Пароксизм ненависти

Мерзко — вот как Чонгук ощущает себя, деля один клуб с представителями высшего света Сеула и других близлежащих городов. Он озирается по сторонам и морщится, замечая знакомые лица: он насчитал пятерых, кто несколько лет назад проходил по делу Джокера. К счастью, никто из этих золотых деток ни разу Чонгука не видел, оттого ни единого признака узнавания он в чужих глазах не обнаруживает. Он тогда показал мордашку только тому, кого «уговорил» притащить видеозапись из казино — шестнадцатилетнему пацану, кем манипулировать оказалось легче легкого. Насколько ему известно, тот после тихого суда над некоторыми представителями его касты умотал в другую страну, опасаясь мести. Двое из «знакомых лиц» уже успели подойти высказать Тэхену «почтение» в форме завуалированных оскорблений — тот ни капли не соврал, предупредив, что на него будут кидаться свои же. Звучали разные предъявы: оппоненты проходились и по профессии, чей характер здесь никто не ценит; и по ориентации, которую, похоже, знает каждый и почему-то использует оружием, будто то, кого ты хочешь, чертово клеймо позора; и по внешнему виду, что, впрочем, удивило меньше всего, потому что сразу понятно — в «золотой» среде обертка крайне важна. Один раз задели родителей, и только этот фрагмент светской беседы представил для Чонгука интерес: на замечание о матери Тэхен ответил очень грубо, с перебором, однако выпад в сторону отца проигнорировал, сразу же переведя тему. Под конец каждого «раута» все, кто приближался на расстояние вытянутой руки, завуалированно проходились по спутнику одного из своих, и вот тогда наступала «минута славы» самого Чонгука. Как он и рассчитывал, Минхек после впечатляющего начала распустил скользкие слухи по толпе, и выслушать про себя Чонгуку пришлось много «лестного». Впрочем, не то чтобы он хоть немного задумывался о границах сегодня, так что выгребали те, кто пытался его зацепить, гораздо больше. По горлу стекает горечь алкоголя, когда в толпе мелькает еще один человек, на которого Джису просила обратить особое внимание — по предположениям, тот ближайший дружок Минхека и его главный пособник. Чонгук щурится, наблюдая за вызывающим поведением крашеного блондина тридцати с небольшим лет, развязно лапающего официантку — той, судя по поджатым губам, такое совсем не нравится. Но вот незадача — говорить что-то против тому, чья мать занимает не последнюю должность в правительственном аппарате Сеула, чревато разными неприятными последствиями. Как бы то ни было отвратительно, но все девушки, которых облачили в вульгарные тряпки и заплатили щедро за то, чтобы на них могли поглазеть сильные мира сего, явно представляли, на что шли. Чонгук не сомневается, что у части из них оговорено продолжение банкета под грузными телами самых отвратительных представителей высшей касты корейского общества. А у кого не оговорено — тех спрашивать особо тоже не будут, если взгляд упадет. Не зря ведь Джису уже год пытается поймать Минхека за яйца. Чонгуку мерзко не только оттого, что богачи пользуются вседозволенностью, шуршащей в их карманах банкнотами крупного номинала, но и оттого, что многие из обывателей готовы пойти на тошнотные решения исключительно по воле тяжкого материального положения — даже отозвать заявление после того, как над ними надругались. Чонгук уверен и в том, что вряд ли такие «события» отдавали хоть какой-то нежностью. Подобные Минхеку упиваются властью, легко обнаруживая среди кучи лиц тех, кто нуждается настолько, что для них даже намеренная жестокость и принуждение не повод стоять за справедливость до конца. Кого-то ждут дома голодные дети, а кого-то — больные родители. Кто-то не может оплатить обучение, а