Пароксизм ненависти

Тэхен пьян. Он понимает это прекрасно, когда щурится от прожигающего радужку ярко-алого прожектора и глотает убогий виски. Он ставит бокал на стол со стуком и озирается, стараясь поплывшим взглядом обнаружить в толпе Миджу, которая целую вечность назад свалила к бару, решив не дожидаться снующих туда-сюда в мыле официантов. Ему, конечно же, не удается, потому что в «Адской гончей» народу сегодня просто завались. Тут не то что яблоку негде упасть, тут и мелкая крупа едва просочится между сливающимися в адском танце — идеально названию подходит — телами совсем юной молодежи. Серьезно, навскидку средний возраст знатно налакавшихся посетителей заведения — лет двадцать. Тэхен не уверен, что хотя бы половина изо всех — совершеннолетние. И, наверное, он не обратил бы внимания на сей печальный факт и не стал бы негодовать по поводу и без, не будь в его крови алкоголя больше, чем за весь прошедший год вместе взятый. Но он отвлекается всеми возможными способами: пьет, озирается, негодует. В выходной в обществе женщины, с которой чаще всего, пересекаясь лично, он накидывается до состояния «в моей голове почти тихо», не то чтобы огромный выбор других занятий. Тэхена устраивает. Он осматривается уже без привязки к поиску женщины, изучая антураж клуба Хосока внимательнее. Следует признать, заведение оказалось более стильным, чем Тэхен ожидал изначально, опираясь на опыт впечатлений от подобных мест — все же расположение в самом убогом квартале города да ориентир на молодое поколение накладывают определенные стереотипы. Но те проявили себя только в «детских» ценах и соответствующем уровне услуг — тут не облизывают клиента с ног до головы, а кормят и поят тем, что доступно среднестатистическому карману непоступивших в престижные университеты и вынужденных выживать на рабочих профессиях. Однако в остальном придирчивому Тэхену зацепиться особо не за что: интерьер не такой уж вульгарный, если забить на любовь хозяина к красному освещению; расположение сцены, бара, танцпола и столиков для более спокойного отдыха очень гармонично — зоны не схлестываются друг с другом. Он уверен, что, не попади они с Миджу случайно на андеграундную тусовку, громкие биты вообще не причиняли бы в их углу никакого дискомфорта. Если бы, например, сегодня проводился вечер стриптиза или что-то подобное, что популярно в злачных местах вроде клуба «Адская гончая», они ощущали бы себя изолированными от похотливой толпы. Чистота и вкус в выборе мебели тоже подкупают: не создается впечатления, что основной контингент — отбросы общества. Единственное, что смущает, — то, как свободно между посетителями снуют дилеры, толкающие молодежи какую-то легкую и не самую чистую наркоту. Тэхен не искал их целенаправленно, но все же опыт на то и опыт, чтобы работать бессознательно — совершенно случайно он заметил, как скрученные банкноты крупного номинала украдкой обменивались на таблетки в маленьких прозрачных пакетиках. А после, посетив туалет, он уверился в подозрениях — налет белой пыли на черной глянцевой сантехнике лучше любых улик. Интересно, тут тоже Чонгук грязь прикрывает? Тэхен тихо хмыкает и осушает бокал жадным глотком. Вряд ли. Почему-то нет сомнений, что старший инспектор Чон разграничивает между собой добровольную проституцию, не несущую в себе особого физического вреда для девочек, и наркоманию, чей итог, если не взяться вовремя за ум, всегда одинаковый. И дело не в морали, Ким все еще не считает напарника откровенно хорошим человеком. Но предполагает, что Чонгук не захотел бы марать о подобное руки. Тэхен вновь хватает стакан и, обнаружив, что в нем пусто, голову опускает, рассматривает разводы на темном деревянном столе. Он выдыхает сквозь зубы, мысленно прося Миджу поторопиться. Ведь стоит шуму опьянения немного стихнуть в ушах, и до слуха добирается хруст поломанных костей. Он избегает лютой пытки в течение последних суток любыми возможными способами. Убравшись из дома отца — Тэхен теперь и мысленно не готов признавать особняк общим — и оказавшись в квартире, раскинувшейся на весь последний этаж высотки в самом центре Пусана, он тут же нашел в закромах первую попавшуюся алкогольную дрянь и, пристально осматривая чисто убранное помещение, жадно приложился к горлышку. Скатился вниз по лестнице благоразумия, прекрасно осознавая, что глушить панику градусом — плохой выход. Он успел опустошить половину бутылки, пока обходил оформленные лучшими дизайнерами комнаты, которых в его квартире для единственного человека не просто много — там легко смогла бы комфортно жить целая семья и при желании не пересекаться чаще раза в день за завтраком. Тэхен всегда любил свое — личное, отведенное только ему — пристанище, однако вчера и оно давило на плечи мертвой тишиной, оглушало притаившимися по углам монстрами, что упорно нашептывали, подвывая хмелю в мыслях, о поганом ледяном одиночестве. Честное слово, он в те минуты обрадовался бы даже пыли, которой клочки маленькие должны бы накопиться за почти полгода редкого присутствия, но нанятая клининговая компания работает так усердно, что и при желании не прикопаться. Тэхен не помнит, как отрубился в кресле у панорамного окна, где долго сидел, следя за огнями оживленного даже ночью города. Его просто свалили усталость после тяжелой недели, эмоциональная встряска, соразмерно которой он ничего не испытывал очень давно, и алкогольный передоз вкупе со всем этим. А затем на огонек наведался долгий — бесконечный, как показалось, — кошмар, чей финал вышел намного паршивее случившегося в реальности. Утренний кофе стал вот вообще не подходящим средством прийти в себя после резкого пробуждения в холодном поту и застывшего перед глазами мертвого лица Квана. Его до такой степени пробрал жестокий перфоманс в исполнении Инсона, что страшно становится. Еще никогда общество отца и его скверные поступки не сказывались настолько ярко — так, что мысль заявить в подходящие органы и выдать то, за что папаше присудят пожизненных эдак семь-восемь, не чувствуется Тэхеном инородной. Стоит ли говорить, что Миджу была в шоке, когда он к ней заявился, едва стрелка часов добралась до восьми утра — не предупредив, что находится в родном для обоих городе, он чуть не вынес дверь и с порога ослепил лихорадочным блеском зрачков. Женщина тут же запретила ему и на шаг приближаться к бару на своей кухне, где можно разгуляться похлеще, чем в лучших заведениях города. Она силком влила в него пару кружек кофе, быстро поняв, что Тэхену до адекватного состояния чуть дальше, чем безмозглым муравьям до технического прорыва и какой-нибудь Альфа Центавры. Еще и маску на него уходовую нацепила с абсолютно идиотским названием «Пять минут до совершенства» и таким же дебильным принтом — балетом диснеевских принцесс. Передышку от опеки, правда, Миджу дала на пару секунд перед этим, с ухмылкой заявив, что с «похмельным пугалом» никуда не поедет, с чем пришлось смириться, потому что его «подруга» та еще упрямая сволочь, слово всегда держит. Тэхен уже говорил, как «обожает» эту женщину? В глубине души он благодарен за те двадцать минут, что пролежал прямо на полу, пялясь в потолок, выслушивая стенания Миджу и морщась от липкой ткани на лице. Пустая болтовня тоже неплохо хруст поломанных костей заглушает, оказывается. Но вслух он ей, конечно, в этом не признается — слишком не в их стиле. Миджу подумает, что он окончательно свихнулся или снова к наркоте вернулся, а коротать остаток выходных где-нибудь в частной клинике под отрезвляющей капельницей, куда она его точно затащит, на слово не поверив, совсем не хочется. В таких заведениях всегда тихо точь-в-точь, как на кладбище, и вой отчаявшегося внутреннего голоса эхом от стен отскакивает. — Простите, мальчики, — улавливает Тэхен мягкий перелив тона Миджу, что лишь чудом удается различить в гуле толпы и под гнетом громкой тяжелой музыки, и, тут же взметнув голову, находит взглядом тонкий силуэт подруги, отбивающейся словесно от двух молодых парней, улыбками сальными скалящихся. — Мой муж групповушку не оценит. Ровно с последней репликой она-таки достигает занимаемого ими столика, и Тэхен холодно смотрит на смельчаков, решивших докопаться до с виду безобидной посетительницы. Парни, видно еще не успевшие набраться до желания рукоприкладства ради пары симпатичных женских ног, сразу же отваливают. Между прочим, правильно делают. Тэхен ввязываться в потасовку не стал бы, следующим методом использовав вербальное убеждение, но, вполне возможно, стала бы Миджу. Она вот много просящих фраз использовать не любит — ее конек прячется в сжатом правом кулаке. Женщина очень хрупкая, костлявая, чрезвычайно высокая, буквально натуральное олицетворение оскорбления «вешалка», но все равно втащить может неслабо, особенно если ее выбесить до состояния «злая, как стая гиен». Тэхен по себе знает, как-то она нос ему разбивала. За двадцать лет знакомства — трижды. Радует, что все разы пришлись на школьные годы, потому что дурости в ее голове, кажется, с тех пор значительно прибавилось. Ему не очень хочется проверять на собственной шкуре, как Миджу апгрейднула удар правой, ведь он так и не апгрейднул то, из-за чего никогда не мог ей достойно ответить — он не поднимет руку на женщину. Ну если только та на него что-то весомее совсем уж не хрупких кулачков направит — лезвие там или пистолет. И то не факт, ибо сталкиваться с таким и анализировать свою реакцию ему пока не приходилось. — Ты как тот самый василиск, — с улыбкой, обнажающей отбеленные зубы, сомнительно хвалит каменную мину Тэхена Миджу, опускаясь на удобный диванчик напротив него. — Смотри, что достала. Она довольно демонстрирует ему бутылку более-менее нормального виски, что очень удивительно, потому что, когда они только пришли, изучили барную карту до каждой буквы, но не обнаружили там чего-то хоть сколько-нибудь привычного. Поэтому до сей секунды радовали себя лишь бокалами местного пойла на пробу — то оказалось паршивым, естественно. Впрочем, Тэхен не ожидал многого — знал, куда шел. — Расценки этой суки просто дикие, — шипит Миджу гадюкой. Она двигает бутылку к Тэхену, перед собой ставит какой-то сладкий коктейль, переливающийся всеми цветами радуги, и смотрит в сторону сцены, где чуть ниже — за мраморной барной стойкой за главную совсем молодая девчонка. По виду ей лет восемнадцать, она кажется совсем бесполезной, ведь с клиентами практически не общается, однако крупные парни, выглядящие на ее фоне гораздо презентабельнее, дергаются каждый раз, когда она прикрикивает, что сдает иерархию с потрохами. — Сколько отдала? — спрашивает Тэхен, беря бутылку. Он придирчиво изучает светящиеся золотыми печатями надписи и брови вскидывает — пойло явно вытащено из-под полы, потому что на пару порядков лучше всего, что в барной карте перечислено. — Три сотни кусков, — бурчит Миджу, озвучивая и правда конскую цену, превышающую магазинную минимум раза в два. — Но это того стоит, если ты перестанешь быть таким кислым. Обхватив губами закрученную спиралью трубочку, она втягивает щеки. Морщится, фырчит, головой мотая, отчего ее короткие волосы, едва до скул достающие, треплются вместе с длинными цепочными сережками, на концах которых мотаются декоративные лезвия. Увидь кто из привычного для них общества прикид Миджу и ее неподобающее поведение, недостойное