Пароксизм ненависти

Тэхен выжимает педаль тормоза, останавливаясь ровно напротив склада зеркальной фабрики. В распахнутое окно пробирается слабый шорох резины о посредственный асфальт и мелкие камушки — скорость была минимальной, так что ни намека на ласкающие слух визги не раздается. Он отстегивает ремень безопасности, поднимает стекло сбоку, клацает по кнопкам ручника и развода двигателя; рычание тачки глохнет, и вокруг замирает мертвая тишина — время позднее, рабочих с других складов не видно, небо потухло. Луна спряталась за густыми тучами, и мрачное пространство озаряет лишь несколько тусклых фонарей, понатыканных редкими очагами по углам темной улицы. Тэхен опускается руками на руль, укладывает на них подбородок и пристально смотрит на приоткрытые створки массивной железной двери, что находятся от него на расстоянии пары шагов. Мотоцикл Чонгука уже здесь — припаркован слева буквально в трех метрах, — и это ощущается как прыжок в пропасть. Он вздыхает тяжело, утыкается лбом в ладони и прикрывает глаза, с мыслями собираясь. Стоило проснуться утром, сбросив оковы алкогольного плена, и до Тэхена дошел весь масштаб грандиозного провала. Нет, он не то чтобы не планировал такого исхода — расчет был именно на то, что Чонгук между тайнами и благополучием Хосока выберет последнее, — но не хотелось действовать настолько топорно и отвратительно. Какого бы убогого мнения о своих моральных устоях он ни придерживался, он все еще старается не быть откровенным козлом. Он собирался опуститься до шантажа, не побрезговал бы и его осуществить, если бы старший инспектор уперся рогом, однако… Все равно то, как он хотел донести информацию и как сделал… поступил по-настоящему мразотно, тут и у него засомневаться в выводах не выходит. Это как стараться полжизни максимально отойти от мерзкого прообраза предков, а после внезапно поймать себя на точно таком же поведении — вот так это чувствовалось. Стоило утром дойти до ванной и уставиться на помятое отражение, он ощутил фантомное присутствие за спиной. Даже воздух вокруг, кажется, в тот момент пропитался резкими ароматами парфюма отца — приятными на первый вкус, но после отдающими в мозг терпкими ассоциациями с мертвечиной. Тэхену очень жаль, что он помнит каждую минуту вчерашнего вечера. Хотелось бы стереть все произошедшее, замазать толстым слоем белой краски в сознании, зная лишь итог — сработало. Но, увы. Он повел себя хуже последнего козла и усугубил и так напряженные отношения с тем человеком, с кем ссориться — идея так себе. По крайней мере до тех пор, пока не доберется до правды о Двойке и случившемся с Сохи кучу лет назад. А еще гнетущее, поджирающее изнутри разочарование. В этот раз точно только в себе. Тэхен сглатывает комок слюны, ощущая, как ладони мелко дрожат, и дело явно не в похмелье. У него давно не случалось проблем с самоконтролем, начиная лет с двадцати он легко отстранялся от переживаний и не переносил их на события жизни. Он потрясающе контролировал все внешние факторы, исключая отношения с Инсоном, и так привык, что способен разрулить любую ситуацию, что просто не справился, когда вокруг воцарились обстоятельства, зависящие от других людей не просто в такой же, а в разы большей степени. Тэхен понятия не имеет, как справляться с этим дальше. Он не настолько идиот, чтобы рассчитывать на снисхождение собственного разума. Вряд ли мир над ним сжалится и отрежет, подобно лезвием тонкую нить, все то, из-за чего его впервые колошматит настолько сильно из-за отца и далеко не впервые — из-за Чонгука. Миджу за утренним кофе и поделенной на двоих коробкой приторных пирожных уже не завуалированно, а вполне себе прямо заявила, что Тэхен ревнует. Он в ответ лишь глаза закатил, задумавшись о том, что после их откровенного разговора в «Адской гончей» у женщины тормоза отказали и она на добровольных началах решила стать уже не просто «приятельницей», а настоящим другом. Правда, в ее исполнении это проявилось в желании вытрахать ближнему мозг сразу же, как тот разлепил веки и чуть не помер от сушняка. Но над ее словами все же задумался. В последний раз он ревновал двадцать лет назад. Ему тогда было только двенадцать, но он все равно прекрасно помнит, как отгонял от сестры немногочисленных — у Сохи их всего две насчитывалось — подружек из школы, эгоистично желая, чтобы все свободное время та проводила исключительно с младшим братишкой. В детстве поганая эмоция не ощущалась настолько разрушительной, однако к последствиям приводила таким же: Тэхен ломал вещи левых девчонок, грубо их обижал, закатывал сестре истерики, умоляя его не бросать, а если та все же уходила куда-то, он придумывал какую-нибудь экстравагантную дичь, чтобы внимание привлечь. Тэхен без устали драматизировал. В двенадцать такое позволительно — ты все еще ребенок, вот-вот собирающийся переступить порог пубертата. Твой эмоциональный фон нестабилен, психика еще на стадии формирования, тебя мотает во все стороны, как гребаную тряпку на флагштоке в ураган пятой категории. В тридцать два — поздновато. Тем более когда речь идет о человеке, с которым тебя, помимо работы, абсолютно ничего не связывает. Тэхен так долго размышлял, пытаясь найти вескую причину возникшего из ниоткуда чувства, что совсем не заметил, как день прошел. То, до чего он додумался, ему ой как не понравилось. Он приподнимается, на спинку откидывается и делает пару глубоких вдохов и выдохов, настраиваясь на непростой разговор. Подхватывает с соседнего сиденья кожаную куртку и, оказавшись на улице, быстро одевается, спасаясь от промозглого воздуха позднего вечера — погода сегодня к жителям Сеула решила быть неблагосклонной, «одарила» резким снижением температуры сразу на десяток градусов. Тэхен пиликает сигнализацией, прячет электронный ключ в передний карман джинсов и идет к двери на склад, продолжая успокаивать нервы своеобразным дыхательным аутотренингом. Он не то чтобы опасается Чонгука после вчерашнего, хотя, стоит признать, уделал тот его вполне приемлемо. Он просто… …хочет уметь поворачивать стрелки часов вспять, чтобы поступить иначе — немного мягче. Внутри склада атмосфера кажется более жуткой, чем в прошлый раз, чему способствуют нарушающие тишину тихие металлические щелчки да скрип проводов, на которых раскачиваются несколько зажженных тусклых ламп — те колыхаются слабыми порывами сквозняка, не ощутимого, если забыть обратить внимание. Чонгук обнаруживается вновь посреди зеркал: он сидит прямо на пыльном полу, согнув ноги по-турецки и вжав массивные подошвы друг в друга. Он и бровью не ведет на чужое присутствие — смотрит четко перед собой в зеркало, играясь с крышкой бензиновой зажигалки. Он полностью в мотоциклетной защите, даже шлем вот рядом валяется, отражая визором скудные огоньки освещения. Воздух вокруг него спертый, изрядно пропитанный табачным дымом, и лежащие чуть поодаль несколько окурков, аккуратно потушенных о металлические плиты под ногами, рассказывают о том, что он находится здесь довольно долго. А ведь Тэхен приехал на сорок минут раньше назначенного часа, не справившись с тревогой, которая как напомнила утром о себе, так и нарастала постепенно вместе с движением солнца по небосводу. Тэхен подходит к импровизированному кругу, замирает у держащей потолок колонны — та располагается четко между двух рам в шаге от воображаемой черты — и прижимается плечом к холодному металлу. Прячет руки в передние карманы джинсов, позволяя себе признаться, что старается утаить часть неловкости. Открывает рот, собираясь извиниться, но заминается и прерывается на глубокий вдох. Наверное, сделать это сложно, потому что Тэхену за жизнь редко приходилось просить прощения за настолько глобальные ошибки искренне — обычно подобное всегда звучало формально, просто чтобы сгладить углы. И сейчас вроде ситуация малоотличающаяся, любые правила сотрудничества требуют поступить именно так, однако ощущается иначе. Ему важно, чтобы сожаление было принято другой стороной. — Чонгук, я хотел… — без приветствия все же начинает он, но его резко обрывают — названный поднимает правую руку, тормозя чужие реплики очевидным жестом. Тэхен замолкает, шумно тянет воздух носом, заметив, что сегодня его напарник без перчаток. — Мне похуй, — отвечает Чонгук. — Не утруждайся. Его