кто-то хочет поужинать чем-то, кроме набившего оскомину риса. Кто-то просто боится, причем не зря — любой гость здесь способен испоганить жизнь, если только такая идиотская мысль лампочкой зажжется в разуме. Многие из присутствующих раздражают Чонгука одним существованием. И нет, дело вовсе не в нарушении закона — ему ли не знать, что порой уголовный кодекс слишком узколобый, чтобы беспрекословно его держаться. Причина неприязни в той характеристике, что почти каждый, кто прожигает жизнь на высшей ступени общества, впитывает едва ли не с молоком матери — ощущение превосходства. Чонгук замечает его в косых взорах — многие здесь с порога определили его чужаком, что на самом деле не так уж сложно: он и одет неброско, и даже в жестах настолько отличается от контингента, будто не просто иного достатка, а гребаных разных видов. Тэхен был прав — на него готовы кинуться стайкой пираний, стоит лишь одному бросить первый вызов, и Минхек это очень быстро сделал. Чонгук вновь глотает крепкий алкоголь, чтобы смыть горечь впечатления от вида сморщившейся молодой девчонки, которой будто бы случайно облапали грудь, выставленную прозрачной тканью на обозрение десятков человек. Отвлекшись от лицезрения мужчины, за кем тоже необходимо наблюдать хотя бы украдкой, он напарывается на острый взгляд напарника не только по делу, но и по сегодняшнему вечеру. Он бровь вздергивает в немом вопросе — Тэхен уже с пару минут сохраняет молчание после того, как его фальшивый «парень» послал последнего «гостя» их унылой вечеринки на двоих почти не завуалированно. Ким злится с каждым мгновением все больше — это заметил бы даже полный кретин, — однако до сих пор не высказал претензий ни разу. А Чонгуку очень нужно, чтобы Тэхен начал. — Что? — задает он наводящий вопрос, когда никаких комментариев так и не следует. Тэхен выдерживает паузу, продолжая смотреть ему в глаза так пристально, будто старается мысли прочитать, а после опускается взором ниже: сначала к арке купидона, через секунду — к подбородку, а после к шее, где болтается цепь-удавка. Еще недолго молчит, пока делает глоток из своего стакана, где всего лишь сок апельсиновый, и, проведя большим пальцем по нижней губе, упирается локтем в высокий столик между ними. Он укладывается щекой на ладонь, возвращается к препарированию мозга Чонгука через радужки и выдает звенящим от напряжения голосом слова, которые в интонацию совсем не вписываются: — Никак не могу отделаться от мысли о том, насколько хорошо ты таким грязным ртом должен заглатывать. Чужая реплика застает врасплох. Не то чтобы Тэхен в целом не практиковал замечания не в кассу на протяжении всех последних дней, однако сейчас Чонгук фантомно слышит отсчет секундной стрелки, что прогнозирует взрыв его чертового мозга, потому что тот, на кого направлена часть словесных ударов, их будто бы совсем не замечает. Он целый час из кожи вон лезет, сыпля ремарками, призванными настроить Тэхена против — ему жизненно необходимо, чтобы тот вернулся к вызывающему соперничеству. Потому что он сам… он не справляется. Ни с той информацией, что узнал за последние дни, ни с теми данными, которые раскрыл Марк сегодняшним вечером. Ни с внутренним голосом, который все еще занимает сторону Тэхена вопреки всем убеждениям о том, что «зло должно быть наказано». Ему нужен повод, но его никто не дает, как бы упорно на это ни провоцировали. Чонгук неоднократно в разговорах с «публикой» вскользь ронял реплики, призванные зацепить именно Тэхена, и он прекрасно видел, что задумка работает: в стиснутых на стенках стакана длинных пальцах, в поджатых губах и подозрительном прищуре. Однако на этом все и заканчивается. — Помнится, раньше тебе не давала покоя мысль