дочери известного и в узких, и в широких кругах бизнесмена, презрительно губы поджали бы. Впрочем, для женщины такое отношение не стало бы новостью, она вписывается в высший свет примерно как Тэхен, только если тот стремится среди снобов с набитыми карманами отмалчиваться и окидывает всех арктическим холодом во взгляде, то эта, напротив, топит всех в саркастичной жизнерадостности и демонстративном вызове, идущем вразрез с каноничным поведением элиты. Кого-то Миджу остро напоминает. Тэхен делает вид, что возникшую мысль не заметил — он все еще потрясно справляется с отрицанием странного, тем более когда немного пьян. Еще лучше — когда пьян много. — Я кислый, потому что не горю желанием отбивать тебя от местного контингента, — парирует Тэхен, отвинчивая крышку. — Сегодня не Хэллоуин, могла бы одеться и поприличнее. Представляла, куда идем. Наполняя бокал на два пальца, он подбородком в сторону танцпола ведет, где скрылись первые, кто до Миджу сегодня докопался, и, учитывая ее внешний вид, они явно не станут последними. Пусть ноги свои длинные она упаковала в широкие дизайнерские брюки, все же тонкий узкий топ, прячущий лишь непропорционально большую для тонкого стана грудь, и броский макияж, подчеркивающий огромные глаза и непривычные для кореянки острые черты — не лучшее решение, когда собираешься в место, где тусуется не обремененная социальной ответственностью маргинальная молодежь. А Миджу точно успела ознакомиться с атмосферой. Тэхен видел, как она интернет шерстила, фотографии изучая названного им клуба, пока сам валялся на полу и делал вид, что ледяная маска на опухшем с похмелья лице не ощущается так, что хочется скулить от облегчения. — Сама отобьюсь, — беззаботно отмахивается женщина. — И тебе тоже врежу, Тэ. Хватит грубить, я поняла, что ты сегодня дерьмо-собеседник, но границы тоже знай. Тэхен глаза закатывает, замечая, как та изящными длинными пальцами — по-настоящему паучьими, легкими симптомами арахнодактилии она даже ему фору даст — проводит по каллиграфичной татуировке под болезненно выпирающей ключицей, где выбито попсовое «Лови момент» на английском. Но все же он слабо улыбается и выдыхает смиренное «Прости», ведь Миджу вообще никак не виновата в том, что ему необходимо хоть куда-то расплескивать поганое настроение. Иначе еще пара бокалов и он с удовольствием не просто согласится подругу у кого-нибудь отбить, но и предварительно сам ее сдаст первому попавшемуся, чтобы повод создать. — Не хочешь рассказать, что случилось? — сменив тон на серьезный, интересуется Миджу, опершись на локти и перегнувшись к Тэхену ближе через стол, чтобы появилась возможность говорить тише — басы вокруг все еще долбят на максимум. Вопрос в ступор вгоняет, ведь подобные она не задавала ему года уже эдак два, нарвавшись в последний раз на крайне неприятную тираду о том, что вечно сует острый длинноватый нос туда, где ей никто не рад. Видимо, Тэхен сегодня выглядит слишком уж помято, раз она решила печальный опыт проигнорировать. — Ничего, — выходит робко, полувопросительно, и он старается стереть впечатление, прикладываясь к стакану — по-настоящему уверенно. Лишь на секунду мелькает желание болтнуть лишнего. То быстро испаряется, стоит представить могилку, в которую Миджу с радостью прикопает Инсон — возможно, вполне себе собственноручно, — если Тэхен все же удосужится не по делу открыть рот. Она — единственная, на чьих похоронах он оказаться не хочет чертовски. — Не пизди, — парирует Миджу грубовато. Остро хочется поморщиться, ведь нецензурщина ее щедро намазанным розовым блеском губам вообще не идет. Но плевать женщина хотела на то, насколько она вписывается в созданный собой же образ. Она щурится; густые ресницы, покрытые толстым слоем черной туши, отбрасывают длинные тени под нижними веками. — Ты не просто пьешь, ты напиваешься, — Миджу кивком указывает на бокал, который Тэхен глотком опустошил наполовину. — В последний раз ты пил не ради удовольствия, а чтобы надраться, лет пятнадцать назад, когда тебя ломало. За старое взялся? Тэхен головой качает, в этот раз не брыкаясь на чужую заботу, пусть и высказанную в жесткой форме — не только потому, что становится тише, но и потому, что под капельницу все еще не рвется, а с Миджу станется его туда затащить, если подозрения подтвердятся. Ее нельзя винить. Они знакомы очень давно, да и травку когда-то покуривали вместе, так что она прекрасно представляет некоторые черные пятна его биографии, даже если он прямо никогда не говорил. Миджу оказалась гораздо умнее и в шестнадцать закончила со всем, чем и увлечься-то особо не успела, в то время как он сам в том возрасте, напротив, перешел от легких увеселительных растений к веществам похуже. А после того, как решил завязать, уже пусть и не сидя, но стабильно практикуя тяжелые вещи, он и правда чрезмерно увлекся алкоголем — любыми методами ловил сподручный кайф, заменяя то, по чему «страдало» тело. С силой воли он тогда, к сожалению, общался на твердое «вы», сближаясь крайне неторопливо. Но — а это уже к счастью — те времена давно прошли. И пусть Тэхен задумывается о том, что тишина — тесная спутница наркотиков, идущая с ними рука об руку и чуть ли не в десна долбящаяся, он никогда себя больше в этот ад не затащит. Сейчас у него гораздо меньше причин прятаться в искрящем всеми цветами радуги приходе, чем много лет назад. Да и мозгов побольше. Вроде. — Просто сложная неделя, — Тэхен жмет плечами, озвучивая полуправду. Неделя, как же. Двадцать лет. Миджу недоверчиво губы пухлые поджимает, и Тэхен, тяжело вздохнув, вытягивает руки по столу. Под пристальным, колющим кожу наблюдением он поднимает закатанные до середины предплечий рукава белой рубашки выше — до самых локтей — и показывает чистейшие вены, даже не думающие прятаться, до отказа накаченные горячей, пропитанной алкоголем кровью. Женщина удовлетворенно хмыкает, позволяя вернуть ткань на место. — Ебать, — тянет Миджу совсем уж грубо. Она медленно оборачивается к сцене, широко веки распахнув. — Вот это голосяра. И только тогда слух улавливает творящееся в клубе. Тэхен никогда тяжелой музыкой не интересовался, поэтому и не вникал особо в происходящее сегодня тематическое мракобесие, но сейчас он концентрируется и различает: рифы гитар, удары барабанщика по бочке и голосяра. Который действительно что надо. Мягко сказано. Когда он прослеживает взгляд подруги, его брови к переносице съезжаются, потому что образ молодого тощего мальчишки никак не вяжется с басом, подходящим больше мужику лет под сорок, скуривающему в день пачек по пять крепких сигарет. Парень немного за двадцать, перебирающий струны бас-гитары, в настолько драных джинсах, что тощие ноги сквозь дыры проглядывают почти полностью; на нем куча татуировок — руки, шея, бедра, насколько улавливает взор; глаза подведены черным так густо, что это даже с их столика видно; белые волосы зачесаны каким-то взрывом на фабрике стиля. И все равно, несмотря на агрессивный образ, парень слишком мил для бегущего мурашками по коже низкого и хриплого тембра, что выдает в микрофон что-то о вере в собственные силы и ограниченности общества. — Кажется, я трусы потеряла, — бормочет Миджу. Тэхен улавливает ее восхищенные причитания лишь на периферии, зависнув на белых волосах музыканта. Голос впечатляет и его, но гораздо больше внимания привлекает именно неестественно чистый цвет — его сразу же закидывает в мысли о расследовании. Даже барахтаясь в неге опьянения, Тэхен никогда до конца не забывает о важном. Вот и сейчас его отвлекают думы о том, что выдающаяся внешность Двойки никак не облегчает задачу, пока нет ни единого подозреваемого. Мода айдолов на радужные вспышки, стекающие яркими красками по прядям, привела их страну к всеобщему косметическому буму. Еще буквально лет десять назад можно было бросить ориентировку на Киена и найти его за пару недель, сейчас же блондинов, как и тех, кто, не снимая, линзы носят светлые, каждый двадцатый молодой кореец. Тем более в столице, где отход от консервативных рамок старшего поколения заметен отчетливо. В мутных размышлениях Тэхен не улавливает ни того, как музыканты отыгрывают несколько песен, ни продолжающую что-то говорить Миджу, ни тем более речи основного вокалиста группы на сцене, который легко общается с аудиторией. Ким отмечает только то, что голос лидера коллектива на порядок проще его «коллеги по цеху». А вот то, что следом звучит говор уже того самого «коллеги», вынуждает вернуться в реальность: — Только попробуй сделать то, что я думаю, — басит блондин в микрофон, указывая ладонью с зажатым между пальцами медиатором в сторону барной стойки, где, в отличие от других зон клуба, освещение лишь немногим тусклее, чем на сцене. Взгляд мечется в предложенным направлении инстинктивно, но, стоит скользнуть по фигурам у бара, замирает, становясь осознанным — там много людей, но выделить того, на кого басист под смех притихшей публики обратил всеобщее внимание, удается сразу же. И пусть Тэхен пришел в клуб именно ради этого момента — за алкогольным кумаром он успел об этом подзабыть, но сейчас вспоминает предельно четко, — все равно секунда, когда он видит Чонгука, обрушивается на плечи тяжелой неожиданностью. Причин для этого много, одной из которых становится то, что Тэхен уже не в кондиции, чтобы воплощать в жизнь придуманный план. Следующей — то, как поганое настроение будто бы немного развеивается, падая ниц перед растущим предвкушением. Не самой последней выступает и то, что обычно одетый в пятьдесят оттенков черного Чонгук сегодня на себя не похож — светлые джинсы и свободная белая рубашка делают его не таким приземленным, скорее совершенно незнакомым. Очень хочется глаза потереть, дабы от иллюзии избавиться. А вот то, как феерично к мужчине привлекли внимание; его широкая улыбка, пока смотрит на говорящего басиста через экран мобильника, очевидно снимая происходящее на сцене на видео; перегнувшаяся к нему через барную стойку и хихикающая на ухо девчонка, которую Миджу совсем недавно нарекла «сукой», — все это ощущается, напротив, естественным порядком вещей. Чонгук и толпа вокруг него, где каждый его если не знает лично, то хотя бы замечает — совсем не удивительно. Даже если это толпа в клубе его бывшего. Тэхен не слышит, что выкрикивает Чонгук — чужой голос бесследно растворяется в гуле толпы. Он не следит за дальнейшим разговором, над которым смеются заинтересованная толпа и «хозяйка» бара, ухватившая Чона за татуированное предплечье. Игнорирует и какую-то перепалку на сцене между музыкантами, что явно попытка развлечь аудиторию и запомниться. Он улавливает ясно только: — Стой где стоишь, еще две песни, и я тебя прикончу, — тесно прижавшись губами к микрофону, кровожадно обещает тощий басист, не отрывая взгляда от Чонгука. Хриплый тон и то, как парень растягивает гласные, звучат обещанием более приятных вещей — межстрочной клятвой удовольствия. Тэхен щурится. Пальцы плотнее сжимают бокал, глотку снова обжигает крепким алкоголем, а в голове маячат те мысли, которые он хочет не замечать. Но что бы он там ни хотел, уверенность в близком знакомстве этих двоих растекается по венам не самым приятным огнем, разгорающимся, стоит вспомнить чужое «Акустика» в перечне плотских интересов. Музыка вновь бьет агрессивными нотами по вибрирующему