетически. — Инспектор Ким, вы меня удивляете. Раньше обороняться собирались, — с похабной улыбкой Чонгук тоже подается назад, досконально отражая позу мужчины напротив, но после серьезнеет. — Я и не гипотетически на ее авантюры ни разу не согласился, несмотря на то, что парней она предлагала очень даже. Какой бы образ вокруг меня ни складывался, я не сторонник случайных связей и кардинальных экспериментов. — Еще скажи, что топишь за любовь, — фыркает Тэхен, не веря ни единому слову. Но Чонгук удивляет снова, потому что настаивает, ошарашивая совсем не той информацией, которая от мужчины с подобным амплуа ожидается. — Не на данном этапе моей жизни, но вообще да. Случайный трах по туалетам клубов или дешевым мотелям точно не про меня, — Чонгук склоняет голову к плечу и задает ответный вопрос: — Ты никогда не был в долгих отношениях, да? — И с чего такие выводы? — Тэхен напрягается, то, как на него стрелки переводят, ему нравится не особо. — Не выглядишь человеком, для которого мои слова очевидны. Обычно те, кто имеют подобный опыт, понимают разницу между случайным сексом и постоянным. Чонгук жмет плечами, хватает кружку со стола и делает щедрый глоток. Убрав стакан вновь, он достает сигареты из кармана и, вытащив одну зубами, прикуривает, прикрывая огонек от легкого ветерка ладонью. Выдыхает дым и продолжает: — Я не сторонник связей-однодневок и предпочитаю даже в бесчувственном сексе долгосрочных партнеров и достойные условия. Мне не нужны галочки рядом с мнимыми достижениями, чтобы кому-то что-то доказать, я думаю только о своем комфорте. На это есть вполне логичные причины: я уже знаю, в чем радость этого комфорта, я треть сексуально активного возраста встречался с одним и тем же человеком, а влюблен в него и того дольше. В этот раз Чонгук не отсылает к прошедшему времени, и почему-то от этого становится малость неприятно. Тэхен берет кофе, чтобы руки занять, стискивает стакан чуть сильнее нужного и глотает жадно, обжигаясь и запивая крутящиеся на языке гадкие слова — хочется ударить тем, что с человеком, в которого сидящий напротив, похоже, все еще влюблен, у того нет ничего. Хочется стереть ту ностальгию, что слышится в чужом тоне, болью. Потому что боль — это то, что ему понятно. А озвученное — нет совсем. Чонгук не до конца прав — в жизни Тэхена были постоянные партнеры. Пусть не совсем романтические и не так уж и долго, но рядом с несколькими людьми он все же продержался достаточно продолжительное время. Правда… Искренности в тех псевдоотношениях и с крохотную горсть не наберется. О какой искренности может идти речь, когда приходится врать практически круглосуточно? Когда на вопросы о семи шрамах от огнестрела на плече, выглядящих так, словно кожу вместе с мясом перемололи в фарш, а после слепили подобие бицепса, придумываешь какую-то ересь, потому что то, что произошло на самом деле, никогда не понять человеку, не имеющему отношения к той части жизни Тэхена, что связана с теневой деятельностью отца. Когда на точно такие же вопросы, только теперь касающиеся трех длинных рубцов от ножевых на косых мышцах, напоминающих по виду росчерк лапы гризли, врешь и того виртуознее. Однажды Тэхен на самом деле ляпнул, что попал под раздачу дикого медведя. Тот парниша, что спал с ним уже третий месяц, расхохотался и сказал, что Ким перебрал с травкой. Впрочем, отрицать бессмысленно, дурью они в тот день увлеклись знатно — когда ему едва-едва стукнуло восемнадцать, та все еще присутствовала в его жизни. Ровно как и дети высшего общества были постоянной компанией, в кругу которой он не брезговал завтракать кокаином. Все, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме холода. — В случайном сексе есть своя прелесть, конечно, но только в постоянной связи ты успеваешь узнать предпочтения своего партнера, а он узнает твои. Меня