о желании разъебать мой грязный рот, — Чонгук не из тех, кто пасует перед вызовами, и пусть сейчас он чувствует себя крайне неуверенно, все же сдаваться не намерен. — Ты вроде даже пытался, — он слегка цепляет цепь серьги, что из левой мочки свисает, чтобы та начала раскачиваться. — Простейший способ кого-то случайно прикончить, кстати. Он должен выйти из этого здания с четким желанием рассказать федералам правду. — Ой да брось. Удар был хиленьким даже для ребенка, — тон Тэхена немного хрипит. — Времена меняются. Сначала тебя кто-то бесит до зубовного скрежета, а потом ты внезапно даже для себя хочешь его познать. В библейском смысле. — И кулак больше не котируется? — Видишь, — Тэхен щелкает пальцами и ведет указательным в сторону Чонгука — даже жест спер характерный, вы посмотрите. — Ты сам все прекрасно понимаешь. Чонгук щурится. Он все пытается найти подвох в чужих словах, но его настороженность так и не просыпается. Его подводят как притихший внутренний голос, так и отзывчивый организм, что посылает искры тепла ниже пояса, «впечатляясь» чернотой возбуждения, что клубится в бездне зрачков напротив — Тэхен вновь выглядит так, будто обдолбался чем-то тяжелым, однако они еще ни разу не отходили друг от друга, так что он точно никак бы не смог. Подвоха нет. Тэхен просто с ним флиртует. Пусть его стиль мало напоминает легкую игривость, а создает четкие ассоциации атаки бомбами с неба, все же… иного подтекста нет. И это хуже всего. К счастью, пристальный зрительный контакт приходится разорвать, когда к Тэхену приближается очередная женщина, которая, вероятно, училась с ним в школе или черт еще знает где еще. Миловидная и миниатюрная, с бойкими темными кудряшками — она налетает на мужчину и сразу же повисает у него на шее; тот таким же восторгом от встречи ее не радует, а лишь глаза закатывает. Он выдыхает коротко имя, но Чонгуку то расслышать не удается, ведь он слишком увлечен тем, что рассматривает вблизи ее спутника, что как раз нужный персонаж — друг Минхека, за чьим поведением Джису просила понаблюдать. Мужчина кажется… обычным. Он учтиво кивает Чонгуку, ни единый мускул на его лице не вздрагивает, по нему так и не скажешь, что буквально недавно он распускал руки, ощупывая костлявые выпуклости молодой девчонки-официантки. — Бомгю, — Тэхен сразу же напрягается, стоит ему переглянуться с мужчиной, когда женщина без имени от него отстраняется. — Тэхен, — ему Бомгю тоже приветствие высказывает уважительно, чуть подбородок вниз опуская, и лишь дрогнувшая носогубная складка выдает истинное отношение, вопреки которому звучит: — Рад видеть тебя среди нас снова. Тебе пошло на пользу такое долгое затворничество? — Действительно, Тэ, — немного визгливо выдает женщина и ноготь большого пальца, в черный цвет выкрашенный, алым ртом прикусывает, давя улыбку приторную. — Тебя целый год не было видно. Если бы не твой отец, мы бы не знали, что ты на работе зашиваешься, а решили, что тебя на ней же кто-то пришиб, — и смеется заливисто, будто действительно что-то веселое ляпнула. — Хотя прошел слушок, что все свободное время ты тратишь, таскаясь по распродажам. Чонгук демонстративно фыркает. Он честно старается абстрагироваться от стереотипов, но что поделаешь, когда те основаны на статистике, и эта безжалостная сука сегодня все чаще о себе напоминает. Никто из тех, кто пытался зацепить Тэхена через него или его самого, не придумал ничего грандиознее тычка в бабло, будто деньги — единственное, что в их среде в почете. Он не лезет в дальнейший треп, а просто озирается по сторонам, словно вообще не понял отсылки, но к словам прислушивается. Тэхен ведет беседу мастерски, однако чем больше Чонгук улавливает из