воздуху, а Тэхен ни на секунду не отвлекается от созерцания Чонгука, который, спрятав телефон и забив на сцену, переговаривается с девчонкой-барменом, мило ей улыбаясь. Та все еще касается его татуированной кожи, ласково поглаживая по границе закатанного до локтя рукава рубашки, и мужчина не делает ни единой попытки предотвратить вторжение в личное пространство. Он будто бы и не чувствует ничего, а рассказывает что-то, провоцируя девчонку на смешки, и периодически глотает прямо из бутылки, игнорируя стоящий рядом на стойке бокал. Чонгук пьян. Это Тэхен понимает так же отчетливо, как и то, что пусть сейчас они оба так себе примеры самоконтроля, застать напарника в настолько уязвимом состоянии вряд ли удастся когда-либо еще. Все складывается так, как он рассчитывал, и лучших обстоятельств нарочно не придумаешь. Он перестает пить, решив, что ему нужно хоть немного прийти в себя, прежде чем пытаться выловить Чонгука один на один. Однако «благого» порыва хватает ровно до того момента, как группа на сцене сменяется, а спустя каких-то десять минут тощий блондин, собравший волосы в высокий хвост и успевший убрать гитару в повешенный за спину чехол, появляется рядом с барной стойкой. Парень моментально забирает себе все внимание Чона — абсолютно до каждой крохи. Девчонка-бармен возвращается к должностным обязанностям, лишь мимолетно обменявшись улыбками с басистом, представленным ей Чонгуком. Тэхен обновляет виски в бокале, продолжая наблюдать за тем, как парень сначала вроде как что-то предъявляет Чону, потом смотрит в экран его телефона и пальцем проводит снизу вверх, листая. Затем блондин все же смеется, головой покачивая, снимает гитару, ставит ее рядом, опирая на высокий стул, прижимается спиной к барной стойке, а плечом — к Чонгуку. И начинает беззаботно и жизнерадостно что-то вещать, активно жестикулируя двумя руками. Вместе они смотрятся гармонично. Как два пазла, выпавшие из общей коробки: одного роста, татуированные, близкие к неформальному стилю — пусть Чонгук сегодня и одет в «человеческое», обычно на нем шмотки, схожие с тем, что сейчас на парне. Они кажутся ровесниками, но Тэхен не сомневается, что разница между ними огромная, хоть и не может объяснить эту уверенность. Он тянет алкоголь мелкими глотками, стараясь не зацикливаться на мысли, что ощущает себя чертовым цепным псом, который едва-едва клацанье зубов сдерживает, когда кто-то тянет пальцы к его еще не обглоданной кости. Потому что, очевидно, Чонгук никакая не кость. А сам Тэхен вроде как никогда не собирался его глодать. Он всего лишь бесится из-за того, что его напарник распаляется своим обществом на огромную толпу людей. Иногда наслаждается неуместным в их отношениях флиртом. Совсем недавно трахнул парня, который ему очень напомнил напарника. А сейчас его волнами цунами окатывает зарождающаяся в груди темная ярость оттого, что Чон позволяет кому-то себя беспрепятственно трогать, не шарахаясь, будто его током высоковольтным херачит — так, как было с Тэхеном. Ничего необычного. Да ведь? Тэхен веки опускает на пару секунд и допивает остатки из бокала махом. Кажется, у него все же проблемы. Пора заканчивать с фальшивой доброжелательностью и тактичностью в сторону старшего инспектора, это заводит его вовсе не туда, куда нужно. Скорее тянет в топь, где Тэхену вязнуть вообще не улыбается. — Ого, — выдает все это время сохраняющая молчание Миджу, что вынуждает повернуться лицом к женщине, кажущейся сейчас охренеть какой удивленной. — Не думала, что ты умеешь так смотреть… — Как? — Тэхен силком заставляет себя не скоситься снова. — Обычно ты смотришь на всех как на пустое место, а на красивых мальчиков исключительно как на кусок мяса. Миджу отворачивается, вынуждая и Тэхена опять уставиться на людей у барной стойки; те в этот момент хохочут вместе, будто не просто разговаривают, а на клоунском выступлении столик делят. Басист толкает смеющегося Чонгука плечом, тот чуть отшатывается, но сразу же выравнивается и, продолжая скалиться, выставляет левую ладонь. Ее крепко пожимают. Миджу поворачивается к Тэхену ровно в тот момент, когда он нос морщит, что сдает предмет его наблюдения с потрохами. Женщина выдыхает восторженно: — На них ты пялишься как на скрэббл. — Как я смотрю на скрэббл? — Тэхен языком цокает от упоминания любимой игры Миджу, в которую в школьные годы стабильно проигрывал, потому что она тот еще задрот на книги, ее словарный запас просто запредельный. — С благоговейным ужасом, конечно, — заключает та уверенно. Она выдерживает паузу, отпивая коктейль из бокала; Тэхен, затаив дыхание, следит, как втягиваются ее щеки на каждом глотке. Становится совсем уж жутко, когда она отодвигает стакан, оба локтя ставит на стол и, расплывшись в дьявольской улыбке, хлопает чернявыми ресницами так невинно, что сразу ясно: Сейчас рванет. — Когда-нибудь ты нарвешься на несовершеннолетнего и тебя посадят за растление, — говорит не в тему Миджу. — Почему тебя уже как пять лет цепляют исключительно малолетки? — Ему тридцать, — ляпает Тэхен и глаза закатывает, когда женщина хохотать начинает. Алкоголь — находка для шпиона. — Оу, — тянет Миджу воодушевленно. — Не думала, что ты вот так сразу признаешься. Она опять сканирует взглядом стоящих у бара людей. Кажется, одной репликой Тэхен испортил весь оставшийся вечер, потому что упрямства его «подруге» не занимать. Можно где-то достать штуковину людей в черном для стирания памяти? Он платит любые деньги. — Кому из них? — заинтересованно спрашивает женщина спустя минуту молчания, которая для нее явно проходит весело в издевательствах над ближним, а вот Тэхен с удовольствием предпочел бы напряженные для него шестьдесят секунд не проживать. — Отвали, Миджу, — он давит сталью в тоне, выдыхает каждое слово арктически холодным — настолько, что, проводя языком по нижней губе, удивляется отсутствию осевшего на слизистых инея. — Темненький, да? — вообще его стараний не замечая, очень быстро угадывает Миджу. Она вновь смотрит на Тэхена, и, когда он с непривычной для него неуверенностью едва заметно горбится, плечи приподнимая и шею втягивая, на лице женщины вновь танцует улыбка. Понимает, что в точку. — Так и знала, — она кивает пару раз, будто так слова весомее станут. — Я хотела поставить на блондинчика, голосяра у него трусысрывательный все же. Ему бы и я дала, — она подленько хихикает, зажмурившись. — Но темненький твой типаж. — У меня нет типажа, — в тоне Тэхена искреннее возмущение проскальзывает. Потому что какого черта вообще. У него отродясь предпочтений внешности не было. Ему просто нравятся красивые люди, но, если вспомнить всех, с кем его когда-то связывала кровать, общего точно ничего не обнаружится. Милые черты и хорошее тело — не типаж. Миджу продолжает улыбаться так, будто на полставки в аду подрабатывает. Она вальяжно тянет к себе бутылку и бокал Тэхена, плещет на стеклянное дно жидкости буквально на пару глотков и залпом опрокидывает. Условно спокойные минуты точно кончились. Миджу и крепкий алкоголь что бензин под адские котлы — врагу не пожелаешь. — Откуда его знаешь? — спрашивает она и, вновь стенки стакана виски обдав, передает тот уже Тэхену — как предлог продолжить разговор, хоть немного приоткрыв завесу честности. — Работаем вместе, — посчитав вопрос невинным, отвечает тот без экивоков. Обжигая горло градусом, он позволяет полностью оформиться мысли о том, что дело не в вопросе. Он просто чертовски устал разговаривать только с собой. Настолько, что в последнее время часто делает это вслух, слишком усердно кося под шизофреника. — Хочешь сказать, что вот он — полицейский? — не отвлекаясь взором от мимики Тэхена, Миджу кулак поднимает, большим пальцем в сторону стойки указывая. Когда в ответ ей молча кивают, она присвистывает. — Ничего себе, — бормочет тихо и, обхватив обручальное кольцо почившей десять лет назад матери, что на шее ее болтается, теребит то, по цепочке перекатывая. — Как давно он тебе нравится? — Он мне не нравится, — грубее отвечает Тэхен, веря, что озвучивает абсолютную истину. Он же с собой уже по этому поводу договорился. Лицо Миджу светлеет. Она выпрямляется, в спине прогибается, грудь искусственную на обзор всех желающих выставляя, и улыбка ее с дьявольской в такую невинную трансформируется, будто они только что не слюной в бокале Тэхена обменивались, а через таинство покаяния прошли. Женщина вперед наклоняется, манит его к себе пальцем, и, заподозрив неладное, он все равно отражает ее позу, практически сталкиваясь с ней нос к носу. — Дашь его телефончик? — заговорщицки спрашивает Миджу, бровь подкрашенную вскидывая; ее слова остро встают Тэхену поперек глотки. — Мне он симпатичен, ты не претендуешь, конфликта интересов нет… — она жмет плечами и смотрит так невинно-наивно, что аж глаза в неверии хочется потереть. — Хотя пойду так познакомлюсь, что это я? — щебечет и тут же подрывается, стол бедром задевая; бутылка и бокал опасно дребезжат стеклом о стекло. Прежде чем успевает подумать, Тэхен хватает женщину за запястье, сжимая, кажется, слишком сильно, потому что Миджу морщится. Она пялится на него сверху вниз осуждающе, пока он вообще ее лица не видит — фантазия перетягивает фокус на себя. Эти двое сойдутся идеально. Оба красивые до ужаса. Пусть и балаболы без понимания личных границ и нормального чувства юмора, однако в нужный момент становящиеся предельно серьезными. Адекватно разговаривающие словами через рот и точно умеющие сочувствовать ближнему, иногда сверх меры. Почти как те же куски пазла, про которые он чуть ранее размышлял. — Тэ, мне больно, — с нажимом говорит Миджу и руку на себя тянет. Только тогда он ее отпускает и головой мотает, отгоняя отголоски дум об обглоданных костях, отчего-то приводящих к желанию перетереть зубы в крошку. И не собственные, а Чонгука — кулаком. Наверное, потому, что Миджу все еще женщина и ее трогать — против одного из нерушимых принципов Тэхена. — Сядь, — цедит он, едва рот открывая, и глубоко вдыхает. — Я подозревала, конечно, что тебе никогда и никто по-настоящему не нравился, но… ты же как подросток взрываешься, — насторожившись чужой реакцией, Миджу усаживается и складывает перед собой руки на манер примерной ученицы. — Не буянь, я пошутила. Я не учла, что для тебя это все в новинку и ты не умеешь реагировать соразмерно ситуации, — бормочет виновато и губу закусывает, языком пластмассовый привкус блеска розоватого слизывая. — Обидно, знаешь. Я в тебя год была влюблена, вот так же себя вела, а ты ничего не заметил. Сейчас у тебя крыша подтекает, а мне даже издеваться не хочется — жалко. Тэхен глаза прикрывает и хмыкает тихо. Нашла что вспомнить. Пятнадцать лет прошло с тех пор, как она решила сделать его своей первой любовью, а он, тогда предпочитающий таскать в койку любого, кто под руку попадется, реально внимания не обратил — узнал гораздо позже, когда она сама ему рассказала. И хорошо, что ничего не заметил, ведь в том возрасте, когда творил совсем уж лютую херню, обязательно воспользовался бы ситуацией и поставил на своей кровати еще одну зарубку в лице Миджу. Только благодаря тому, что она пережила эти подростковые чувства, а он никогда не рассматривал ее в качестве постельного интереса, с самого дня знакомства немного опасаясь буйного характера, они все еще общаются. Пусть Тэхен и не может говорить