слова теряются, они смазываются, потому что в ушах Тэхена гудит, а в висках так сильно долбит подскочившим адреналином, что вот-вот тройничный нерв к херам пережмет. Ему впервые на собственном опыте становится понятна метафора о ледяной воде, потому что все тело скручивает от мороза, впивающегося под кожу. Он безотрывно смотрит на чужую ладонь, где и при тусклом свете различимо темное круглое пятно — точно такое, какое он видел у десятка жертв Кукловода. Только если в случае детей были сквозные окровавленные дыры, то тут зашитая и зажившая после рана, оставшаяся вечным рубцом. Ярким флешбэком проносится воспоминание: фальшиво улыбающаяся Сохи, в глазах которой застыли горькие слезы, а руки прикованы замысловатым механизмом к стальным цепям; и рядом с ней мальчишка совсем еще молодой, что держится на снимке не так потрясно — на его милой мордашке застыло затравленное выражение, грозящееся вот-вот обрушиться звуками истерики на зрителя, если бы изображалось не на фотографии, а на коротком видео. Мальчишка рядом с Сохи — Чонгук. Теперь Тэхен вспоминает это отчетливо. Вот откуда настойчивое ощущение дежавю, что он запомнил еще в день знакомства. — Ты кукла, — ошарашенно шепчет он. Не пошатнуться на месте позволяет лишь опора в виде колонны, на которую Тэхен приваливается сильнее, стараясь справиться с дрожью в коленях. Он глубоко дышит, некрасиво раздувая ноздри, и медленно поднимает взгляд, очерчивая складки рукавов кожаной куртки, фрагменты татуировок на шее, слабо блестящее кольцо в искривленных в презрении губах. Он замирает, утыкаясь взором в чужой — тоже удивленный. — М? — издает Чонгук короткий вопросительный звук. Он брови хмурит, голову к плечу склоняет, сканируя Тэхена похлеще самой лучшей оптики. Затем руку поднимает, смотрит на шрам равнодушно, почесывает пальцами правой ладони ровно в центре левой. Там тоже заметен рубец — идентичный первому. Чонгук спрашивает настороженно: — А ты это только сейчас понял? — он хмыкает тихо, опять к напарнику фокус внимания обращая. — Видимо, я тебя переоценил. — Подожди, — Тэхен головой мотает и глубже пальцы в карманы протискивает, стараясь с мыслями собраться, но те разбегаются похлеще насекомых, застигнутых врасплох резко врубившимся светом. — Не подходит ни время, ни территория. Он знает точно. Он прошерстил всю хронологию судьбы Кукловода, когда удалось раскопать его имя — мелкий фармацевт покидал Пусан лишь на десять лет, когда его посадили в тюрьму Тэджон за хранение и распространение, все остальные деньки своей жизни он провел в родном городе Тэхена. — Ты же не думаешь, что я ни разу не выезжал из Сеула? — Чонгук глаза закатывает, явно считая приведенные доводы пограничными с откровенной тупостью. И Тэхен согласился бы с ним, признал бы это вслух даже, если бы хоть на секунду смог сбросить оковы шока. Сверху на него хлещет водопад из воспоминаний о данных, раздобытых разведчиком отца на сидящего рядом мужчину, и все несостыковки встают на место: и неделя в больнице, и две в наркологии, и то, почему родители после отправили ребенка, которого две недели откачивали от наркоты, в страну на другом полушарии. Они, черт возьми, его прятали. — Почему тогда о Кукловоде никто не узнал? — спрашивает он самое логичное. — Ты, блядь, сын начальника СБУРа! — выпаливает он громче, прикинув примерные сроки — Совон точно тогда уже дослужился до высокой должности. — За тебя от первого кукольного домика камня на камне не должны были оставить! Правда встает поперек горла осознанием несправедливости. Ведь… Ведь если бы тогда — много лет назад — хоть кто-то начал поиски Кукловода, вся жизнь Тэхена могла бы сложиться иначе. — Видишь это, Ким? На что похоже? — снисходительно фыркает Чонгук. Он бросает зажигалку в шлем, который лежит тут же — у его ног, — и, повернувшись к Тэхену лицом, демонстрирует ему обе ладони, поворачивая их тыльной стороной. Шрамы идентично копируют друг друга, они гораздо аккуратнее тех, что остались у единственной выжившей из последних жертвы Кукловода — ладони спасенного мальчишки настолько раскурочены, что там нетронутого места не найти. А у Чонгука вон — аккуратненькие, как по трафарету выполненные. Тэхен назвал бы работу ювелирной, если бы Кукловод не был жестоким ублюдком, а речь не шла о бесчеловечных пытках. — Когда родители выслали меня из страны, отец искал сатанистов, — поясняет Чонгук, вновь к отражению отворачиваясь. — Расследование в прессу не пустили, чтобы виновные тут же не скрылись. Тогда прошерстили все мало-мальски стабильные религиозные культы по всей стране. По классике ничего не нашли. Тэхен хватает спертый воздух открытым ртом, мечась между тысячами важных вопросов. — Как ты выбрался? — выдавливает он сипло, едва справляясь с голосом, который совсем уж не брутально срывается. — Мы пришли поговорить о Киене, Ким, — опускает его с небес на землю Чонгук ехидно. Хочется возмутиться, и Тэхен уже почти начинает, но быстро себя обрывает, ведь уверен, что, если вновь попытается давить сейчас, не добьется вообще ничего. Как бы ни хотелось схватить мужчину за грудки и вытрясти правду, после вчерашнего он понимает предельно ясно — там не правда вытряхнется, там у него еще с пару синяков на мордашке появится. Ему и так пришлось сегодня обратиться за «помощью» к тональнику, а он этого кошмар как не любит. Не то чтобы у него какие-то предрассудки — явно не в компромиссной к макияжу на любом лице Корее, — но все же голос отца в голове, упорно твердящий о «не по-мужски», явление малоприятное. Сначала Киен, потом остальные куклы. Вряд ли получится выудить много сегодня, но не стоит терять надежду — Чонгук не сможет отвертеться от навязанного начальством сотрудничества. Не все потеряно. — Тебе же нужна вся правда о нем. Не обо мне, — продолжает Чонгук, похоже совсем не понимая, что, если бы ему дали выбор, Тэхен напрочь забыл бы о Киене ради любых крох данных о Чоне. И речь не только о плене у Кукловода. — Вот и слушай то, о чем мы договорились. Чонгук отворачивается, берет что-то рядом с собой — то даже в зеркало Тэхену рассмотреть не удается — и, передвинув по полу, толкает в сторону напарника. Вещь, оказавшаяся тонкой папкой, шелестит, поднимая толстый слой пыли астматической взвесью, и, преодолев те три-пять метров, что разделяют двух людей, глухо ударяется о ботинок Кима. Тот поднимает документы, мысленно отмечая, что оформление обложки напоминает устаревший полицейский дизайн, а после хмурится, когда, прищурившись, удается различить изрядно стертую временем надпись «Дело №39_92B1» рядом с «Бюро уголовного расследования г. Тэгу». Папка совсем тоненькая — в ней всего несколько заполненных корявым почерком листов. Первым служит скверный фоторобот, датированный январем 1994 года. В карандаше выполнен мужчина лет под сорок типичной корейской внешности, разве что глаза и волосы изображены светлыми. Вторая страница — краткая заметка, где указано лишь: «Художник», «обвиняется в шестнадцати убийствах», «имя неизвестно», «ДНК в базе отсутствует», «единственная выжившая жертва», «расследование отложено вследствие прекращения преступлений». — Это… — смутно догадываясь, начинает Тэхен, и тут же замолкает. Он морщится, делая глубокий вдох, и поднимает взгляд на Чонгука, услышав металлический негромкий звяк. — Художник из Тэгу, — говорит Чонгук, не отвлекаясь от собственного отражения, с которым в битве взоров схлестывается. Он голову склоняет, позволяя огню зажигалки, что успел достать вместе с пачкой, подпалить табак зажатой в губах сигареты. Он все еще смотрит в зеркало исподлобья, выпуская едкий дым носом. Снова щелкает крышка зажигалки, скрывая пламя, и по воздуху разносится едкая вонь. Опять бросив лишнее внутрь шлема, Чонгук дополняет: — И по совместительству — отец Киена. Тэхен неплохо ориентируется в деле Художника. Он никогда не интересовался целенаправленно — все же преступник пропал с радаров еще тогда, когда он ребенком совсем был, — однако мало кто ничего не слышал об этом убийце, в свое время все новостные заголовки страны о нем трубили. Он знает чуть больше рядового обывателя просто потому, что в полицейской академии это дело приводилось примером на третьем курсе, когда их группа знакомилась с огромной кучей висяков, нераскрытых вопреки тому, что