диалога, где между строк читается очень весомый компромат, тем сильнее ощущает себя в сюрреалистичной дораме, призванной довести до абсурда понятие «чеболь». Он бы, наверное, совсем не удивился, если бы откуда-нибудь из-за неприметного угла режиссер громко рявкнул: «снято!», а «актеры» рассмеялись доброжелательно друг другу, хваля за эмоции, отыгранные в низких шутках на грани. Когда мимо проходит уже знакомая официантка и, поставив для мерзотной женщины мартини и окинув пристальным взглядом собравшуюся компашку, удаляется, от особы, имя которой Чонгуку знать не то чтобы очень хочется, звучит очередное саркастичное замечание. Она предлагает занять любую сумму, если вдруг Тэхен крайне нуждается. И тогда Чонгук решает, что все-же пора привлечь к себе особое внимание еще разочек — контрольный. Он нарочито громко ставит бокал на стол и прокашливается. Когда противная женщина поворачивается к нему и бровь, очерченную явно какой-то запредельно элитной косметикой, вскидывает, Чонгук вперед подается. Он складывает руки на столике и, склонив голову к плечу, интересуется с напускной вежливостью: — Нужен номерок очень классного психиатра? Та лишь на пару секунд теряется, не догоняя подтекста. Но после выпаливает: — Мы не знакомы, но я очень сомневаюсь, что вы располагаете хоть чем-то классным, — женщина смеряет его взглядом, сморщив свой крохотный, сделанный в операционной нос, который казался бы очаровательным, не искази его дрянная эмоция. — Ну если для вас троекратный лауреат премии WACP и признанный миром специалист изучения расстройств шизофренического спектра такая же посредственность, как и я… Чонгук многозначительно замолкает и под пристальным взглядом особы и ее партнера, которого Тэхен нарек Бомгю, беспардонно достает оливку на шпажке из нетронутого бокала мартини. Медленно стаскивает ее зубами, не забывая наблюдать за той, чьи ноздри раздуваются не хуже, чем у взбешенного быка на корриде, и тщательно пережевывает. И только потом, улыбнувшись настолько обворожительно, что, окажись он каким-нибудь айдолом, все фанатки от его милейшего выражения лица страдали бы тахикардией, заканчивает мысль: — Хотя о чем это я? — он наигранно губы округляет. — Слишком сложный набор слов, чтобы понять, да? — Молодой человек… — стальным тоном начинает Бомгю. Но Чонгук его быстро прерывает, метнув в него острый взор. — Простите ради бога, если лезу не в свое дело, но мне кажется, что вам обоим стоило бы показаться специалисту и попросить его подлечить самооценку, — он стирает с себя любой налет доброжелательности, голос звучит в спектре температур жидкого азота. — У меня создалось впечатление, что в вашей картине мира покупка людей — единственный способ привлечь их внимание. Мне очень жаль, что родители в детстве игнорировали вас, пока зарабатывали эти свои грандиозные миллионы, которые черт его знает зачем нужны, но поверьте, даже в сорок еще не поздно усвоить, что чувства не покупаются, их просто отдают, — он снова улыбается, но теперь ни капли не мило — этой эмоции самое место в списке «топ-10 смертельных ядов» или вроде того. — Если, конечно, человек не полное дерьмо, над чем вам тоже стоило бы поработать со специалистом. — Мне двадцать восемь, — резко выдает женщина, обратив внимание почему-то лишь на скудную часть монолога. — Оу, — будто бы удивляется Чонгук. — Я бы дал больше, — он отбрасывает шпажку на столик и, снова расплывшись в токсичной улыбке, уничижительно бросает: — Прошу прощения. Он демонстративно отворачивается, опирается на столик отставленным назад локтем и оглядывается по сторонам, притворяясь, что ему нет дела до стоящих рядом людей. Он даже прислушиваться перестает, до него долетают лишь фрагменты