о настоящей дружбе в их контексте, все же… Никого ближе у него нет. — Он не лучший для тебя вариант, — Тэхен и сам понимает, что озвучивает скверно тупое оправдание всплеску, который и себе объяснить до конца не может. — Да и ни для кого не лучший, — шлифует реплику еще и откровенной ложью. Слова Хосока о Чонгуке и то, на что оба идут ради защиты друг друга — если все предположения Тэхена верны, — лучшее доказательство. — Так ты обо мне заботишься… — вновь подначивает Миджу, но ее голос больше не звучит издевательски, она интонации смягчает, будто на одном из своих мастер-классов оказалась, где из зрителей сплошь дошкольники. — А на блондинчика смотришь волком, потому что за его комфорт тоже переживаешь? Тэхен делает озвученное — смотрит на блондинчика — из соображений эксперимента. Потому что вовсе и не волком. Он скользит взглядом по тонким рукам, которыми парень до сих пор машет — дирижер херов, — что-то рассказывая, пока Чонгук, судя по движениям, прячет сигарету за ухо. Тэхен прислушивается к себе и морщится от легких всполохов отвращения и сильных — раздражения, у чего причин ноль целых ноль десятых. Он этого тощего и патлатого знать не знает, видит впервые в жизни, повода для неприязни нет. Тэхен голову к плечу склоняет и щурится. Изучает парня внимательнее. Тот объективно красив. Если опираться на то, что трещит Миджу о типаже, то вообще не во вкусе Тэхена, но это не мешает делать выводы о чужой привлекательности. Как и навесить ярлык «уебок», когда басист склоняется к Чону, что-то, кажется, спрашивая, и их лица оказываются так близко друг к другу, что какой-нибудь журналист, запечатлевший момент с другого ракурса обзора, может разжиться громким заголовком, провоцирующим всех гомофобов среди читателей. Кивнув, Чонгук протягивает парню бутылку, на что тот головой мотает и, выудив что-то из кармана, на пальце крутит — Тэхен делает вывод, что это ключи, хоть с его расстояния тех и не видно. Он следит за тем, как Чон какое-то время молчит, раздумывает, кажется, а потом, в улыбке расплываясь, опять кивает — на порядок энергичнее. Сжав ладони в кулаки и отставив большие пальцы, обеими за спину себе указывает. Блондин на это тычет ему в лицо часами на запястье, гитару хватает и собирается уже отойти, но Чонгук его останавливает. Он вручает парню бутылку и свою куртку, машет ладонью в направление выхода, на ухо что-то бросает и, отвернувшись, уходит в другую сторону — к коридору, где туалеты располагаются. И вроде Тэхен немое кино посмотрел, а диалог все равно вполне очевиден. Вновь проскальзывают мысли о зубах и обглоданных костях. Сколько можно, в самом деле? Тэхен уползает из странных размышлений, бросая себе удочкой дилемму: воплощать в реальность план или отложить до момента трезвого просветления? Судя по всему, времени на решение у него критически мало. Но определиться ему не позволяют: — Иногда с тобой так сложно… — бормочет Миджу задумчиво. — М? — издает он условно вопросительный звук, так резко переводя на нее тяжелый взгляд, что женщина чуть назад отклоняется, как если бы реально его вес почувствовала. — Ты закрытый. Из тебя ничего невозможно вытянуть, — не удивляет Миджу, обиженно губы дуя. — Тоже мне, главная новость десятилетия, — фыркает Тэхен. Они всегда такими были: Миджу что-то балаболит круглосуточно, он рядом слушает и отмалчивается, крайне редко разоряясь на реплики длиннее одного предложения. Обычно его рот долго держался открытым, только если выпадала возможность грубо посоревноваться в лексическом запасе с какими-нибудь ублюдками — отличный способ прокачать навыки вербальной агрессии. Даже в школе, где Тэхен еще старался поддерживать общение с большим количеством людей, чем сейчас, не он становился главным инициатором бесед, ибо ну… не его это — попусту слова расходовать. Пятнадцать лет назад по существу он мало что мог сказать, что потом не привело бы к могилкам, а сейчас… просто привык. Так сильно привык, что порой кажется — общаться нормально он и вовсе разучился. Поднимаясь из-за стола, Тэхен убеждает себя, что просто не хочет упускать подходящий шанс, а вовсе не сбегает от Миджу и ее неудобных вопросов. Или, что еще хуже, стремится хотя бы парой слов перекинуться с тем человеком, который вот-вот собирается скрыться из поля зрения. С тем человеком, который, когда Тэхен пробирается через толпу и оказывается в мужском туалете, плещет на лицо водой — ледяной, судя по положению крана. Перегрелся, блядь, пока дирижер перед ним партию Грига разыгрывал. Чонгук выпрямляется ровно в тот момент, когда Тэхен подходит к мраморной столешнице, в которую несколько черных раковин впечатано. Ким опирается бедром рядом с Чоном, морщится от тусклости освещения — тоже, блин, красного — и, руки на груди скрестив, смотрит на напарника сквозь отражение. Ему тут же отвечает прямой темный взгляд — поплывший немного, но не кажущийся критически неадекватным; где-то на фоне кто-то менее стойкий бормочет в дальней кабинке, что отлично слышно, ведь музыка в помещение практически не добирается. Чонгук и на толику не удивляется. В смысле вообще. Будто появление Тэхена рядом с ним — самое предсказуемое явление в мире. Но Чон вряд ли мог увидеть его, находясь у барной стойки, потому что столики располагаются в темной зоне. Вывод напрашивается сам — его заметили, возможно, в тот же момент, как они с Миджу порог переступили. Плохо. — Привет. Следишь за мной? — интересуется Чонгук равнодушно, разрывая контакт глаза в глаза. Он вбок смотрит и срывает бумажное полотенце. Промакивает влажное лицо под мерный звук сенсорного диспенсера, сжимает кулак и бросает измятый комок в стоящую рядом урну. — У меня тот же вопрос, — отвечает Тэхен, уверенный, что сегодня тоже был объектом наблюдения, просто неизвестно, в какой момент. — О как, — зачесывая назад пальцами намокшие темные пряди, выпавшие из пучка, «изумляется» Чонгук; на его ладонях снова перчатки, что Ким еще в баре заприметил. — «Адская гончая» — клуб моего близкого человека… — Твоего бывшего, — перебивают его. — И? Одно другому не мешает, — жмет плечами Чонгук. На его губах ухмылка мимолетная мелькает — насквозь пропитанная провокацией. — Забавно, что ты это знаешь. Хосок принадлежность клуба не афиширует. Он разворачивается спиной к раковинам, усаживается на столешницу и начинает беззаботно ногами мотать — туда-сюда, сюда-туда. Медленно, лениво, так расслабленно, что Тэхен ладони в кулаки сжимает остервенело — сбить вальяжную спесь хочется неимоверно. Сама невинность, блядь. — Сегодня, если ты заметил, вечер андеграундного музла. Моя идея. Я люблю такую музыку, знаю почти всех выступающих музыкантов, весь вечер проводится только потому, что я это предложил. Я пришел насладиться моментом. Более того, я бываю здесь минимум дважды в неделю, — Чонгук вновь взглядом с собеседником схлестываясь — уже не через зеркало, а прямо и пристально. Рассматривает немного сверху вниз, между ними максимум с десяток сантиметров, и Тэхен ощущает жар чужого дыхания, когда он припечатывает: — Это моя стихия, Ким. Обращение по фамилии режет по ушам — Чонгук редко опускается до подобного и обычно использует в связке со званием, чтобы подначить. Но вот так — развеивая лексикой любую напускную доброжелательность — еще никогда. Чужой настрой напрягает. Тэхен уже рот открывает, чтобы ответить, но слышит звук слива и, не произнеся и слова, замолкает. Они сохраняют зрительный контакт, пока пьяный в стельку парень выходит из дальней кабинки. Тот, завидев двух мужчин, бормочет что-то неразборчивое — будто рот набит до отказа, — пошатываясь, подходит к раковинам и открывает кран, находящийся ближе к двери. Он дергает, струя получается слишком сильной, и Тэхен ощущает удары капель о ткань на спине. Он морщится, но продолжает молчать и изучать мимику Чонгука — главный сейчас приоритет. А тот лишь понимающе ухмыляется, на секунду ему за плечо посмотрев. Они оба сохраняют тишину, нарушаемую только присутствием лишнего, но, когда парень с хлопком двери удаляется, вместе с ним испаряется и молчание. — А вот что ты тут забыл, мистер «Меня тошнит от твоего убогого кофе»? — говорит Чонгук, и в том, как он выделяет интонациями последнее слово, слышится жирный намек. — Тебе больше подходят джаз и какой-нибудь вылизанный притон для высшего общества с красными дорожками, элитным эскортом и бокалом виски стоимостью с мою месячную зарплату, — одухотворенно с улыбкой произносит, рукой левой взмахивает. — Можешь опять упрекнуть меня стереотипным мышлением, конечно, но мы оба знаем, что ты не вписываешься как минимум потому, что наливают тут отвратительное дерьмо. Так зачем ты здесь? Чонгук прав — не сложись обстоятельства, Тэхен в жизни бы не пересек порог «Адской гончей», а если бы это случайно все же произошло, он тут же бы свалил, едва бы взгляд коснулся меню. Отдыхать нужно так, чтобы закрывать хотя бы часть потребностей. Здесь он исключительно напрягается. — Хотя стой. Не отвечай, — Чонгук руку поднимает, обрывая любые возможные реплики. Тэхен, который пока и так не нашелся со словами, бровь вскидывает в немом вопросе, и его интерес сразу же удовлетворяют: — Какую бы цель ты ни преследовал, притаскивая задницу туда, куда ты совершенно не вписываешься, сегодня мне похуй, — отмахивается Чонгук и спрыгивает со столешницы. Поправляет ворот рубашки, волосы ерошит и улыбается во все зубы, но это ни разу не похоже на искренность. Да и на то, как он улыбается Киму обычно, — тоже. Сплошь пластмасса в эмоции чувствуется. — Донесешь свои соображения в понедельник. Он успевает сделать пару шагов в сторону двери, прежде чем его тормозят тихие слова: — Действительно рискнешь? — Тэхен не продолжает логичным «провоцировать, когда не ты в выигрышной позиции». В уточнениях нет никакой необходимости — брошенные реплики уже указывают, что оба прекрасно понимают поднятую тему. Даже если сам диалог о преступнике вслух не ведется, он вовсю идет между строк. — Да господи, блядь, — стонет Чонгук, задрав голову к потолку. Он глаза прикрывает, брови к переносице опускает, и в этом столько чрезмерной усталости, что кажется странным — будто лицо нацепили карикатурное на совсем не соответствующее тело. — Какого черта вам всем от меня сегодня что-то надо? Тэхен опешивает. Серьезно так опешивает, впервые за время их знакомства получая в свою сторону настолько негативную реакцию, не приправленную игривым флиртом ниже пояса или хотя бы снисходительной иронией. Еще больше в ступор впадает, когда Чонгук опять поворачивается, удостаивая его таким взглядом, от которого передергивает, — он смотрит утомленно, однако за изможденностью тлеют угли негодования. Грозятся вот-вот вспыхнуть адским пламенем. Тэхен никогда не любил игры с огнем, но в сию секунду обе руки сунул бы в пламя. — Я буду обсуждать что-то важное с тобой только в рабочее время, а сейчас, если мне память не изменяет… — Чонгук смотрит на свое запястье, будто там часы болтаются, но то девственно чисто; он вообще цацки лишние мало признает, разве что пирсинг, в кожу впечатанный, да перчатки никогда не снимает, но это так себе аксессуары. — Сейчас вечер субботы, у меня выходной, тебя такого тоже никто не лишал. Я планирую напиться в обществе того, кто хочет трахнуть меня, а не мой мозг. Так что, если у тебя в кармане нет бутылки вискаря, а ты не