имелось достаточно улик. В случае Художника имеющиеся улики могли сработать капканом в любой момент расследования: появись нужный подозреваемый — и дело закрыли бы за день. Столько компромата, на памяти Тэхена, не оставлял ни один преступник. Тут и устоявшийся почерк, позволяющий связать все убийства: мужчина выбирал молодых миниатюрных женщин восемнадцати-двадцати лет плюс-минус схожей внешности, жестоко их насиловал, рисуя на коже узоры лезвием прямо в процессе — за что получил прозвище, — а потом душил. Вторая весомая улика — детальные отпечатки пальцев, которыми преступник «метил» трупы не только потожировыми следами, но и фиолетовыми отметинами на шеях. И третья, самая неоспоримая — ДНК. Преступник никогда не предохранялся, в каждой жертве нашли сперму, густо смешанную с кровью из-за внутренних разрывов. Однако даже то, что о преступнике раскопали так много, не позволило его поймать, ведь на любой «плюс» полицейских Художник выдавал абсурдно фатальный «минус». О его внешности никто ничего не знал — ни одна женщина не выжила; связи, кроме типажа, между случаями найти не удалось, выбор преступник совершал хаотично; ни ДНК, ни отпечатков в базе не нашлось. А потом Художник просто испарился, и дело за неимением перспектив на продолжение убрали в архив. Преподаватель Тэхена, приводя пример, предположил, что убийца либо умер, либо переехал куда-то. В случае подобных преступников существовал и третий вариант приостановления деятельности — тюрьма, однако тогда его идентифицировали бы в момент задержания. — Внешность Художника неизвестна, — приводит сообщенные общественности факты Тэхен. — Никто не выжил. — Последняя выжила, — поправляет Чонгук, пальцем указательным вверх тыча. — Но этот факт засекретили, чтобы, во-первых, не спровоцировать Художника закончить начатое, и, во-вторых, чтобы скрыть то, что о внешности преступника полиция получила представление, — он голову влево опускает, затем вправо, губу пожевывая, а после выдает задумчивое: — Я бы, наоборот, максимально это афишировал и ловил на живца. Он назад отклоняется, шрамированную ладонь в пол за собой упирая, и лицо к потолку поднимает. Затягивается глубоко, губы округляет и выпускает в воздух несколько четко очерченных колец. Тэхен наблюдает за каждым, стараясь уследить хотя бы за ними, раз за собственными мыслями, что хаотично в стороны разбегаются, все равно не удается. Остро хочется тоже закурить, но он воздерживается — тут и так дышать почти нечем. — Тогда детективам казалось, что они смогут его поймать, узнав о специфической внешности. Но Художник просто… — Чонгук рукой взмахивает, сигарету в уголке губ зажав. — Исчез с концами. Выжившая стала последней жертвой. — Художник был… — уже понимая, начинает Тэхен. — Альбиносом, да, — перебивает Чонгук, ладонью в его сторону указав и пальцами щелкнув. — Если бы он не пропал, его поимка стала бы делом времени. Но, вероятно, его все же кто-то грохнул. — Как ты на него вышел? — спрашивает Тэхен и, дыхание затаив, папку демонстрирует чужому взору, который мечется к нему сквозь отражение. — Киен намекнул, где искать, — с ухмылкой говорит Чонгук. Он вновь изучает на посеребренном стекле собственные глаза так пристально, будто ищет там ответы на все вопросы мироздания. Он перехватывает фильтр пальцами, максимально отводит руку и стряхивает пепел на пол. И едва слышно бубнит: — Шестая страница. Тэхен переворачивает несколько листов максимально аккуратно, чтобы ничего не рассыпать — те никак не закреплены, они, похоже, копия, потому что оформлены так себе для оригинала. Либо в Тэгу тридцать лет назад ничего не знали об аккуратности. На нужной странице перечислен скудный список полицейских, так или иначе задействованных в деле, и, пробежавшись по нему быстро, Тэхен вычленяет среди незнакомых имен то, что уже слышал. — Твой отец… — взметнув голову, озвучивает он. — Метил в насильственные уже тогда, поэтому дополнительно к основной службе патрульным мотался в бюро уголовных и помогал детективу, который это дело вел, — Чонгук кивает, выпуская очередную струйку дыма носом. — Мой дед был другом этого мужика, попросил содействия, отец хватался за любые поручения, стараясь и зарекомендовать себя для перевода, и набраться нужных навыков. Он руку опять отстраняет, но в этот раз только для того, чтобы вдавить уголек рядом с другими окурками. Тэхен их пересчитывает, опять цепляясь за реальное явление, как за прочный якорь, чтобы не нырнуть сразу в водоворот миллиона мыслей. И не захлебнуться в целом скопе новых гипотез. — Но с Художником он пересекся на банальном патрулировании. Судьба — ироничная сука, конечно, — последнее Чонгук сопровождает смешком. Он вперед подается, отряхивает ладони о мотоциклетные брюки на бедрах и, обхватив пальцами подъемы ботинок, смотрит четко вперед. — Они с напарником нарвались на него, когда тот последнюю жертву душил. В тот раз он почему-то предпочел улицу. Он хмурится на секунду, озвучивая опять что-то странное, всем канонам этого дела, на общественность вываленным, противореча. В изученном Тэхеном в полицейской академии каждая заметка о преступнике трубила о том, что Художник располагал специализированным помещением. Которое — сюрприз, сюрприз — тоже обнаружить так не удалось. — Хрен знает, что им двигало, — жмет плечами Чонгук в итоге. — Они его спугнули, напарник отца пытался Художника загнать, но тот прыгнул в тачку без номеров через квартал и все, — он присвистывает, чтобы после жест тут же озвучить: — Ищи-свищи. — А жертва? — спрашивает Тэхен. — Не дышала, когда отец к ней подошел, понадеявшись, что напарник справится сам. Он хорош в первой помощи, смог ее откачать и отправить в больницу. Потом детективы, криминалисты — все утверждали, что это Художник, — Чонгук хмыкает тихо. — Понятное дело, мало кто мог воспроизвести его художества, это так-то нихрена не просто. Тут Тэхен абсолютно согласен — он видел фотографии трупов. Художник оставлял всегда специфичный сложный узор, совпадающий на каждой женщине до самой последней детали. Но и если бы это не было так — рисовать ножом по мясу вообще так себе занятие, там усилия далеко не малые требуются. — Главный детектив пустил в прессу фальшивый некролог, а женщину спрятали до лучших времен и тщательно охраняли, — продолжает Чонгук повествовать о чужой жизни. — Через месяц выяснилось, что она беременна; на первичном осмотре после изнасилования это, ясен хер, сразу не обнаружили. У нее был парень, так что медики не смогли сказать, чей ребенок — тогда еще ДНК-дактилоскопия не получила такого распространения, да и жертва не хотела знать. Она собиралась принять его как своего, забыв о преступнике. — Родился альбинос. — Ага, — Чонгук кивает, а после кривится как-то слишком уж брезгливо. И выдает сразу же поганую эмоцию объясняющее: — На фоне сходства внешности ребенка с насильником-отцом жертва поехала крышей и попыталась грохнуть его прямо в родовом отделении. Тэхен шумно тянет носом воздух. Он не то чтобы сочувствует Киену — еще не хватало такими эмоциями на ублюдков разоряться, пусть тогда отъявленный преступник и был всего лишь невинным младенцем, — но все же… мерзотное ощущение, оно, наверное, больше про пораженность тем, насколько человек может порой поступать бесчеловечно. — Что там происходило, я точно не знаю, вся эта информация со слов моего отца. В итоге заварушка кончилась тем, что жертва подкинула ребенка прямо на крыльцо полицейского участка моего отца, а сама свалила в закат, — Чонгук левую ногу сгибает и, уронив на колено руку, опускает на сгиб локтя подбородок уставши. — Отец ее искал, но в родовом ему рассказали, что мамаша попыталась сына в раковине утопить, и он перестал. — Почему твоему отцу? — Решила, что он хороший человек? — риторически отвечает вопросом на вопрос Чонгук. — Он, считай, помогал ее охранять полгода, какой-никакой коннект у них сложился. Отец определил ребенка соцопеке, выдвинув обязательное условие: ребенок должен содержаться в другом городе на случай, если Художник вернется и каким-то образом прознает о потомстве. Те отправили Киена в киджанский детский дом, — он укладывается уже виском на предплечье, чтобы в глаза Тэхену посмотреть. — Сколько тебе известно про Киджан? — Достаточно вещей, которые слышать я бы