каких-то претензий, на которые Тэхен отвечает довольно резко. Спустя пару минут женщина, чей тон под конец стал совсем уж истерическим, удаляется, и Чонгук облегченно выдыхает — визгливость чужих реплик уже начала гудеть в висках. — У вас это в порядке вещей? — спрашивает он будто бы равнодушно, однако копит яда для следующих слов, чтобы ужалить как можно болезненнее. — Что? — уточняет Тэхен, и его тон тоже звучит на пару градусов прохладнее привычного. Чонгук оборачивается, глаза щурит, провоцируя мимические морщины веселья, прежде чем спросить: — Говорить о покупке людей так, будто они чертов товар? — он хватает свой бокал со стола, салютует и делает жадный глоток, оставляя на дне лишь пару капель, а сам пристально наблюдает за чертами Тэхена в поисках пробоин. Но те его не радуют. Нет, они появляются, вопрос с жестким намеком поражает мишень точно в десятку, однако Чонгук не видит ни ожидаемого страха разоблачения, ни тем более каких-то проявлений агрессии. Тэхен лишь глаза закатывает и вздыхает тяжко, но за мгновение до этого на его лицо опускается ровно то отвращение, с которым он всегда упоминает отца. Внутренний голос начинает довольного урчать — чертов предатель. — Такой тяжелый вздох… — тянет Чонгук. — Я тебя позорю? Или теперь снова раздражаю? Он очень надеется, что в его вопросе не слишком уж просто читается громкий посыл: «Дай мне хотя бы один повод перестать сомневаться!». Однако Тэхен будто слышит каждую мысль и совершенно не согласен. Он продолжает выбивать из колеи теми контрастами, которыми не только выделяется из высшего общества, но и рушит отбойными молотками все его — Чонгука — убеждения: — Мне абсолютно похуй на то, что ты подрихтовал сегодня парочке зазнавшихся снобов чувство собственной значимости, многие из них этого заслуживают, — Тэхен усмехается, но совсем уж не весело. Смотрит исподлобья и жарит тлеющей злобой на дне широких вопреки яркому освещению зрачков. — Но мне не нравится, что ты весь вечер незаслуженно оскорбляешь меня, отыгрываясь за плохое настроение на первом, кто попался под руку, — это раз. Во-вторых… Он заминается, чтобы сделать жадный глоток ярко-рыжего месива с мякотью. И продолжает, облизнув нижнюю губу чуть окрасившимся языком: — Меня беспокоит, что ты упорно наживаешь себе врагов. Здесь всего один человек, для кого во взрослых играх важны хоть какие-то правила, и этот человек, к сожалению, ты, — последнее слово Тэхен выделяет акцентом. — Каждый здесь пойдет на такие низости, о которых тебе воспитание твоих замечательных мамочки и папочки даже задуматься не позволит. — Ты меня недооцениваешь. — Нет, Чонгук, — железобетонно отрезает Тэхен. Он обводит взглядом помещение, прежде чем припечатать: — Ты недооцениваешь их. — Ты хотел сказать «нас»? — давит Чонгук, но выходит откровенно плохо. Он так сильно хочет, чтобы Тэхен хоть раз ответил правильно для совести, что не замечает, как в вопрос просачивается промозглое отчаяние. Ну пожалуйста? Тэхен кривится — в этот раз, кажется, по-настоящему задело. Он уже собирается что-то сказать, но на периферии мелькает силуэт в черно-золотом платье, и, повернувшись, оба мужчины замечают Миджу. Та, похоже, справилась с обидой и манит друга к себе пальцем, сразу же указывая за спину, где со стороны танцпола раздается приглушенная медленная мелодия. Тэхен слабо улыбается, видимо слыша что-то, что этих двоих могло в прошлом связывать. — Мы вроде выяснили, что стереотипность в нашем с тобой случае не работает, — вновь повернувшись к Чонгуку, выдает он. — Чего бы ты ни добивался, хватит, у тебя все равно не получится меня выбесить. Мое упрямство легко посоревнуется с твоим. Он осушает бокал одним глотком, промакивает губы алой