горишь желанием мне отсосать… — он дергает уголками губ и заканчивает без особого энтузиазма в интонировании, опять направляясь к выходу: — отвали. — Не видел в твоем деле пометки о растлении малолетних, — говорит ему в спину Тэхен стащенную у Миджу формулировку, стараясь загасить воображение. Но то, сука талантливая, подпитываясь алкогольными парами, дорисовывает извращенные картинки с теми лицами, что у бара сегодня улыбались друг другу, потрясающе проводя время. Челюсть ныть начинает от тесно сжатых зубов, а мысленные мантры буквально зацикливаются на мольбах к фантазии заткнуться. — Я, говоришь, за тобой слежу? — выдает Чонгук со смешком. — Ты меня, конечно, извини, Тэхен… — он барабанит пальцами по ручке двери несколько раз, прежде чем голову повернуть и посмотреть на упомянутого сквозь полуопущенные ресницы; его губы кривятся, и вот эта улыбка первая из вечерних не кажется пластмассовой, но и доброжелательности в ней ни капли — угроза ощущается буквально кожей. — Я как-то упустил момент, когда тебя начала ебать моя личная жизнь. Я уже сказал — рабочие проблемы мы будем решать в рабочее время. Так что будь добр… — он делает паузу на пару секунд и режет грубостью по ушам: — отъебись. — Киен, — выдыхает Тэхен тихо, не позволяя визави вот так просто уйти. Прежде чем до дирижера доберется, Чонгуку придется выполнить свою роль здесь. К счастью, в туалет до сих пор не вломился кто-то еще, так что время есть. Тэхен демонстративно взгляд на свои ногти опускает, скользит ласково по ухоженной кутикуле кончиком пальца, прислушиваясь к действиям напарника. Наградой для утомленного полуторачасовым мракобесием слуха служит громкий хлопок двери, которую Чонгук вжимает обратно с силой, оставаясь. Следом звучит щелчок замка под металлической ручкой, и суетливый звяк лишь на секунду взывает к здравым мыслям о том, что Тэхен конкретно перегибает. Однако тормоза у него отказали ровно в тот момент, когда он опрокинул третий бокал за вечер. — Я все пытался с тобой по-хорошему, но ты так и не признался, что знаешь Двойку не только в лицо, но и по имени… — Тэхен заминается, палками гоня от себя мысли о том, что преувеличивает. Не в осведомленности напарника, а в том, что хоть раз пробовал поговорить с Чонгуком честно и по-человечески. Он с ухмылкой наблюдает за тем, как Чонгук прикладывается лбом о дерево и несколько раз несильно бьется. Когда он замирает, так и прижавшись головой к двери, с его губ срывается тихое: — Я прошу тебя — не сегодня. Чонгук впервые делает это — настолько отчаянно просит. Он произносит последнее вполголоса, выглядя изможденным и потрепанным, как вывешенная за окно тряпка, которую избило шквалами ветра да крупными градинами. Где-то на задворках сознания Тэхена начинает теплиться мысль о том, что, возможно, давить дальше — огромная ошибка. Однако внутренний голос тоном отца науськивает, напоминает, что, найдя слабое место, в него в ту же секунду стоит бить, и он не замечает, что тембр немного отличается от его собственного — так слабо, что сложно заметить, если не пытаешься думать. Он заталкивает незнакомые ощущения поглубже и идет вытоптанными тропами, напитываясь сладким превосходством и поступая ровно так, как привык. — Ты не оставил мне выбора, — Тэхен будто бы равнодушно жмет плечами. — Как думаешь, что будет с этим клубом, когда новостные заголовки ошарашат общество тем, что Хосок вырастил Киена? С кофейней? Насколько изменится жизнь его отца-вдовца? — он смешком ядовитым тон реплик оттеняет. — Или логичнее все же Двойкой его дружка называть? А потом он широко открывает рот и отшатывается от неожиданности. Чонгук оказывается рядом так быстро, что проскальзывает шальная мысль о карманном телепорте. Рубашку Тэхена плотно сгребают у горла, вдавливая костяшку указательного пальца под кадык так сильно, что становится трудно дышать. Чон смотрит Киму прямо в глаза — пристально, не скрываясь, абсолютно, блядь, честно, — и внутри тепло растекается от ярости в темных, почти черных радужках. Вопреки любой логике, искренняя агрессия делает очень хорошо. Она заставляет выкинуть из головы искренние улыбки, обращенные по сторонам. Логика и здравый смысл окончательно удаляются с пьяной вечеринки. Тэхена продолжает нести туда, куда лезть без плана отхода или хотя бы хиленькой страховки не следует. Окажись он сейчас на серпантине в машине какого-нибудь гениального изобретателя, у которого молчание отвечало бы за тормоз, он и тогда бы не заткнулся. Он с удовольствием вручил бы пропасти пару лотерейных билетов, где главным призом, похоже, выступает именно его судьба. — Так ты по-хорошему пытаешься? — Чонгук бросает слова прицельными ударами. — Угрожая обрушить жизнь непричастного на дно? Но Тэхен не тот человек, которого легко пробрать грубостью. — Называть непричастным близкого друга Двойки… — сладко тянет Тэхен и щурится, в улыбке гнилой губы растягивая, — немного некорректно, не считаешь? Он назад отклоняется, чтобы лучше видеть нависшего над ним мужчину — Чонгук с ним практически одного роста, но сейчас Тэхен почти сидит, касаясь задницей мокрых капель на ободе раковины, так что они снова в положении «сверху-вниз». И так аура Чона сгущается — почти натурально чувствуется жар, с которым горячая кровь несется по его венам. Тэхен смотрит во все глаза, впитывает каждую микроэмоцию, впервые видя этого человека искренним до самых костей — ни ужимок, ни напускного, сплошь обнаженная на публику честная ярость. — Ты ведь знаешь про Киджан, — Чонгук не выглядит вопрошающим, он говорит это с той самой фундаментальной уверенностью, кричащей между строк: «Хосок уже доложил все о допросе!». — Не вынуждай меня думать о том, что ты настолько мудак, чтобы заставлять страдать человека, прожившего в этом аду тринадцать лет, — он говорит тише, до шипения практически опускается; мурашки по плечам Тэхена разносятся сильнее, а адреналин в крови подскакивает запредельно. — Я в последний раз прошу тебя его не вмешивать. Не провоцируй и меня начать действовать по-плохому. На финальной фразе сквозь злобу в глазах Чонгука просвечивает что-то, отдаленно напоминающее отчаянную мольбу, и это становится гребаной цепной реакцией. Как смешать натрий с карбидом бария, присыпать цинковой пылью, полить сверху литром воды и остаться посмотреть, так ли сильно рванет, как обещают учебники. И вместе с доказательством получить пару обширных ожогов. Это ощущается так четко — их противоречия. Тэхен родился и вырос в мире, в котором отец избивает сына до кровавых соплей и хрипов, граничащих с предсмертными. Чонгук существует в том, где бывшего — уже даже не близкого — готовы агрессивно защищать. И это непонятно. Настолько непонятно, что злит еще сильнее. Тэхен всегда, каждый день своей жалкой жизни стоял за того, с кем связан кровью, но и примерно не представляет, какими должны быть чувства Чонгука к Хосоку, чтобы те проявлялись вот так. А знать это хочет — очень. Он хочет понять. Однако в их случае нельзя сравняться, поднявшись на чей-то уровень. Тэхен осознает прекрасно — до планки Чонгука ему в жизни не дотянуться. Он способен лишь утащить другого с собой ниже — на дно. Эту же мысль Тэхен видит в суженых глазах напротив. Или ему просто мерещится — он не знает. Уже хочется отступить, отправиться домой и отрефлексировать возникшие сегодня хаотичные мысли, однако Чонгук усиливает хватку на вороте рубашки и давит под кадыком — дышать становится совсем нечем. И вот тут включаются рефлексы — те самые, что больше животные инстинкты, на дрессировку которых старший Ким убил огромную кучу лет. Тэхен действует на опережение — ровно так, как его учили. Удар практически не слышно — он бьет играючи, без усилий, у него даже мышцы почти не напрягаются. Он руки сгибает и прикладывается ладонями по чужим ушам чуть сильнее, чем если бы планировал погладить — он не собирается травмировать, ему всего-то нужно дезориентировать. Чонгук не успевает увернуться, хлопок застигает его неожиданно, и он тут же отшатывается, тряся головой; сигарета, до этого спрятанная за ухом, валится на пол ошметками, сломанная у фильтра. Тэхен дает себе секунду представить то, как звенит мир соперника. Это поганое ощущение он знает не понаслышке, ведь отвратительные, самые грязные приемы, которые не требуют особой сноровки, но могут по-настоящему покалечить, в числе им выученных и отработанных еще в тринадцать чертовых лет. Пока Чонгук собирает разлетевшиеся моментально мысли и фокусирует на нем взгляд, Тэхен выдергивает ворот, пользуясь тем, что хватка татуированных пальцев ослабла. Он сжимает то же запястье изо всех сил, подныривает под чужое предплечье и, крутанувшись, заламывает руку Чону за спину. Еще мгновение, и милая мордашка едва не впечатывается в черную плитку. Тэхен тянет руку Чонгука выше, мешая шевелиться, и резким движением вклинивается правым бедром между чужих. Пнув по ступне боком своей, он раздвигает ноги Чона и лишает стабильной точки опоры, а сам наваливается грудью на дернувшуюся спину — теперь вырваться гораздо тяжелее, нужны настоящие усилия. Тот замирает, лишь пытается головой потрясти, но левой рукой Тэхен давит ему на макушку, ухватив за выбившиеся из пучка волосы и вжимая щекой в грязные разводы на стене. — В чем дело, Чони? — ядовито тянет он. Чонгук агрессивно взбрыкивает и тут же застывает, когда запястье тянут еще выше, совсем уж в неестественное положение. Тэхен старается не зацикливаться на том, какой горячей ощущается кожа под пальцами и как сильно подушечки, требуя вжать их плотнее, покалывают — стреляют микрозарядами по рисункам отпечатков. Он усмехается и замечает, как от его дыхания участок над воротом рубашки покрывается мурашками. — В ушах звенит? — спрашивает он псевдоласково, рассматривая множество проколов в правой мочке, где обычно какие-нибудь колечки невзрачные можно увидеть, а тут аж целый готический крест висит. Наряжался. Следующая реплика выходит злее, ядовитой, такой, какой и должно быть подобное обещание: — Еще раз меня так схватишь, и я тебе колено сломаю. Чонгук задушенно смеется — звук режет слух подобно скрежету ржавого металла. — Ты пытаешься меня запугать или трахнуть? — интересуется так, будто не прижат к стене без единой возможности вывернуться — у него лишь одна рука свободна, которой он рядом с лицом в кафель упирается, и не то чтобы это значимое преимущество. — Мог бы сразу сказать, что отсосать мне все же хочешь, с вискарем уж как-нибудь порешали бы. Тэхен сдерживается, не отвечает на провокацию — такое поведение Чонгука ему уже знакомо, с этим можно работать. Он чуть отклоняется, ощутив, как под пупком упирается что-то твердое, и, опустив взгляд вниз, в неверии веки распахивает. Выпутав пальцы из немного влажных черных волос, он задирает чужую рубашку, для чего приходится чуть отстраниться, и достает из-за пояса джинсов Чона пистолет. — Клуб можно закрыть не только за наркоту, но и за то, что некоторым позволено огнестрел через охрану протаскивать, — вкидывает еще один фрагмент шантажа Тэхен, отбрасывая ствол на столешницу; тот прокатывается до самой раковины и противно звякает о черную керамику. — Ты еще и ролевухи любишь? — любопытствует Чонгук в тот момент, когда к нему снова грудью поворачиваются, чтобы лучше контролировать. — Не слишком ли вы сильно ко мне прижимаетесь, инспектор Ким? Тэхен