не хотел, — не скупится тот на честность. — Я знаю про дружбу Киена и Хосока, про директора и шайку безнаказанных детей. Про то, что Киен забил директора молотком. — Вот как ты его вычислил, — удовлетворенно хмыкает Чонгук и веки утомленно опускает. — Кукловод, Чонгук, — пробует несильно надавить Тэхен, не особо надеясь на успех. — Не будешь юлить в том, что знаешь о первых куклах? — Чонгук один глаз приоткрывает, украшая губы издевательской усмешкой, и коротко говорит: — Я до последнего понятия не имел, почему Киен на мне зациклился, если ты об этом. Я его не узнал. — Что ты помнишь из того времени? — произносит Тэхен на выдохе, все еще надеясь на пресловутое «вдруг». Попытка добраться до прошлого Чонгука напоминает ему в сей момент забаву с «рулетками» и «револьверами» — такими вроде русские балуются, он точно не помнит. Вот только в его случае пусть и не смерть, но близкая кара грозит, если нужная камора окажется пустой. — Все еще не относится к делу, Ким, — не заставляет его ждать Чонгук, отбривая без ужимок. — Когда похищения вновь начались, ты сразу понял, что это Кукловод? — Я понял, что это тот же чувак, про которого Киен обмолвился вскользь, только когда ты его нашел и вы обнародовали часть данных и снимки из кукольного домика, — шокирует внезапной откровенностью Чонгук. Надо же, и тут Тэхен оказался причастен. — Киен не рассказал мне почти ничего дельного прямо, да и вы про оставленных на местах похищений марионетках распространяться не спешили. Я не знал, что старик был все эти годы жив. Только благодаря твоему расследованию я сложил последние пазлы. Тэхен задумчиво губу покусывает, замечая, как называет Чонгук мужчину, который погиб, и до полных сорока не дожив. «Старик» звучит малость неуместно, потому и слух так сильно режет. — Что ты знаешь о судьбе Киена? — перестает он пытать счастья — пока — в интересующих его по-настоящему вопросах, сыпля теми, что по делу важны. — Первый театр оказался на свободе, когда Кукловода посадили, — подтверждает старые догадки Тэхена Чонгук. Он тоже, когда понял, что Киен из первого набора кукол, предположил, что тот смог убраться из плена примерно в период, когда преступника закрыли в клетке. И ему рвала нервы надежда на то, что тогда Двойка вкусил свежий воздух воли не в одиночку. Возможность проверки гипотез, правда, до сегодняшнего дня казалась ему хуже, чем утопией. — Киен свалил куда-то в деревню, ныкался, не зная, что произошло со стариком, боялся, что его снова найдут. Его там мужик-ветеринар приютил, научил со скальпелем обращаться, — рассказывает Чонгук то, что знает о жизни Киена. — До того, как Кукловод вышел из тюрьмы, он сидел тише воды, ниже травы. А потом услышал про новые похищения детей в Пусане по телику и бам, — он выпрямляется, резко руками всплескивает над головой, а после крутит пальцем у виска. — Триггеры сработали, Киен ушел на второй план, родился Двойка. Но ты ведь и так знаешь, что стало для него катализатором. — А ритуал? — спрашивает Тэхен, игнорируя выпад в свою сторону, что встречное обвинение во лжи. — Понятия не имею, — жмет плечами Чонгук. — Как и то, почему он в итоге оказался в Сеуле. Но ты же не в первый раз в подобной обстановке, верно? Он обводит рукой помещение, отсылая, очевидно, к инсталляции из зеркал, и Тэхен вновь подозрительно щурится. Фотографий из «комнат внушения» обнародовано не было, потому что грозило слишком серьезной паникой среди общественности, так что маловероятно, что Чонгук мог видеть эти варианты извращенных «практик» Кукловода. Похоже, во времена первых кукол преступник страдал чем-то похожим. — Он вышел на тебя не только потому, что ты его дело расследовал, — делает вывод по всему уже сказанному Тэхен, а после, задумавшись, все же уточняет: — Ты не наврал про сроки? — Нет. Он действительно просто услышал по телевизору фамилию человека, который сдал его в соцопеку, — отвечает Чонгук, головой покачав, и это похоже на правду. — А потом — знакомые черты на фотографии его сына, — он руку к лицу подносит и пальцем обводит свою мордашку. — Он начал интересоваться мной, подбираться ближе и… Чонгук многозначительно замолкает, и Тэхен быстро догадывается: — Он узнал про Хосока. — Бинго! — восторженно вскрикивает Чонгук, руками всплескивая и после в улыбке широкой расплываясь, но в этом нихрена из радости, он сейчас кошмар как настоящего умалишенного напоминает. — Три из трех. Он не мог на мне не зациклиться, — напускное веселье с его лица моментально сползает. Он вновь из шлема пачку достает, бубня: — Говорю же, Судьба — сука ироничная. Он зубами вытягивает сигарету, проверяет и, убедившись, что та последняя, и языком недовольно цокнув, сжимает потертый картон. Резко отбрасывает его влево — комок падает за круг с тихим шорохом — и, ухватившись за край, Чонгук двигает к себе шлем. Смотрит в него и, хмыкнув, достает зажигалку. Щелк. Чирк. Щелк. Зажигалка улетает в шлем под аккомпанемент тихого тления табака. — Что было потом? — нарушает Тэхен ненадолго воцарившееся молчание. — А потом Киен начал под меня копать, выбрав самый информативный способ. Чонгук снова затихает. Курит, пялясь на собственное отражение, и с каждой секундой его лицо все сильнее мрачнеет. Так не выглядит детектив, облажавшийся в расследовании. Так выглядит морально разбитый в крошку человек. — Нет… — догадывается Тэхен. Он тоже хмурится, пытаясь осмыслить новый факт, но тот в голове у него просто не укладывается. Никак. — Ты поэтому его так защищаешь? Чонгук втягивает шумно воздух сквозь зубы и давится дымом. Ему требуется с полминуты прокашляться, и, вытерев слезы тыльной стороной ладони, он тушит недокуренную сигарету, похоже получив нормальный такой передоз никотина за последний час. Тэхена от мимолетной мысли о чужих ощущениях мутить начинает. — Если это всплывет, в Корее жизни Хосоку не будет, — Чонгук горбится, прячет ладони в карманы защитной куртки. — Детский дом — одно, о таком посудачат да замолчат, люди просто забудут. То, что Хосок, пусть и не зная об этом, помогал преступнику загнать меня в ловушку, — совершенно другое. То, что Хосока и посадить могут на лет пять минимум, если информация появится в деле официально, тем более учитывая пристальное внимание общественности после того, как вшивая газетка искупала все бюро в грязи, повисает между ними неозвученным. Чонгук как-то резко становится жалко маленьким — совсем не таким, каким выглядит, уверенно расправив плечи. В нем от уверенности вообще ничего не остается. От чужого вида у Тэхена проскальзывает по-настоящему варварское предположение, от которого он глаза резко распахивает. Он голову набок склоняет, изучая ссутулившийся силуэт, и дикость не кажется такой уж дикостью. Приятным, правда, тоже не становится. — Что их связывало? — осторожно спрашивает Тэхен, обходными путями интересуясь, потому что прямо… он просто не может. — Все? — отвечает вопросом на вопрос Чонгук и плечами опять жмет, но это почти незаметно, если не приглядываться. — Все — это… — Они вернулись к тем же отношениям, что были в Киджане, — грубее говорит Чонгук. И в воздухе витает то, что лучше не допытываться, но Тэхен должен убедиться: — К каким? — Догадайся, какие отношения могли связывать двух мальчишек, которые практически с рождения знали, что такое секс, и использовали его платой за какое-никакое благополучие, — цедит Чонгук. Он резко поворачивается, одаривая Тэхена таким тяжелым взглядом, что его многотонный вес выдержал бы кто-то могущества Атланта, а никак не обычный маленький человек. Ким ежится и может вновь вдохнуть только тогда, когда от него отворачиваются. Он делает то же самое, полностью опираясь спиной на холодную колонну. Тэхен глаза прикрывает, сжимая пальцы обеих ладоней на папке, отчего по тонкому картону изломы разбегаются. Он не хочет думать, но все равно думает опять о том, насколько по-скотски вел себя всего лишь сутки назад с вот этим человеком, что да, скрывал важные вещи по расследованию, но, вероятно, делал это не только ради защиты другого. Смог бы сам Тэхен вывалить все это, зная, что придется признаться в настолько болезненных обстоятельствах собственного существования? Он сомневается. Ему технически никогда не изменяли — сложно считать изменой хоть что-то в отношениях типа «постольку-поскольку», — но не зря все трубят о том, что это едва ли не самое худшее, что может случиться с теми, кто любит. А тут еще и речь о преступнике. Адская смесь. Прежде чем вновь спросить, Тэхен прокашливается. Мнется, как тринадцатилетка из паршивого романчика для пубертатных малолеток, собирающийся первого краша на прогулку пригласить, и выдыхает едва слышно: — И ты все равно его защищаешь? Почему? Ответом служит тишина. И в этот раз внутреннего сопротивления нет, потому что, вероятно, окажись он на месте Чонгука… он бы тоже вряд ли стал с не самым близким в своей жизни откровенничать настолько. — Как Киен раскопал прошлое ваших родителей? — переводит он тему, косясь в сторону Чонгука — смотреть на него прямо теперь сложновато, вина сильнее начинает вязать стыдом на языке. — Хороший вопрос, — на это Чонгук реагирует оживленнее. — Я думал, он с детства знал, кто его сдал в соцопеку. Это в документах так-то отмечается, я посчитал, что ему кто-то рассказал из взрослых. Но если ты уверен, что он возвращался пятнадцать лет назад грохнуть уебка-директора, предполагаю, он выяснил имя отца тогда. Похоже на правду. Тэхен хочет спросить, почему Киен не явился по адресу Совона в тот же день, но тут же осекается, потому что и так понятно — зачем? Если Киен узнал часть прошлого пятнадцать лет назад, едва выбравшись от Кукловода, у него, скорее всего, были гораздо более важные дела, чем ошиваться по случайным мужикам своей истории. Спрятаться подальше, чтобы никогда не вернули на цепь, — вот это более логично. — Почему он все это тебе рассказал? — интересуется Тэхен тем, что гораздо важнее. — Он не рассказывал. Это было что-то вроде: «Спроси у папочки Чона, почему мы тут оказались», не больше, — на цитате Чонгук слегка голос искажает, произнося слова чуть ниже. — В больнице Хосок поведал подробности о Киджане. Когда я пришел к отцу, мне хватило упомянуть Киджан и альбинизм, чтобы он понял, о ком речь, — Чонгук вздыхает тяжело и, уперевшись левой ладонью рядом с коленом, резко поднимается, на месте крутанувшись. — Киен не сыпал подробностями, я раскладывал всю историю по его мельчайшим намекам очень долго. Он подходит к зеркалу и, обтерев ладони о брюки, поправляет рассыпавшиеся пряди, которые сегодня живут своей жизнью больше обычного, не стянутые в тугой пучок на затылке. Тэхен меняет положение, вновь вставая к колонне вполоборота, и, почувствовав плечом холодный металл, скрещивает руки на груди, зажимая папку предплечьем. — Что планируешь делать, когда мы его найдем? — спрашивает вкрадчиво. — Нет человека — нет проблемы, — приговор звучит так равнодушно, будто Чонгук о завтраке сегодняшнем вскользь упоминает. Которого, вероятно, у него, как и в большинство других дней — судя по его вечно бурчащему желудку в начале каждой рабочей смены, — снова не было. — Ты его не прикончишь, — уверенно заявляет Тэхен. Не может готовиться к убийству тот, кто «Я до сих пор этого не пережил». — Ты на это не способен. Стоит словам перестать отражаться эхом от стен, и он вздрагивает — громкий смех разрезает пространство. Чонгук откровенно хохочет, зажмурившись, и проходит не меньше трех столетий — Тэхен готов поклясться, что именно столько, — прежде чем тот, прикрыв рот тыльной стороной левой ладони, поворачивается. Когда Чонгук смотрит на него, по плечам Тэхена бегут колкие мурашки, заставляя вновь мелко вздрогнуть, — маниакальный блеск чужих зрачков заставляет насторожиться сильнее, хотя, казалось бы, сильнее уже просто некуда. И смех, что все еще призраком звучит в ушах, перестает отдавать хоть каким-то весельем. Он похож на тот, что раздается по углам психушек, причем не тех, куда люди попадают добровольно, а тех, где «клиенты» все сплошь привязанные к койкам, а охрана — люди с огнестрелом наперевес. — Ты все же купился на то, что люди ко мне тянутся? Решил, что я хороший человек? — спрашивает Чонгук с улыбкой, и он так занятно тон понижает, что тот больше мурчание огромного кота напоминает. — Я считал, что ты умнее. Он делает несколько шагов вперед. Идет вальяжно, ладони в карманы брюк спрятав. Голову к плечу склоняет, щурясь немного, и останавливается только тогда, когда приближается к Тэхену на расстояние метра. Пялится глаза в глаза так пронзительно, как если бы заднюю часть черепа планировал через зрачки рассмотреть. — Ты никогда не задумывался, почему я не стараюсь, не притворяюсь, веду себя как безнравственная скотина, всегда говорю окружающим все, что думаю, но все равно умудряюсь сохранять близкие отношения с огромным количеством людей, даже если они откровенно признают, что я им не нравлюсь? — вскинув пробитую бровь, в которой снова бликуют вернувшиеся на место сережки, любопытствует Чонгук саркастично. И он спрашивает вроде по-доброму, не опускаясь до грубостей, однако в простых, казалось бы, фразах вновь ощутимо чувствуется угроза. Тэхен так и не смог понять, как у его напарника это получается — так легко играться с общей атмосферой. Сейчас аура Чонгука ему напоминает скорее то, как фонит от его отца в худшие моменты — тот вроде ничего специально не делает, но все окружающие понимают, что лучше без веских причин на пути не становиться. Тэхену жутко. Он едва сдерживается, чтобы снова не поежиться, вручив собственные слабости мужчине напротив на блюдечке — вот настолько жутко. — Любого можно застать врасплох, — продолжает Чонгук вкрадчиво. — Человеческая природа крайне слаба, у каждого есть куча уязвимых мест, и, если найти их и правильно использовать, можно не только шантажировать… — последнее слово он произносит с намеком, сужая глаза, и Тэхену удается не увести стыдливо взор в сторону только чудом каким-то. — Спровоцировать нужные чувства гораздо проще. Люди привязываются так быстро, что порой это даже смешно. Достаточно проявить участие, намекнуть, что можешь помочь разрулить острую для человека проблему, и он уже твой должник, — Чонгук чуть вперед подается, покачнувшись на носках, и заканчивает шепотом: — А если решить эту проблему — поздравляю, у тебя новый друг. Он пытает зрительным контактом еще лишь пару секунд, а после резко отступает. Когда он отворачивается, Тэхену становится легче дышать. Но ровно до той секунды, когда Чонгук начинает снова говорить: — Я долго размышлял о том, как ты умудрился вычислить Кукловода. Чонгук медленно шагает вдоль зеркал, как и в прошлый раз совершая какой-то только ему понятный почетный круг вместе с тринадцатью своими отражениями. И вроде почти шепчет, а по ощущениям — добивает лежачего на ринге. — Никто ведь до тебя не понимал, что детей не просто похищают ради чего-то низменного вроде похоти или продажи. Тем более никто не знал, что недавние похищения — не первые. А потом меня осенило, — он лишь на секунду мажет по Тэхену взглядом сквозь зеркало, после вновь кивая лишь себе, что придает атмосфере еще большей жути. — Ты изначально знал про то, что происходило двадцать лет назад. Ты представлял примерный возраст Кукловода, ориентировочные годы простоя и сопоставил эти цифры со списками осужденных преступников. Так ты на старика и вышел. Тэхен молчит — опять. Ему сказать нечего, еще вчера наговорился. Да и… Чонгук правильно понял, Кукловода удалось вычислить только благодаря знанию о прошлом. В ином случае невзрачного очкастого фармацевта, у которого отобрали лицензию после обвинения в мелкой наркоторговле, найти удалось бы очень вряд ли. Сам он внимания не привлекал, ни у кого сомнений не вызывал, а кукольный домик находился в такой глуши, что до того, как полицейские случайно бы на него наткнулись, не только жертвы успели бы скелетироваться. Там и от самого Кукловода успел бы лишь прах остаться. — Мало кто знает о первых исчезновениях, — задумчиво бормочет Чонгук, замирая у того зеркала, что ровно напротив Тэхена. — Только подохший похититель, четыре куклы и те, кто их когда-то потерял, — размышляет вслух и с каким-то садистским удовольствием касается пальцами пыльной глади, оставляя разводы. Чуть вбок отклоняется и вновь пересекается взглядами с напарником через отражение. — Расскажешь, кто та женщина, ради которой ты примчался в Сеул? Или мне самому выяснить? Тэхен не реагирует живо только потому, что сразу понял, к чему ведет Чонгук. Да и был в некоторой степени готов заранее, ведь