салфеткой, которую выуживает из подставки рядом. Делает первый шаг в направлении подруги, но, поравнявшись с Чонгуком плечом к плечу, тормозит. Он оценивает пристальным взглядом цепь, которую надели с одной-единственной целью, поддевает ее пальцем и натягивает, сужая петлю на горле Чонгука. Склоняется к его уху и произносит шепотом, обжигая дыханием мочку: — А вот терпения у меня точно будет побольше твоего. Особенно если мне чего-то хочется. И со смешком удаляется, оставляя Чонгука в одиночестве переваривать. Тот проводит гордо расправленные плечи в белом пристальным прищуром, покусывая сережку пирсинга в губе. Эмоциональное месиво, что крутится за ребрами, все сильнее стягиваясь в тугую спираль, грозит вот-вот рвануть наружу той самой яростью, что всегда хуже всего поддается контролю. Обычно, сталкиваясь с подобной, Чонгуку необходимо потратить пару часов в зале, чтобы даже через перчатки превратить кожу на костяшках в кровавые ошметки — лишь тогда приходит гармония, вновь позволяющая мыслить трезво. Как жаль, что сейчас ни груши рядом, ни белых боксерских бинтов, бордовые разводы на которых отзываются внутри мерзопакостным, но оттого не менее сладким удовлетворением. Прикрыв глаза, он делает несколько глубоких вдохов и выдохов, стараясь успокоиться и отмахнуться и от злости концентрированной на самого себя, и от сжимающейся пружины томного желания, что так или иначе отзывается на реплики Тэхена. Пора, кажется, признать, что дело ни в каком не инстинкте самосохранения. Твои дела полное дерьмо, Чонгук. Он сверяется с часами на запястье, носить которые никогда не любил, однако сегодня пришлось, ведь нужно точное знание цифр, а телефон, увы, остался дома. Заметив, что уже натикало пол-одиннадцатого, Чонгук хмурится и оглядывает помещение в поисках Минхека. Тот обнаруживается в компашке той женщины, которую Чонгук зацепил сегодня вечером первой, и его губы трогает ядовитая улыбка — идеально. Пусть не боксерская груша, но тоже вариант отличный, и даже совесть умасливать не нужно — комиссар все уже сделал за него, выдвинув строгий ультиматум. Чонгук опрокидывает бокал залпом, наслаждаясь тем, как жгучий алкоголь жарит по горлу. И направляется к тому мужчине, ради которого сегодня появился в мерзком для себя обществе. Да начнется представление.

* * *

Ноготки Миджу остро впиваются в шею Тэхена даже сквозь ткань перчатки, когда она обнимает его, вовлекая в танец. Он тихо шипит, смотрит на женщину осуждающе и талию ее крепко стискивает, в свой торс вжимая усердно. Они делают первый шаг и легко лавируют между другими качающимися под музыку людьми, не испытывая сложностей — опыт совместных танцев у них огромный. Миджу выдерживает всего лишь пару квадратов, прежде чем процедить сквозь зубы, обжигая разъяренным прищуром: — Что происходит, Тэ? — Не понимаю, о чем ты, — говорит тот с фальшивым равнодушием, ловко кружа женщину под убыстряющийся темп, и он не то чтобы пытается избежать прямого ответа — просто тянет время. Чем позднее он сознается, тем меньше Миджу успеет задать вопросов до конца мелодии. — Что здесь делает твой коллега? — она выделяет последнее слово, практически выплевывает, будто это чертово оскорбление. Она легко поддается его импульсам, позволяет вести в танце, но если бы кто-то, кроме ее паруминутного партнера, посмотрел ей в глаза, сразу бы понял, кто в их паре сейчас альфа. Злость, оседающая темнотой по краям ее карей радужки, по горячности напоминает разве что пламя на факелах инквизиторов — целой толпы, явившейся по одну лишь душу. — Прямо сейчас напивается, я полагаю, — у Тэхена выходит сымитировать достаточно реалистичный смешок, даже несмотря на то, что внутри полыхают те же