качество вставляет больше количества, — продолжает Чонгук бить совсем не прицельно словами, но почему-то с каждым попадает четко в десятку. — Если бы у тебя было что-то подобное, ты бы чувствовал разницу. Вот такой простой расклад, инспектор Ким. И на рефлексию снова не требуется много времени — дело в одном из банальнейших человеческих чувств, которое зовется отвратительно завистью. Тэхен привык быть для многих абсолютным центром, обычно его превозносят все, кому удается приблизиться хотя бы на расстояние вытянутой руки, на что причин достаточно: примечательная внешность и немалая харизма вкупе с положением творят с людьми страшные вещи, заставляя терпеть от объекта восхищения любую хрень, даже самую лютую. Но Тэхен совершенно не знает, каково это — когда кто-то становится твоим центром или когда ты для кого-то важнейший человек не из-за сопутствующих факторов, а просто потому, что ты это ты. Он может сколько угодно наслаждаться своей независимостью, кичиться ей даже, вот только это совершенно не значит, что ему никогда не хотелось эту независимость потерять. Хотя бы для общего развития, что ли. Он все еще помнит мать, как и то, каким рядом с ней становился отец. Инсон никогда не был хорошим человеком. Его папаша совершенно аморален, Тэхен не тешится иллюзиями и отдает себе отчет, что привязан к этому человеку больными цепями и старается защищать от внешнего мира незаслуженно. Но ему не за что больше держаться. Этого самого отца он ненавидит едва ли не сильнее, чем любит, однако никогда не пойдет против, потому что мама бы так ни за что не поступила. Его мать любила отца беззаветно и без оглядки. Она целиком принадлежала этому чувству, драла за него глотки самым страшным людям их прогнившего до костей мира, и рядом с ней отец переставал быть настоящим чудовищем, находя в себе крохи истинного света. Тэхен соврет, если скажет, что никогда не хотел почувствовать хоть кого-то так, как чувствовали его родители друг друга до того, как его мать умерла. В эту самую секунду после брошенных в воздух слов Чонгук кажется ему человеком, существующим в какой-то другой, отличной от его собственного мира вселенной. В ней свои порядки и приоритеты, а авторитетов словно не существует вовсе. Несмотря на не такой уж и глубоко осмысленный возраст и внешнюю браваду распиздяя, те убеждения, которые он уже успел озвучить всего за несколько дней знакомства, не могут не вызывать уважения. И не могут хотя бы немного, но все же заставлять завидовать. Тэхену в таком космосе, к которому привык Чонгук, даже спутником вшивым приткнуться куда-нибудь на дальнюю орбиту не дано, он просто не впишется. Но в эту секунду ему кажется, что его родители в лучшие годы их не такой уж маленькой семьи вращались где-то там же, где на перегонки со временем несется мировоззрение сидящего напротив мужчины. Каноны Чонгука, вопреки контексту с тонкими отсылками к моногамии, ощущаются гораздо свободнее, чем Тэхен хоть когда-либо чувствовал себя на протяжении целой жизни. Разве что в первую десятку лет. Но того времени он практически не помнит. Тэхен встряхивает головой слегка, отгоняя непрошеные мысли, потому что те слишком сильно бьют по хорошему настроению, от которого за минуту практически ничего не остается. — Нахрена шарахаться по кофейням, если пьешь всегда одну и ту же дрянь? — переводит тему, чтобы не погружаться в самобичевание сильнее, и указывает кивком на кружку. — Социум, — просто и коротко отвечает Чонгук. — Я люблю крутиться в подобных местах. Отдыхающие люди всегда выглядят счастливыми. Чонгук обводит взглядом столики перед кафе и останавливается на одном из. Тэхен оборачивается, чтобы узреть то, что привлекло чужое внимание. Там сидят парень и девушка, и со стороны они — та самая пара из ромкомов, от идеальности и слащавости которой тянет блевать: держатся