успел уже отчитать себя за то, что дважды привлек внимание чрезмерным интересом к женскому голосу. Он бы тоже зацепился. Однако он молчит. Даже если после всего услышанного винит себя за вчерашнее сильнее. Даже если хочется ответить честностью на честность, как они когда-то договаривались. Даже если рвется видеть в по-настоящему талантливом старшем инспекторе союзника, а в по-настоящему интересном Чонгуке кого-то, с чьим ярлыком пока не определился, он молчит. Потому что только не Сохи. Из нее он не готов сделать разменную монету. — Мне нравится твой выбор. Ты словно снова меня на слабо берешь, — отчаявшись дождаться ответа, Чонгук кивает, и с расстояния в несколько шагов в его глазах бегущей строкой заметно обещание. — Мы закончили. — Чонгук… — Тэхен сам не знает, что хочет сказать. И его сломавшееся сегодня красноречие легко компенсирует никогда не устающий трещать напарник: — Я расследую дело Двойки, а не Кукловода. Твое дело — ты и копай, — отрезает Чонгук. Похоже, он думает, что ему снова хотят задать вопрос именно об этой части прошлого, и не то чтобы Тэхен не желает подобного, да. Вот только решился бы сейчас вряд ли. — Я ведь предупреждал, что будет, если ты начнешь выебываться? — Чонгук вроде спрашивает, но вопросительных интонаций не слышно, слышно утверждение. — По закону ты меня как свидетеля притянуть не можешь, у тебя ни одного доказательства того, что я там был. Так что прошу прощения… — он растягивает рот в снисходительной ухмылке, — но статья «отказ от дачи показаний» не прокатит. Можешь попытаться снова загнать меня в угол, но, видишь ли, — он пальцем указательным по нижней губе стучит дважды, — я упрямая скотина. Тогда я тебе точно ничего не расскажу. Это ведь не просто трогать моих близких, правда, Тэхен? Теперь речь идет о твоих. И то, как он говорит и как бровями дергает в конце монолога, становится гораздо хуже обещанного «иди на хуй», о котором Тэхен успел за беззаботные недели позабыть. Чонгук разворачивается на носках, вновь подходит к колонне и, замерев напротив Тэхена на расстояние шага, руку вытягивает. Когда на это непонимающе бровь вскидывают, он пальцем манит, взглядом на папку указывая. Возвращая дело Художника, которое успел помять, пару раз слишком усердно сжав обложку, Тэхен досадливо внутреннюю сторону щеки прикусывает — сильно, до металлического привкуса слюны. Он в полной мере понимает, что в отношении связи «Чонгук-Кукловод» ему не сообщили ни единого подтверждающего слова. За весь длиннейший диалог снова одни намеки и полное отсутствие прямых ответов. Расстраивает вовсе не то, что так сложилось, а догадка о мотиве чужих формулировок. Похоже, в нем сомневаются настолько, что заподозрили наличие диктофона или вроде того. И понимание того, что сам поступил бы так же, если бы ему пришлось поменяться с Чоном местами, не делает и на каплю легче. — Хорошего вечера, инспектор Ким, — прощается Чонгук, выделяя звание вроде таким же ироничным тоном, что и раньше, однако разница между «до» и «после» бросается в глаза отсутствием смешинок в расширенных зрачках. Тэхен провожает напарника цепким взором в спину. Чонгук возвращается в круг зеркал, хватает с пола шлем, а после скрывается за металлическими створками дверей. Оставшись наедине с сожалениями, Тэхен веки опускает, макушкой на колонну откидываясь. То, что обещало стать крохотной победой на пути к торжеству правды о его семье, ощущается соизмеримым с нокаутом провалом. И он не имеет ни малейшего понятия, как теперь подниматься.

* * *

Сто восемьдесят два. Чонгук мимолетом мажет взглядом по светящимся на черном фоне кислотно-зеленым цифрам скорости, которые, к счастью, не бликуют, потому что ночь давно на улицах Сеула господствует. Он плавно крутит правую ручку руля, уменьшая подачу топлива, слегка зажимает педаль заднего тормоза и чуть кренит мотоцикл влево, вводя в крутой поворот. Выжидает нужную точку положения и вновь прибавляет газа, одновременно с этим снижая давление колодок на диски. Он глубоко вдыхает, ощущая резкий разгон телом. Сто восемьдесят шесть. Легкие спирает. Коридор трассы в фокусе зрения сужается с каждым набранным километром, а ветер сквозь шлем и маску громче свистит в ушах, почти полностью заглушая бешеный рев движка. Давно загоревшиеся вдоль трека фонари расплываются, превращаются в сплошную линию света, а фары машин и мотоциклов вдали маячат перед глазами белым шумом, в котором растворяются силуэты людей, наслаждающихся зрелищем на трюковых площадках, ночью всегда заполненных сильнее скучной дороги, где из развлечений только скорость и одиночество. Сто девяноста три. Чем тяжелее даются вдохи, чем сильнее воздух давит на грудную клетку, стремясь расплющить органы костями, тем меньше мыслей крутится в голове — их будто шквалами ветра выдувает, оставляя в черепушке лишь сквозняк и приятную тишину. И пусть легкие горят, а окружающий мир безбожно сжимает тело перегрузом даже сквозь очень хорошую защиту, ментально становится намного легче. Проблемы позади остаются. Вместе с выхлопными газами, страшными дилеммами и ошибками прошлого. Двести два. Когда в кармане мотоциклетных брюк вибрирует — слабо, на фоне давления атмосферы практически незаметно, — Чонгука тут же пинком вышвыривает из иллюзии беззаботной жизни. Он прикидывает ситуацию на дороге, убеждаясь, что протяженного прямого участка до следующего поворота хватает для скорого торможения, не грозящегося закончиться сорвавшимся колесом и «променадом» по газону вдоль трассы под ручку со сломанными костями. Зажимает задний тормоз, скидывает передачу и только потом дает плавное усилие на передний. Свист ветра стихает, и сквозь рев движка пробивается визг шины переднего колеса, когда заднее приподнимается за пару мгновений до того, как Чонгук замирает посреди пустынной трассы наедине с молча трезвонящим телефоном. Опершись на левую ногу, Чонгук быстро снимает шлем и, повесив его на правый крипс, срывает глухую маску с прорезями для глаз, которую терпеть не может, но не забывает надевать для «выгула» двухколесного зверя на высоких скоростях — он все еще топит за максимальную безопасность. Морщится, замечая кляксы «сбитых» насекомых на визоре, пока встряхивает головой, позволяя повлажневшим волосам рассыпаться по плечам. Он сминает плотную тряпку, чтобы прицельно забросить в шлем, достает телефон-раскладушку из переднего кармана брюк, ежась из-за того, что прохлада вечера ерошит ледяными пальцами корни въющихся прядей, и, открыв мобильник, нажимает на кнопку приема звонка, не задерживаясь взглядом на имени абонента. Этот номер известен одному-единственному человеку. Чонгук снова не озвучивает ни слова, позволяя Киену начать. Тот тоже недолго сохраняет молчание, то ли нагнетая атмосферу, то ли подбирая слова. — Не боишься так резко тормозить, Чони? — раздается спустя минуту. Или целую жизнь — так кажется. — Мог легко через руль перелететь. Сдвинув брови к переносице, Чонгук медленно обводит взглядом пейзаж. Он облизывает губы, ощущая кончиком языка подсохшие корочки, и щурится, стараясь рассмотреть объекты вдали. Нет сомнений — Киен где-то рядом, пялится на него в упор. — Я тринадцать лет в седле, это не самый классный трюк из моего арсенала, — размеренно отвечает Чонгук, не брезгуя откровенностью ради продления времени звонка. Он смотрит на группу мотоциклистов в начале трека на трюковой площадке. Расстояние до них около километра, среди «выпендрежников» фонарей нет совсем, там лишь тусклое пламя натурального огня в редких бочках разведено да фары мелькают агрегатов тех самых «выпендрежников», так что различить людей посилуэтно не удается. Однако Чонгук в курсе, что помимо завсегдатаев там вечно крутится небольшая компашка девчонок-поддержки, и прошмыгнуть мимо взвизгивающих на каждый вили и стоппи малолетних «охотниц» кому-то новенькому вряд ли бы удалось. Пусть Двойка годами скрывался от камер, не оставив ни единого цифрового следа, все же именно здесь его бы сразу обнаружили и окружили. Так происходит всегда, стоит томным взглядам сквозь густо накрашенные ресницы найти новое симпатичное лицо в тусовке — его бы сразу захотели заграбастать цепкие коготки на пару-тройку «ночей без заморочек», ведь основной контингент подобных сборищ всегда молодежь, ищущая