цокает языком и давит на запястье, втискивая ребром ладони между лопаток. Растяжка у Чонгука дай боже, кто-то другой уже бы давно от боли орал, а этот только сейчас позволяет стону с губ сорваться — глубокому, протяжному, такому блядскому, словно из спальни раздается. Тэхен глаза прикрывает на пару секунд, потому что звук проходится по нервам не просто разрядами тока, а целым коротким замыканием. Воображение снова с ним шутит — не просто злобно, оно, к черту, издевается. Вплетает в события больше движений, а одежды на актерах нафантазированной сцены оставляет намного меньше — совсем ничего. — Кинк на контроль. Я и забыл, — со смешком комментирует Чонгук. — Тебя уже начало тащить от моего положения? Или мне еще подыграть? Теперь подначивания Чонгука звучат хрипло, но это не мешает им попадать в точку, ведь… Тэхена тащит по-настоящему. И это не что-то про постель, грязный перепих и полчаса удовольствия. Гораздо глобальнее. Почти как сложное дело раскрыть. Посмотреть в глаза долго бегающему преступнику. Поставить подпись на финальном рапорте и впервые проспать адекватную норму человека, убаюкавшись чувством выполненного долга. Тэхен чуть отшатывается, немного ослабляя хватку — он все еще управляет ситуацией, но уже без боли. Молча хлопает ресницами, смотря на чужой профиль, который опять ему излишне красивым кажется. Он молится физиологии, чтобы странные мысли не зашли дальше, не расползлись предвкушением по венам и не схлынули вниз, оставляя мозг голодать, иначе появится лишний повод считать себя конченым извращенцем. А он еще не смирился с тем, что, когда несколько недель назад старший инспектор за его спиной принял на себя роль Двойки и хрипло шептал размышления, это тоже показалось ему будоражащим. Почувствовав немного свободы, Чонгук отстраняется лицом от стены и кривится брезгливо. А после вкидывает: — Извини, я все еще против траха в грязных туалетах клубов. И доказывает, что не один Тэхен чего-то стоит. Ким не успевает отследить, как Чон отворачивается, он сжимает пальцами чужое запястье снова сильнее, однако этого мало, когда вырываться не пытаются. Чонгук с огромной отдачей и — Тэхен не сомневается — огромным удовольствием дергает головой назад; дышать в секунду становится невозможно, переносица полыхает так, будто по ней не макушкой саданули, а раскаленной кочергой приложились. Тэхен грязно ругается, отступает на шаг, разжимая захват, и Чонгук, буквально копируя то, что произошло минуту назад, легко вырывается. Он разворачивается передом и, ухватившись за ткань своих джинсов, подтягивает выше для удобства. Каким-то чудом Ким успевает распознать задумку, сделать еще два шага назад, и это его буквально спасает — удар подошвы тяжелого ботинка в солнечное сплетение заходит сильно, выбивает весь воздух из легких, заставляя трахею гореть огнем, однако это все еще меньшее из зол, ведь Чонгук рассчитывал на короткую дистанцию. Оба спинами валятся на стены — ровно друг напротив друга. Чонгук трясет головой, все еще явно не справляясь со звоном в ушах, а Тэхен одной рукой трет грудь, а второй проверяет нос — ему повезло, что Чон с раздвинутыми ногами был чуть ниже, а его пучок сработал почти подушкой безопасности, не позволив ни кость сломать, ни даже хрящ минимально повредить. Хотя болит, конечно, люто. И синяки к утру под обоими глазами нальются на зависть всем бамбуковым мохнатым. — Еще раз меня ударишь, и я не буду ломать твое колено, я его, нахрен, прострелю, — цедит Чонгук сквозь тесно сжатые зубы, его голос сочится густой злобой. Он тянется к раковине, забирает пистолет и на автомате проверяет, механически быстро достав магазин и передернув затвор, чтобы убедиться в отсутствии патрона в патроннике. Прячет оружие обратно за пояс и смотрит исподлобья на напарника — теперь это звание в их отношении звучит еще нелепее. — Я не шучу, Чон, — Тэхен мысленно благодарит мироздание за то, что голос не гнусавит. — Мне нужна правда о Киене. Все, что ты о нем знаешь. Альтернативу я озвучил. Он демонстративно стирает выступившие на глаза после удара слезы, совершенно их не стесняясь, и руки на груди скрещивает. Он очень надеется, что тяжесть взора мужчина напротив ощущает подобно вспарыванию тонкими сверлами. — Надо же, ты смог меня удивить. Я уже начал задумываться, что прятать от тебя информацию нет оснований. Умный, сообразительный и вроде как подозревать в связи с преступником нет никаких причин, — Чонгук головой качает. — Почти решил, что тебе можно доверять, — последнее слово он тянет, впрыскивая столько яда, что его слюна вполне может стать смертельной. Он языком цокает, одергивая рубашку так, чтобы рукоять пистолета на первый взгляд не была заметна. Проверяет результат, к зеркалу спиной повернувшись. Делает шаг к двери, бормоча: — Был бы я на часик помоложе, охренеть как разочаровался бы. Он идет к выходу, не замечая, что Тэхен сильнее в стену вжимается и трет солнечное сплетение — слова Чонгука сказались на нем гораздо мощнее ударов. Те впечатываются в мозг очередной проебаной идеей. — Завтра. Тот же склад. В десять, — ухватившись за ручку, уведомляет Чонгук. Поворачивается к Тэхену, смеряет его с ног до головы презрительным взором и хмыкает. — Вечера, Ким. Проспись, прежде чем приходить. Красный блик в расширенных зрачках Чонгука остро мерещится всполохами огней инквизиции, явившейся по прогнившую душу Тэхена, и яркость эмоции жжется на пальцах желанием протереть глаза, чтобы смахнуть иллюзию. Но он не успевает — его напарник, теперь уж точно занявший прочную позицию соперника, исчезает из вида, закончив разговор хлопком двери, как финальной жирной точкой. — Как все прошло? — оживляется Миджу, стоит Тэхену вернуться. Судя по виду, за минуты его отсутствия она знатно градус в крови повысила; на это же указывает значительно понизившийся уровень темной жидкости в бутылке. Она играет бровями, наблюдая, как «друг» обессиленно валится на диван. — Я видела, за кем ты пошел в туалет. Вопрос игнорируют, что вряд ли кого-то тут удивляет. Тэхен хватает бутылку, проверяет прочность завинченной крышки и прислоняет стекло к переносице, лицо к потолку обращая. И, похоже, это лучше любого ответа, потому что Миджу стонет в голос. — Блядь, Тэхен, — она негодует почти истерически. — Ты словами с людьми разговаривать умеешь? — Не умею, — отрезает Тэхен, веки опуская. Ему вот только этого сейчас не хватает. Он и так стремительно падает в самокопание, коря себя за то, что сначала поторопился, а после не сдержался. Причем падает быстро, почти летит головой вниз. Он зубы сцепляет и заставляет себя поверить в то, что Чонгук соврал, чтобы выставить «плохим» парнем Тэхена. Нихрена бы он не рассказал, если бы его в угол загнать не попытались. Тэхен старается себя убедить, жалея, что не может просто вырезать на подкорке собственными руками — вот чтобы прямо лезвием и прямо на века. — Он ушел, — тихо говорит Миджу, дав ему лишь пару минут на то, чтобы с мыслями собраться. Ответа не следует, потому что сказать-то и нечего. Разве что признаться, что ощущается новость Тэхеном отвратительно. И что ни обсуждать, ни тем более думать о причинах он не хочет и не будет. Миджу на чужой игнор языком цокает, окатывая его с пят до кончиков волос сочувствием, что можно различить за огнями прожекторов, отражающихся от темной радужки. Тэхен откидывается на спинку дивана, плотнее прижимая недостаточно холодную бутылку к коже. В носу жжется, на уровне солнечного сплетения глухо ноет. И где-то на подкорке в припадке бьется не до конца обезглавленная мысль о том, что, кажется, и со временем, и с выбранными средствами все же ошибся. Первой идеей становится желание запить эту дурость алкоголем, и Тэхен почти идет у нее на поводу. Но после все же тормозит. Хватит. По крайней мере, сегодня. — Знаешь, Тэхен, — вновь привлекает его внимание Миджу, — меньше думай. Лишние мысли никогда ничем хорошим не кончаются. — Личный опыт? — приоткрыв глаза, спрашивает он. — Увы, мой друг, — с грустной улыбкой подтверждает она. Она тянет руку через стол и пальцем манит. Тэхен передает ей бутылку и потирает кончиками пальцев переносицу, на всякий случай проверяя еще раз на предмет сломанных костей. Однако ему повезло. Хотя бы в этом. Миджу и бокал его забирает, забив на остатки своего коктейля. Наливает виски сразу половину, что вообще не вписывается в рамки воспитанного общества. И шлифует впечатление «оборванки», выпивая сразу залпом. — Два с небольшим года назад зацепил меня мужчина не из нашего круга. Миджу ложится грудью на стол, подложив ладони под голову. Тэхен делает то же самое, оказываясь с ней лицом к лицу — пусть выступления кончились и музыка поутихла, но она все равно еще громкая. Веки женщины опущены, она скрывается. — Он не был совсем уж нищим — заместитель директора в одной из отцовских фирм. Для кого-то даже хорошая партия… — она замолкает, и Тэхен сам мысленно продолжает реплику тем, что с ее уровнем жизни ее семья в любом случае воспротивилась бы такому союзу. — А я так сильно привыкла к тому, что всем от меня что-то вечно надо, что задолбала его недоверием. Я тянулась к нему назло отцу, тянула его к себе, но до конца не подпускала — боялась, что он меня использует. Полгода нервотрепки, и он просто меня послал, потому что ему нахер не сдалось разбираться с больной головой какой-то богатенькой девчонки, которая сама понять не может, чего от жизни хочет. Тэхен молчит. Он лишь смотрит на женщину, тупо ресницами хлопая. Краткая исповедь не звучит аналогией для сравнения, ведь ситуации разительно отличаются. Это крик о помощи, завернутый в обертку будто бы равнодушных слов. — До сих пор не могу его забыть, — продолжает тем временем Миджу; ее губы кривятся в болезненной ухмылке. — Правильно сделал, что послал. Это ведь я его использовала, — говорит жестче, агрессивно, будто словами боль причинить хочет, вот только вряд ли кому-то, кроме себя. Она позволяет ему увидеть свои глаза, и у Тэхена дыхание перехватывает, потому что крики он улавливает теперь не только в сказанном. Жуткая, всепоглощающая боль плещется в расширенных зрачках Миджу, и он словами себя самыми проклятыми осыпает с горкой, потому что два года назад, когда все это происходило, он… ничего не заметил. Он не придал значения тому, что женщина потащила его силком на отдых, не мягко уговаривая, как делала обычно, а ставя перед фактом. Не смутился и тем, что в те несколько дней на Чеджу Миджу постоянно напивалась так, что до ее номера ему приходилось ее тащить. Она ни разу не попыталась ему высказаться, болтая об отстраненных вещах и вкидывая шутки, которые были еще хуже ее странного юмора. А Тэхен ни на секунду не заподозрил. — Я бы себя тоже послала. И красавчик твой, если ты продолжишь жить так, как сейчас, тебя тоже пошлет, — Миджу почти шепчет, Тэхену приходится на первом же слове на губы ее посмотреть, чтобы расшифровывать посыл еще и по их движениям. — Тебе нет дела ни до кого, кроме себя. Ты варишься в хроническом одиночестве, никому не доверяешь и даже себе не признаешься в том, насколько тебе херово. Ты, блядь, охраняешь личное пространство, как толкиеновский дракон свое чертово золото, и, если вдруг кто-то сойдет с ума настолько, чтобы запасть на тебя, ты не дашь этому шанса. Тэхен не уверен, что Миджу говорит о нем, ведь звучит так, будто женщина