за руки, воркуют умилительно, едва ли не трахаются на радость проходящих мимо вуайеристов. Но спустя буквально пару секунд девушка отпускает ладонь и, поднявшись, скрывается в здании — похоже, удаляется в поисках уборной. Пока ее нет, парень достает телефон и, смахнув экран блокировки парой движений пальца, печатает сообщение с той же самой умилительной улыбкой, которой только что ублажал сидящую напротив. Когда Тэхен усаживается ровно, потеряв интерес к человеку, который, вероятно, очень скоро разобьет сердце либо мадам в туалете, либо той, что прячется по другую сторону экрана, Чонгук смотрит ему в глаза и продолжает: — Мне нравится изучать маски и подмечать моменты, когда те трескаются. Человеческое поведение очень занятная штука, — он затягивается глубоко едким дымом, задирает голову, выдыхая кольца в небо. А потом заканчивает умиротворенно: — К тому же такая практика развивает наблюдательность и насмотренность. Чем больше проявлений эмоций видишь ежедневно, тем легче на допросах определить, когда тебе врут. Он глотает кофе в очередной раз, и Тэхен не удерживает брезгливого: — Меня от одного запаха твоей бурды тянет блевать. — Как и всех остальных, — и снова этот тон: мне совершенно срать, что там у других. — Неужели тебя нет? — ему правда интересно. Ну хрень же последняя, зачем он давится ей постоянно? — Иногда прочно засевший в голове якорь становится гораздо сильнее отвращения, — философски изрекает Чонгук, и это впервые за последние минуты, когда реплика отдает ностальгией не приятной, а ровно наоборот. Тэхен внимательно изучает чужое лицо, и его снова накрывает дежавю — на парковке поздней ночью, когда радужки карие опустели моментом, он выглядел почти так же. Это стирает зависть бесследно, ведь вспоминается, что Чонгук для своих достаточно малых лет тоже успел перенести много страшных вещей. И далеко не факт, что практики с Инсоном хуже того, что пришлось прохавать нос к носу с Двойкой, пусть и гораздо меньше по времени. — Что будем делать с Двойкой? — спрашивает Тэхен, хоть к работе и совсем не хочется возвращаться. — Гуманно или эффективно? — Чонгук оживляется, усаживается ровнее, тушит окурок в пепельнице, складывает руки на столе и пялится со всем возможным энтузиазмом. Ну точно чокнулся на преступнике. — Разница? — Гуманно изучить материалы по новому кругу и отыскать то, что я мог упустить. — Заодно надо бы проверить, не было ли разбитых подобным образом черепов в последние лет десять-пятнадцать, — задумчиво говорит Тэхен, вспомнив о неясном дежавю, которое настигло его в квартире; Чонгук на это заявление щелкает пальцами, ведя в его сторону указательным в знак одобрения. — Ну а эффективно? — Эффективно — ждать еще одного мертвеца, — цинично произносит тот не самую приятную истину, с которой, увы, приходится смириться, когда работаешь в подобном их отделу. — Каждый новый труп дает чуть больше информации об убийце, — так же цинично продолжает за него Тэхен, а потом в качестве предложения компромиссного формулирует подходящий вопрос: — Одно другому не мешает? — Одно другому не мешает, — кивает Чонгук и отворачивается, делая большой глоток кофе и вновь изучая окружающих, возможно, опять в поисках масок и трещин. А Тэхен ловит себя на мысли о том, что, вопреки всем надуманным ожиданиям, сегодня работать с этим человеком оказалось поразительно просто. Чонгук еще ни разу не предъявил ему за то, что рассуждает слишком рационально и не имитирует сочувствие, которому места в их работе просто нет — никакого ресурса не хватит на эмпатию к каждому трупу, любой детектив за годы службы успевает узреть далеко не один десяток погибших. Обсуждая нюансы дела с Чонгуком, Тэхен впервые на своей памяти не считает себя худшим ублюдком в комнате. И, по всем правилам, это не должно чувствоваться как комфорт. Но ощущается именно так.