приятных приключений на едва прикрытые мини-юбками задницы. Киен достаточно красив, чтобы внимание к себе еле-еле переступивших порог совершеннолетия «хищниц» привлечь. — И все же будь осторожнее, у тебя есть нерешенные дела, — назидательно говорит тот самый Киен в динамик телефона, и его тон, что вибрирует немного на каждом «р», звучит так озабоченно, будто они и правда близки. — Ты подумал? Чонгук косится на трибуны, понатыканные вдоль трассы в начале и на поворотах. Там людей гораздо меньше, они кучкуются в группки по три-четыре человека, и то, что среди них может затеряться одиночка, еще маловероятнее. Где же ты? — Я не думал, — отрезает Чонгук грубее, понимая, что вчерашний бесполезный разговор сегодня будет продолжен. Киену ну очень нужна информация, которой располагают только сам Чонгук, его отец и, по стечению обстоятельств, Марк-не Марк. Он отработанным движением ставит подножку, настраиваясь на продолжительный диалог, упирается обеими ногами в асфальт и чуть назад отклоняется, едва касаясь левой ладонью ручки руля. — Я сразу сказал, что от меня ты ничего не услышишь, — безапелляционно припечатывает Чонгук. Он не полный идиот идти на сговор с преступником и в такой простой вещи. Чонгук осматривает вершины холмов вокруг трассы, где рассыпаны редкие пролески — среди стволов деревьев можно виртуозно спрятаться. Киен, скорее всего, притаился именно там — удобная точка наблюдения сверху, откуда открывается отличный обзор на весь трек и где точно никто не посчитает человека странным, если вдруг у того под мышкой зажато что-то вроде бинокля. — Упрямый. Очень, — в своей странной манере делает вывод Киен, и, если бы Чонгук слышал его впервые, он бы удивился. Но ему не повезло. — Не боишься за мамочку Чон и папочку Чона? — Ты блефуешь, — не позволяя тону и немного дрогнуть, заявляет Чонгук. Он прикрывает глаза, больше не изучая лесистую природу, в которой все равно с такого расстояния ни черта не увидит. Он лишь прислушивается к дыханию по ту сторону мобильной сети да ритму собственного сердца, что бешено бьется в висках. — Блеф равно обман, — Киен говорит, сука, с таким укором, будто о заповедях адскому грешнику повествует. И тут же, вопреки сказанному, лжет: — Был договор не врать друг другу. Договора не было. Киен лишь «обнадежил», что не собирается обманывать. Чонгук ответить тем же уже не мог — фразу озвучили в тот момент, когда он захлебывался рвотными позывами, пока в ноздри вбивалась вонь паленых волос и жареной плоти. Плоти его точечно прожженных глубокими дырами ног. — Если ты хоть на шаг подойдешь к ним, у нас ничего не получится. Если бы ты этого не понимал, Киен, они уже давно гнили бы в земле, — Чонгук рискует, расшвыриваясь такими резкими заявлениями, но отец предупрежден о возможном вторжении, а проверить гипотезу о привязанности лично ему вряд ли выдастся еще шанс. — Ты ни разу не убил хоть кого-то из моих близких. И Еджин не хотел трогать, потому что она была из тех, кого я ценил, — приводит факты, метая их резкими словами, как сюрикенами. — Ты блефуешь, Киен. Чонгук умышленно из раза в раз тычет преступнику его именем, стараясь добраться до того человеческого, что психика вытеснила в определенный момент жизни. Он старается подловить, найти то, за что можно зацепиться и на что впоследствии опереться, обнаружив слабость, которой легко манипулировать. Он ищет еще лазейку, помимо зацикленности Двойки на нем самом, даже если понимает, что вряд ли сработает так, как хочется. Киен не то чтобы не помнит, как его назвали при рождении, но четыре буквы, связывающие его с матерью, своими не признает. Это просто было заметить — два года назад на их рандеву он игнорировал каждое обращение Хосока, будто тот звал кого-то другого. Кого-то давно почившего, как заявляет сам Хосок, и, как вероятно, думает и Двойка, оставив детскую личность мотаться где-то на цепях в первом кукольном домике. — Ладно, раскусил, — помолчав недолго, все же соглашается Киен. Он выдыхает шумно — в динамике от этого несильно шебуршит, — а после спрашивает крайне серьезно, как совершенно адекватный человек: — Чего ты хочешь за эту информацию? — Мне ничего от тебя не нужно, — продолжает стоять на своем Чонгук. Он вновь скользит взглядом по деревьям, по желтизне которых при свете дня можно отследить медленную поступь осени. Однако сейчас небо непроглядно черное, а тусклое марево города, что за холмами раскрывается широким полукругом и отражается от грузно осевших к земле туч, придает узким длинным стволам жуткий эффект распахнутой пасти — кого-то типа глубоководного удильщика или банального морского черта. Атмосфера прямо-таки соответствует притаившемуся меж веток человеку. — Так уж и ничего? — подает голос тот самый человек. — Пообещаешь никого не убивать? Согласишься добровольно сдаться? — перечисляет Чонгук бесполезные варианты, заранее зная ответ. Если бы любого преступника было просто поймать таким образом, полицейские давно бы остались без работы, хватило бы пары-тройки хороших переговорщиков на город. — Нет, Чони, так будет совсем не весело, — предсказуемо фыркает Киен. Воображение живо рисует, как тот головой покачивает лениво, вальяжно даже, словно от ластящейся ладони уворачивается, стараясь внимание резкостью не привлекать. — Тогда ничего. — Подумай, Чонгук, — чужой голос звучит тверже, обращение к полному имени заставляет плечи названного напрячься. — У тебя не всегда будет возможность получить почти все, что захочешь. А в обмен всего-то координаты, которые ничего, совсем ничего и ни для кого не решают. — Зачем он тебе? — сглотнув вязкую слюну, решается спросить Чонгук навязчиво интересующее со вчерашнего вечера. — Ты никогда его не знал. Он умер задолго до твоего рождения. Когда Киен в прошлый звонок ошарашил уверенностью в том, что Чонгук успел выведать у отца место захоронения Художника, и поведал, что вскрыл его квартиру только для того, чтобы это узнать, Чон ненадолго впал в ступор. Он сам отличается редким для полицейского и совсем непрактичным авантюризмом, но для него поступок преступника — слишком. Киен ради не имеющего особого значения пустяка рисковал свободой, за которую после Кукловода держится так сильно, как держался бы загнанный зверь, повиснув над пропастью — вцепившись в обрыв зубами и когтями намертво. — Это интересно, — то ли задумчиво, то ли отстраненно отвечает тот. — Что почувствовал ты, увидев место, где папочка Чон закопал неизвестного папочку? — Много чего, — уклончиво отвечает Чонгук не только потому, что делиться подобным с Киеном не собирается, но и потому, что четче сформулировать просто не способен. Ступив на участок земли, где его отец закопал труп Художника, он ощутил столько всего, что в моменте просто не справился — его от перенапряжения аж замутило. Пустота. Разочарование. Злоба. Сожаление. Сочувствие. Непонимание. Понимание. Все смешалось так сильно, словно эмоции в чашу мясорубки скинули и прокрутили, получив на выходе гремучую смесь — вот так это было. Узнать, что твой отец, выступающий для тебя нерушимым образцом справедливости, много лет назад застрелил человека и, скрыв это от закона, закопал труп посреди заброшенного поля — откровенно поганый опыт. Но гораздо страшнее увидеть место захоронения и холодным морозом по коже прочувствовать, что слова — не просто слова, а реальность, где ошибки прошлого приводят к ужасным последствиям в настоящем. Все началось со случайного пересечения трех человек в подворотне больше тридцати лет назад. Судьба поставила точку отсчета сюжетов их с Киеном жизней именно там, где первый отец жаждал убить, но погиб сам, потому что отец второй, хоть и не рвался, но все же заключил контракт со Смертью. И в этот момент Чонгук понимает: вот она — гребаная параллель, не дающая ему покоя с той секунды, как Тэхен нашел записку на последнем месте преступления Двойки. Совон прикончил Художника — по его же словам — только потому, что иначе исход получился бы обратный, с прижатым к горлу лезвием у него просто не осталось выбора. Убил, чтобы выжить. Киен… Он не только Кукловода лишил жизни ради мести, но и, если верить Тэхену, директора Ли тоже. Убил, чтобы наказать. Обвинения в лицемерии витиеватая формулировка последней фразы совсем не скрывает. — Появление сына на могиле