рассуждает о себе, просто проецируя. Но все равно чертовски похоже. На него будто зеркало прицельно направили, только в отражении не приевшиеся взору черты красивого лица. Там вывернутая наизнанку душа. И внутренности ее все до мельчайшего фрагмента непроницаемо черные, разлагающиеся, гнилью воняющие. Жирных опарышей для полной картинки не хватает. — Никому не нужна твоя больная башка, пока ты сам ее лечить не хочешь, — припечатывает Миджу. — Почему ты все еще держишься рядом, если я настолько хреновый человек? — задает острый вопрос Тэхен. — Тебя никто не заставляет, ты всегда сама ко мне рвешься. Он никогда не был примером хорошего друга. Даже просто знакомый из него — никудышный. — Хочешь неудобную правду? — Миджу усмехается, эмоция фонит глухой тоской на все восемь летальных зиверта. — Вовсе не потому, что ты мне нравишься. Будем честны: и как человек, и как друг, и уж тем более как любимый человек ты так себе выбор, — озвучивает она крутящиеся в его голове мысли. — Просто мы с тобой сошлись неврозами. Я точно знаю, что тебе от меня ничего не нужно: твоя фамилия громче, у тебя гораздо больше денег, и, если ты передумаешь и решишь, что все же хочешь добиться влияния в нашем обществе, тебе это удастся просто вот так. Она рукой машет, щелкнув пальцами, с такой амплитудой размахивает, что едва по лицу Тэхену не дает. Благо он успевает отодвинуться чуть дальше по лакированному столу — ближе к углу. — Ты передо мной не лебезишь, тебе насрать на то, нравишься ты мне или нет, и ты не пожалуешься моему папочке на то, что я веду себя не соответствующе высшему обществу. Да и мой папочка, к счастью, не пытается тебя на мне женить, — последнее Миджу высказывает презрительно, напоминая о том, как отец на нее наседает с требованиями побыстрее задуматься о семейной жизни. — Рядом с тобой я могу перестать притворяться той, кем не являюсь, — подытоживает она и языком цокает. — Как видишь, никакого альтруизма. Обыкновенный циничный расчет, позволяющий мне иногда расслабляться. Мне каждый день приходится мило улыбаться людям, которые ни во что не ставят мои желания. Я ненавижу весь высший свет, Тэхен, — к концу предложения она вновь опускается до шепота, будто тайной сокровенной делится. — Каждую ебаную тварь, кроме тебя. — Я больше не высший свет, — поправляет Тэхен. Он не относится к этой клоаке уже много лет, вынужденный посещать только какие-то совсем уж важные для отца приемы, где его присутствие строго обязательно. В остальном он очень давно не поддерживает связи, не помогает ради того, чтобы однажды могли помочь ему. Он вырезал себя, как раковую опухоль. Хотя скорее это себя он из гнилого куска плоти выдрал, надеясь, что утащит в новую жизнь поменьше грязи. — Наверное, именно поэтому, — Миджу улыбается — выходит очень мягко. — Ты моего уровня, поэтому прекрасно меня понимаешь, но при этом не зависишь от них. Ты для меня почти идол, потому что смог, — она выделяет последнее слово так отчетливо контрастно, что дрожью пробирает. Лицо Тэхена удивленно вытягивается, на что женщина тихо смеется. Она поднимается, вновь хватается за бутылку, но в этот раз уже не наливает, а смачивает губы, глотая из горла. И спрашивает сипло в ответ: — Почему ты всегда говоришь мне «да», если тебе комфортнее всего одному? Тэхен тоже садится. Озирается по сторонам, не видя отдельных людей в толпе — все слились в аляпистое пятно. Он открывает рот, чтобы традиционно выдать что-то вроде «Ты меня не спрашиваешь о согласии», но все же не позволяет ереси сорваться с языка. Размышляет с десяток секунд и решается сказать правду. Миджу честной и долгой тирадой этого заслужила. — Потому что никому не комфортно всегда быть одному, — признается едва слышно, смотря на женщину искоса, немного затравленно. И, похоже, эта реплика окончательно что-то между ними меняет, потому что женщина несколько мгновений буравит его таким удивленным взглядом, будто ей снова шестнадцать, а он ей в любви только что признался. А затем сильно смягчается. Он никогда ее такой не видел. И в этот конкретный момент очень жалеет о прискорбном факте. — Звучит как хоть и паршивенький, но все же тост, — с улыбкой полувопросительно предлагает Миджу с той робостью, которую ей демонстрировать совсем уж не пристало. И Тэхена аж передергивает от лизнувшего кожу тепла. Он наблюдает, как женщина наливает виски в бокал, и обдумывает все сегодня сказанное. Женщина впервые предстала перед ним той, чью душу по-зверски выпотрошили, и ему становится боязно, ведь между строк всей бурной тирады Миджу легко прочитать — потрошила она себя самолично. В них столько общего, а он, как самый «замечательный» друг, заметил это лишь спустя двадцать гребаных лет. Она заставляет его задуматься и о другом. Пусть Миджу ошибается в его отношении к Чонгуку, все же… все же в ее репликах есть здравое зерно. Особенно в этих: — Тэ, — зовет она, двигая к нему стакан, — меньше думай. Ты сам себе мозги ебешь, пытаясь анализировать банальную симпатию. В том, что тебе кто-то нравится, даже если он пиздец какой отвратительный вариант и не вписывается в какие-то твои ожидания, нет ничего противозаконного. Сложится или не сложится — это не тебе решать, такое способна определить только сама жизнь, — она палец указательный отставляет. — Но вот то, насколько болезненным для тебя станет любой из исходов, уже только твоя ответственность. Мысли о том, что зря действовал совсем уж не деликатно, перестают быть мимолетными. Тэхен глотает горькую слюну, чей вкус никак не связан с выпитым, ведь он все еще держится установки, что продолжать сегодня не будет, и поэтому возвращает наполненный бокал женщине. Смотря, как женщина смачивает губы, он вспоминает, как почти черные глаза Чонгука проникали так глубоко, словно пытались отыскать на дне его зрачков хоть что-то хорошее. Опустив веки, он представляет и то, как поиск сменился презрением, но воображение почему-то дорисовывает увиденному несколько минут назад образу щемящую душу эмоцию — разочарование. Шумно выпустив скопившийся воздух сквозь тесно сжатые зубы, Тэхен далеко не впервые в жизни задумывается о том, всегда ли цель оправдывает средства. Но впервые в жизни неспособен дать на однозначный вопрос такого же однозначного ответа.

* * *

Чонгук прослеживает взглядом путь крупной капли, медленно стекающей по тонированному лобовому стеклу, и морщит нос, втягивая сквозь приоткрытое окно влажные ароматы все же начавшегося дождя. Он барабанит пальцами левой руки по обтянутому светлой джинсой бедру, поглаживая правой ладонью горлышко бутылки, к которой не притронулся с того самого момента, как вышел из туалета. Напиться до полного беспамятства хочется страшно, но горечь алкоголя в глотку больше не лезет — его и так тошнит от сегодняшнего вечера. Лежащий на колене плашмя телефон вновь светится и начинает вибрировать под мерные щелчки поворотника, который включает водитель, прежде чем заехать во двор дома Чонгука. Бо — тот самый его сегодняшний водитель — отвлекается от дороги, многозначительно косясь на имя абонента, звонящего в третий раз, но Чон стойко игнорирует и сохраняющего молчание парня, и отца, упорно названивающего точно для того, чтобы отчитать за нарушение обещания — он начал трезвонить ровно в тот момент, как сын скинул сообщение о том, что спать поедет домой. И Чонгук обязательно бы объяснился, но сейчас не готов ни вернуться под гостеприимную крышу родителей, ни услышать голос одного из них — в таком настроении чревато тем, что он докопается до самой банальной мелочи и в труху разругается с семьей. Ему нужно немного времени наедине с собой, чтобы привести мысли в порядок и погасить бушующее в венах пламя злости на весь окружающий мир. А утром, когда снова сможет держать себя в руках, он наберет матери, извинится и наплетет какую-нибудь чушь вроде того, что они с Хосоком заболтались, а потом он просто решил не тревожить чужой чуткий сон и поехал к себе. Женщина все ему простит, не сможет иначе. Никогда не могла. — У тебя все нормально? — обеспокоенно спрашивает Бо, паркуясь у подъезда Чонгука. Он проводит ладонью по выбеленным волосам, собранным в небрежный высокий хвост, и интересуется, тембр понижая так низко, что это мурашками по коже рассыпается — вот уж кому природа подсобила, превратив голосовые связки в естественный афродизиак. — Все заебись, — отрезает Чонгук жестче, чем ни в чем неповинный парень заслуживает, но это именно то, чем он сейчас может похвастаться — неспособностью отвечать ни за слова, ни за действия. — Даже у взрослых мальчиков случаются проблемы с родителями, не заморачивайся. Бо цокает языком на легкое упоминание эйджизма, но ни осуждать вслух, ни докапываться не продолжает, как не стал интересоваться и сменой адреса, на который согласился его подвезти еще до рандеву с Тэхеном. Не те между ними отношения, да и Бо настолько флегматичный, что порой кажется совсем бездушным по отношению к другим — он вполне способен поддержать приятельскую беседу, посмеяться над какими-то шутками, но его запала хватает ненадолго, да и про личное со случайными знакомыми он трещать совсем уж не любит. И пусть Чонгуку он импонирует именно незаинтересованностью вообще ни в чем почти и, как следствие, ненапряжностью его общества, все же проскакивает мысль о том, что стоило пойти домой пешком, даже если пилить на своих двоих пришлось бы на другой конец города. Плевать, что Чонгук достаточно пьян, чтобы его любой смельчак смог уложить на лопатки в первой же попавшейся подворотне не самого благополучного района и забрать ту пару тысяч вон, что несчастно притаилась в карманах его джинсов. Быть может, с разбитым лицом стало бы чуть легче жить эту жизнь сегодня. — Спасибо, что довез, — Чонгук смягчается, одаривает парнишку, с которым знаком всего какой-то жалкий месяц, а виделся лично и того считанных пять раз, почти искренней улыбкой. Он попутно прячет телефон в карман куртки, перехватывает бутылку. Они с Бо перекидываются еще парой реплик о Юджин — сестре Сокджина и девушке этого самого Бо. Немного шутят над старшим братцем, которому Чонгук не устает ездить по ушам и напоминать, что пора забить на стереотипы и выключить душнилу — раз уж в лучшие друзья выбрал не самого по виду приличного человека, надо бы отвалить и от выбора Юджин. Когда речь заходит о последнем, из груди обоих — Чонгука и Бо — смешки рвутся саркастичные, пока они выразительно друг друга оглядывают. Собрались два уникума, один полицейский, второй — детский врач в будущем. — Бывай, — прощается Чонгук, заканчивая разговор на этой положительной ноте и ныряя в объятия усилившегося дождя. — Спасибо за «Гончую», — вдогонку благодарит Бо, когда Чонгук уже на улице оказывается, и ему приходится напрягать голосовые связки, чтобы перекричать капли, стучащие по крыше дешевенького старого автомобиля все быстрее с каждой секундой. — Место так себе, но вышло круто. — Звони, если еще захочется, — Чонгук наклоняется, чтобы в салон посмотреть. — Вы Хосоку понравились, да и тема зашла народу. Так что можно повторить, — в этот раз он улыбается расслабленно, ведь выбранный на вечер досуг, если исключить всю произошедшую дрянь, в целом и ему напомнил лихие двадцать. — Хорошей дороги. Стоит ему закрыть дверь, хлопнуть ладонью по намокшей крыше и на шаг отступить, Бо отъезжает, торопясь по своим