отца после тридцати лет разлуки символично. Символизм занятный, — заявляет Киен в этот раз точно задумчиво. Замолкает ненадолго, а после бормочет глухо, в сторону от микрофона, возможно пальцами прикрыв низ телефона: — Тише, детка, никаких угроз. Получится договориться и без кровопролития. Чонгук дыхание задерживает. Ответ до его слуха не доносится, но он знает точно — где-то там рядом с Киеном находится Первая. И тогда его осеняет. Очень плохое решение — идти на компромисс с преступником, но… все же огромная возможность сэкономить время, которого у него не то чтобы много. Если Марк скоро закроет дело Инсона, придется торопиться, чтобы не упустить шанс на помощь, пока тот обратно в Штаты не свалил. Чонгук надеется, что счет идет хотя бы на пару месяцев, но, возможно, остались жалкие недели. — Ладно, Киен, — он все же решается, оправдываясь перед собой тем, что скелет Художника значимой роли в «сюжете их истории» и правда сыграть не способен. — Координаты в обмен на честный ответ. — Вопрос? — Киен оживляется, выпаливает слово быстро и излишне громко, визгливо даже как-то. Чонгук дыхание переводит. Он с силами собирается, чтобы буквально переступить через собственные устои, нарушать которые для него всегда схоже тому, как если бы он попытался ребра собственноручно себе переломать и через глотку наружу вытащить. — Что ты знаешь о Первой и Третьей? Об их жизнях до старика? — выходит глухо, будто на горло ладонью огромной давят, пальцы стискивая с усердием. Наверное, именно так ощущается самопредательство. Все-таки идиот. — Не так много, — Киен не задумывается, отвечает молниеносно, как если бы только этого вопроса и ждал. — Они совсем забыли свои имена. Первая и семью уже не помнила в день посвящения Второго. Третья говорила как-то, что сирота, но верить ей на слово не лучшая идея, — он замолкает ненадолго, судя по чавкающему звуку губами причмокивает, а после любопытствует вкрадчиво: — Твой интерес связан с новеньким в вашем отделе? Тэхен, кажется. — Что тебе известно? — сразу же настораживается Чонгук. В момент, когда понял, что старым кротом был не кто иной, как Хосок, он допустил мысль, что, возможно, информатора у Киена в бюро нет. Могли сложиться обстоятельства так, что о возвращении Чонгука из Штатов он узнал как-то по-другому, а конкретную дату предположил, опираясь на знания о старшем инспекторе. Но теперь… Что вероятнее: наличие крота или представляющийся каждому на пути Ким? Однозначный ответ без вариантов. — Координаты, Чонгук, — настойчиво заявляет Киен, явно не собираясь продолжать откровенничать до тех пор, пока ему не заплатят «гонорар» за правду. — Обещание не устраивать засаду не нужно, ты все равно никому не расскажешь. Тебе ведь не нужно, чтобы папочка Чон за решетку загремел на пожизненное, — саркастичную реплику он венчает тихим смешком как чертовой вишенкой на чертовом торте. Чонгук кривится, получая очередное «личное» подтверждение — как он и предполагал, Киен совершенно не боится, что его сдадут полиции. Он прекрасно знает — рухнет слишком много судеб. И все из них, как на подбор, из той шкатулки в душе Чонгука, на которой выгравировано жизнью: «Самое дорогое». — А один на один, если захочешь, можно и пересечься, — продолжает издеваться Киен, виртуозно играясь интонациями. Чонгук игнорирует последнюю фразу. Не только потому, что уверен в очередном блефе собеседника, но и потому, что встречаться им пока противопоказано — он элементарно не готов воплотить в реальность придуманный план, еще не все условия выполнены. Он молча убирает телефон от уха и, свернув вкладку вызова, жмет кнопки, открывая карту. Одноразовый мобильник так себе средство серфа по интернету, но все же найти точное местоположение импровизированного захоронения удается достаточно быстро — Чонгук запомнил его до последнего метра ровно на тот случай, если захочется ступить на когда-то рыхлую, а сейчас глухо заросшую почву еще разок. Он чертыхается под нос, при помощи древнего кнопочного механизма делая нужный масштаб. Ставит метку посреди огромного поля, где в центре крохотное озеро пасется рядом с несколькими дикими кустарниками, и отправляет ее сообщением тому же контакту, который все еще отражается компрометирующими словами чуть выше цифр, отмеряющих длительность звонка. — Я жду, Киен, — дождавшись, когда телефон провибрирует, сигнализируя, что геолокация ушла, теперь уже Чонгук давит интонациями — буквально требует, ожесточившись. Упомянутый недолго молчит — похоже, проверяет пришедшее сообщение. Что-то бормочет собеседнице рядом, чей голос Чонгук все еще не улавливает, и после начинает рассказ: — Они совершенно не похожи, знаешь, — говорит тихо, тянет гласные, гребаная Шехерезада из хорроров для взрослых. — Тэхен копия своего папочки, а Первая ужасно похожа на его почившую мамочку, — он снова запинается, в динамике раздается шорох, а после глухое обращение к названной женщине: — Не кривись, детка, ты все равно ее не помнишь. — Думаешь, они родственники? — спрашивает Чонгук настороженно, ощущая, как в висках адреналин бьется бешено. Пусть он такое предполагал, но предполагать не равно знать точно. — Надежда ничего не стоит, когда есть уверенность, — срывает сердцебиение напрочь Киен очередной странной фразой о сути. — Первая его не помнит, но она ничего о себе не помнит, так что… — он выдерживает долгую паузу, при этом его дыхание становится чуть тяжелее — настолько, что слышно каждый вдох и выдох. А после Киен понижает голос практически до шепота: — Зато фотографии помнят все. Грудная клетка Чонгука дергается резким глотком кислорода, стоит услышать последнее, потому что звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. — У тебя есть доказательства их родства? — он спрашивает с неверием, едва сдерживясь, чтобы не закашляться. Если Первая все же родственница Тэхена — раз на мать похожа, сестра, получается? — то спрятали ее ото всех, вероятно, целенаправленно. Инсон точно не стал хранить бы снимки — если те остались, конечно — на видном месте, так что… если Киен в курсе, значит, очень близко подобрался к семье Ким. Плохо. — Где-то они точно есть, — продолжает говорить загадками Киен. — Люди ведь сентиментальны, помнишь? — намекает, кажется, на что-то, но уловить посыл между строк у Чонгука не получается. — Но и без доказательств, если бы ты увидел их рядом друг с другом, моментально бы все понял. Одни и те же жесты, мимика, они даже интонации схожие используют. Когда они стоят рядом, это очень хорошо заметно. Страх — сгустившийся, ощущающийся кислым ароматом в холодном воздухе — прибивает Чонгука к земле. Кожа перчаток скрипит о грипс — так сильно он пальцы левой руки сжимает, сдерживая панически резкие выдохи. Его взор мечется по свежему, без единой трещины асфальту, рисует контуры массивной тени, пока он обдумывает отчетливую мысль: Киен не просто влез куда-то в пространство семейства Ким, он виделся с Тэхеном лицом к лицу. Возможно, говорил с ним с глазу на глаз. Для этого должны быть причины, и те, которые на ум приходят, очень ему не нравятся. Чонгук и так понятия не имеет, как оптимально решить все проблемы и не допустить слишком большого количества жертв, а если все они вдобавок схлестнутся в одном греховном котле, он вообще никогда эту адскую полифонию не разрешит. Черт, он так от всего устал. — Спасибо за приятный разговор, — прощается тем временем Киен, кажется добившись всех целей сегодняшнего звонка. — Телефончик не выбрасывай. Приятные эмоции от встречи с родственниками следует делить с близкими, — и хихикает мерзко, отца-насильника поминая. — Ты же хочешь знать, как все пройдет? — Не приближайся к Кимам, Киен, — предостерегает Чонгук крайне серьезно, опять бросая в «черный список» фразы о «кладбище». — До встречи, Чони, — отвечает ему тем же собеседник, не потрудившись поинтересоваться поводом предупреждений. Чонгук вздыхает тяжело, уводя от уха трубку, в которой гудки короткие раздаются. Он пробегается взглядом по лесу на вершине холма, закрывая раскладушку, и на краткий миг ему кажется, что среди деревьев он видит тусклый свет — похоже, такого же телефона. Но в следующую секунду там снова непроглядно темно. И жутко так, как если бы надежду последнюю с корнем из души вырвали, окончательно все разворошив.