молодежным делам — а те ему предстоят серьезные, ведь Чонгук скинул Юджин снятую часть выступления, и та сейчас пышет недовольством из-за того, что ее никто в обитель разврата не пригласил. Он хмыкает, не считая, что где-то ошибся — Бо и Юдж в том возрасте, когда небольшие разногласия лишь сильнее страсть в отношениях разжигают. Чонгук трясет головой, разбрызгивая капли с выбившихся из пучка волос, и провожает горящие в темноте красным фонари взглядом. Когда машина исчезает из вида, повернув из двора на основную дорогу, он переводит взор на дом. Осматривает невзрачные этажи высотки и вздыхает тяжело, совершенно не желая подниматься в одинокую холодную квартиру. Сейчас бы на берегу Лэйк-Мерритт горланить песни под текилу с местной молодежью и не думать о насущном, а не вот это вот все. Чонгук игнорирует лифт, поднимается по лестнице, едва переставляя ноги и оттягивая момент, в который снова запрется в четырех стенах, огораживаясь от мира. Стоит ему ступить на площадку шестого этажа, как он замирает на месте, с неверием разглядывая зеленый индикатор на электронном замке своей квартиры. Вот же наглая сука. У Чонгука не возникает сомнений в том, кто потревожил покой его жилища и оставил дверь без блокировки на радость любому позарившемуся на чужое прохожему. И это точно не Сокджин — единственный, у кого есть запасной, не завязанный на биометрии ключ и кто знает длинный пароль. Тот должен был заскочить сегодня, чтобы накормить Пса, но он никогда и ни при каких обстоятельствах не забыл бы запереть замок, ведь еще больший параноик, чем хозяин квартиры. Чонгук подходит ближе, аккуратно тянет на себя створку, и та со скрипом распахивается, подтверждая, что у него вовсе не глупые галлюцинации. Он наклоняется, отставляет почти пустую бутылку на пол прямо в подъезде и, не покачнувшись в процессе, благодарит мироздание за то, что успел немного протрезветь. Выудив из-за пояса джинсов пистолет, который всегда носит с собой, он осторожно передергивает затвор, стараясь, чтобы звук вышел как можно тише, однако щелчок все равно отражается эхом от пошарпанных стен и стекает на нижние этажи по цементным ступеням. Чонгук выругался бы, но лишь зубы крепче сцепляет. В квартире темно и свежо — тот, кто «почтил» присутствием стены практически необжитого жилища, без спроса открыл все окна на лоджии, судя по тому, как свободно по маленьким комнатам гуляет сквозняк. В коридор, стоит Чонгуку переступить порог, тут же выбегает Пес, и его «приветственное» гурчание и желание потереться о ноги хозяина позволяют немного расслабиться, потому что тот при посторонних этого мягкого звука никогда не издает, да и прячется обычно где-то, наблюдая исподтишка. Не позволяя себе бездумно довериться животному, Чонгук цепляет с тумбочки у двери тонкий длинный фонарик и, перехватив его так, чтобы свет белой холодной лампы смотрел точно туда, куда дуло заряженного пистолета, проверяет все помещения одно за другим: ванная, кухня, единственная комната. Напоследок на всякий случай заглянув в шкаф и на лоджию и убедившись, что, кто бы к нему ни влез, уже успел удалиться, Чонгук позволяет себе забрать бутылку из подъезда, зажечь свет, запереть дверь на щеколду. И только потом, отложив фонарик, разряжает пистолет: достает магазин, дергает затвор и успевает поймать патрон — к счастью, неиспользованный — до того, как тот упадет на пол и тут же будет загнан Псом в первую же попавшуюся щель. Оставив оружие в коридоре, он идет на лоджию и прикрывает все окна кроме одного, хваля себя за своевременное решение еще при въезде поставить на каждое сетку для безопасности кота. Печально было бы найти соседа где-то на газоне в виде кровавой лепешки. После Чонгук возвращается в коридор, бросает куртку на тумбу у двери, не доставая телефон из кармана — не только из-за, будь она неладна, гребаной прослушки, но и потому, что видеть имя отца на дисплее совершенно не хочет. Идет на кухню, опрокидывает сразу половину графина воды, ощущая легкие признаки похмелья, что на него наваливаются сразу же, стоит градусу в крови немного опасть, и проходит в спальню. Он застывает на пороге, замечая то, что не поймал в фокус зрения сразу же. Мешкается с пару секунд, смотря на крохотную коробку с мелким подарочным бантиком на разобранной кровати как на заряд тротила, что вот-вот сдетонирует. Чонгук хмыкает тихо, вновь мысленно клича незваного гостя наглой сукой, и подходит к постели уже смелее. Беспрепятственно поднимает черную картонную крышку — красная лента всего лишь декоративное решение — и достает простенький телефон-раскладушку, в котором сразу же узнает одноразовый мобильник — такой можно купить на каждом углу города без документов и за сущие копейки. Надо же, как интересно. Чонгук открывает телефон и жмет на кнопку включения; экран с секундной задержкой загорается, и система прогружается. Он заходит в сохраненные контакты, там всего одно наименование, и набор компрометирующих букв тут же заставляет сердце сильнее заколотиться о ребра, а с губ слететь горькому смешку. Кажется, «наглая сука» сегодня станет в лексиконе Чонгука самым любимым и частоупотребимым выражением, а на часах ведь уже почти полночь. Он идет на лоджию, задержавшись лишь на пару минут рядом с кроватью, на которую запрыгнул Пес и закрутился весь, выпрашивая ласку. Прикрыв дверь и не позволив коту сигануть следом, Чонгук кладет светящийся в темноте телефон на подоконник чуть дальше от открытого окна, чтобы не залило усилившимся до ливня дождем. Он не спускает взгляда с гаджета, отходя к противоположной стене, и вытаскивает пачку сигарет из джинсов. Ждет. Он подкуривает, забивает едким дымом легкие и отвлекается на затянутое густыми тучами ночное небо вместе с тем, как мысли от насущных проблем возвращаются к тем, что волнуют едва ли меньше. В горле зарождается недовольный рык, стоит вспомнить то, как смотрел ему в глаза Тэхен и какие вещи говорил, опускаясь до шантажа. В ушах все еще звенит от прицельного четкого удара, который, окажись чуть сильнее, мог бы легко вырубить или даже убить, и расквасить красивый нос, чудом оставшийся целым, хочется снова. Для Кима и «наглая сука» станет малоподходящей характеристикой. Впрочем, Чонгук не то чтобы прямо удивлен — он ожидал чего-то подобного от того, кто напарником зовется лишь номинально. Он сам поступил бы ровно так же, если бы ему в руки попал настолько хороший козырь, а моральные принципы оказались развиты чуть хуже. Он даже реагировал в целом-то осознанно, позволив Тэхену поверить в то, что крючком он жертву зацепил за жабры прочно. Иллюзия успеха — лучший вариант силком отобрать бдительность. Правда, все же с агрессией переборщил. Но не зря же он просил повременить с этим разговором — знал, что до адекватности ему далеко. Однако уже ничего не попишешь, он в тот момент думал лишь о том, насколько ему претит после всего сегодня озвученного продолжать стоять за спиной Хосока и отгонять от него всяких зарвавшихся ублюдков. Но хорошо хотя бы то, что часть злости он выплеснул, пусть и не на нужного человека, теперь соображать здраво намного легче. Да и совесть наконец замолчала, будто в ее арсенале все топливо кончилось — пару раз что-то пробухтела негромко и заглохла, как спорткар, в бензобаке которого даже паров горючего не осталось. Тэхен сам вручил Чонгуку достойную мотивацию на его разоблачение и буквально обезглавил любые сомнения, которыми последний потихоньку себя глодал, проникаясь чужой личностью и понимая, что придется навредить ради не самой приятной цели. Теперь все просто — хочет Ким общаться на языке откровенной низости, кто Чонгук такой, чтобы не учитывать чужие желания. И все же, несмотря на то, что ожидал низкий ход со стороны «напарника», Чонгук ощущает легкий привкус разочарования на корне языка — тот чувствуется сладким, приторным до тошноты. Пусть сам поступает с Тэхеном подобным образом, до сегодняшнего дня он старался делать это, не слишком сильно ломая границы постороннего человека. Он никогда не стремился бить первым и в этот раз тоже планировал копать под личное как можно мягче, не руиня чужую жизнь больше необходимого. Но Тэхен оказался именно тем человеком, который придерживается принципов «бей на опережение» и «сноси все до фундамента». Правда, давно было понятно, что он из тех, кто вместо аккуратного взлома замка предпочитает выносить двери с ноги, но… Чонгук надеялся, что опускаться до совсем уж неприятных вещей не придется. Зря. Он перчатку с левой ладони стягивает и на столик рядом с пепельницей бросает. Смотрит прицельно на круглый шрам в самом центре ладони и кончиком другой руки поглаживает, уголок губ вверх потянув. — Правду, значит, хочешь, — хмыкает, на рваную кожу надавливая. — Будет тебе, блядь, правда. В голове быстро складывается план, как использовать ситуацию, чтобы подтвердить новые догадки и сразу же привести Тэхена к тому, что тот не просто не сможет разболтать лишнее, но и добровольно не захочет этого делать. Если Чонгук нащупал правильную болевую точку… То это странное соревнование… оно уже кончено. Трель звонка вырывает из гнетущих мыслей. Чонгук не замечает, как длинная полоска пепла зажатой в уголке губ сигареты, образовавшаяся потому, что за думами он успел о никотине забыть, падает на ткань рубашки. Он подходит к окну, цепляет оставленный ему «подарком» телефон и снова хмыкает на то, как известный-неизвестный, вломившийся в квартиру, подписал единственный сохраненный контакт. Есть в буквах, складывающихся в два слова, что-то особо ироничное. Даже скорее сатиричное. Чонгук не принимает первый вызов. Просто пялится на светящиеся на черном фоне белые буквы. Тишина воцаряется ненадолго — он успевает мысленно досчитать до пяти, — а после трель стандартного устаревшего рингтона вновь разрезает темное пространство лоджии. Чонгук тушит сигарету, отклоняясь назад, чтобы дотянуться до пепельницы, выдыхает протяжно и прикладывает телефон к уху, нажав предварительно кнопку приема. Он молчит, прислушиваясь к свисту ветра, что по ту сторону сети раздается немного тише, чем в окно. Его собеседник шумно дышит, но тоже не издает и звука некоторое время, нагнетая атмосферу. А затем выдает насквозь пропитанное весельем: — Здравствуй, Чони. — Чонгука передергивает от прозвища, которое он старается вытравить из своей жизни на протяжении последних двух лет. — Твой кошак, конечно, нечто. Территорию защищает как настоящий питбуль, — по ту сторону раздается едва слышный смешок, пробирающий противной дрожью сильнее — до самого скелета, прицельно впиваясь в хрящи между позвонками. — Считает себя собакой? Чонгук глаза прикрывает, стараясь абстрагироваться от ползущих по плечам мурашек, которые никак не связаны с прохладой, шпионом проникающей через приоткрытое окно. Он не отвечает. Опускается в кресло, прижимается спиной к плетению и морщится оттого, что разодранные во сне ногтями шрамы снова ноют. Атмосфера присутствия ощущается слишком сильно, отчего царапины, кажется, напоминают о себе навязчивее обычного. — Долго молчишь, — напоминает о себе собеседник с нажимом в тоне. — Совсем не скучал? Чонгук тяжело сглатывает вязкую слюну, кусает кончик языка, ощущающегося бесполезным органом, и, собравшись с силами, выдыхает тихо и хрипло настолько, словно ему на горло петлю накинули и щедро придушили: — Здравствуй, Киен.