пожары, что во взоре Миджу. Вот только его тревожит вовсе не двое полицейских, затесавшихся в среде высшего света, где почти каждого можно поймать на чем-то противозаконном. А вот то, что Чонгук безостановочно яд по клыкам пускает, напитывая токсичностью все вылетающие изо рта слова, — очень да. Как и то, что тот откровенно борщит, уже не просто провоцируя сиюминутное бешенство, а вымащивая яркую тропу мести для многих страшных людей. Тэхен еще никогда в жизни так сильно не хотел одновременно разъебать мужчине лицо, вытрахать из него безмерную дерзость и, включив режим наседки, обмотать того же мужчину мягким пледом, вручить сладкое до ломоты в челюстях какао и мягко попросить рассказать, что случилось, — так делала его мама еще до пропажи Сохи. Три варианта, и все три так лихо сочетаются по жажде воплотить в реальность, что это напоминает сюжет какой-то экстравагантной порнушки, где после жесткого садомазо герои живут долго и счастливо. То, что у Чонгука что-то случилось, кажется таким очевидным, будто на лбу высеченным — подобная демонстративность, которую тот без устали всем вокруг обнажает на потеху, никогда не свидетельствует о чем-то хорошем. Можно было бы решить, что Чон сам по себе человек-дерьмо, однако вся проблема в том, что Тэхен пусть и знаком с ним не так давно, все же видел вполне достаточно, чтобы понимать — нихрена подобного. И он помнит слишком отчетливо: Чонгук никогда беспричинно не нападает первым. А сейчас он именно нападает — скалится на каждого, кто рядом оказывается, совершенно не боясь того, что он в меньшинстве. Вот только и этот закон природы Тэхену известен — бешеные псы бросаются на толпу, ведомые страхом. Агрессия — это всегда про безопасность; она — то самое «дерись» в выборе между «бей» или «беги». Такие дилеммы никогда просто так не возникают. Что-то Тэхену подсказывает, что его сегодняшний спутник опасается вовсе не кучки богатеньких «деток», которые горды разве что от количества нулей на счетах — совершенно точно не та характеристика в картине мира Чонгука, что способна хоть как-то определить значимость. И больше всего беспокоит то, что сильнее всего напарник скалится именно на него самого — на Тэхена. Еще пару недель назад это показалось бы забавным и потешило эго, ведь быть для кого-то столь уверенного в своей охуенности угрозой просто по факту существования порой становится приятным. Сейчас то, как Чонгук обороняется, раздражает и вместе с тем ранит, обостряет ощущение собственной никчемности. Ведь хочется вещей совершенно иных, которые после эмоционального землетрясения кажутся Тэхену не просто труднодоступными — они рухнули в категорию невозможных. Он ничего не может с собой поделать — когда позволяет положение в танце, выискивает Чонгука за спинами толпы. Тот отошел от их столика, однако не так уж далеко — быстро нашел ту самую официантку, что номер телефона ему на салфетке подкинула, и болтает с ней с милой улыбкой, накручивая висящую на шее цепь обтянутым перчаткой пальцем. От мерзкого скрежета зубов спасает то, что Тэхен отворачивается, а Миджу наконец снисходит до наводящего вопроса, что произносится очень тихо: — Скажи мне пожалуйста, что ты не решил подставить всех под удар. Перехватив ее взор, Тэхен бровь вздергивает и интересуется вкрадчиво, стараясь не пропустить в тон яда, предназначенного совсем другому человеку: — Скажи, что тебя это действительно волнует. Если бы какой-то художник подбирал себе референсы для отображения эмоций, он точно нашел бы в Миджу сейчас идеальный образчик ярости. — Я могу ненавидеть их, но я все еще понимаю, что есть свои, а есть чужие, — цедит она сквозь зубы. — И тем более понимаю, что поступать настолько мерзко, чтобы какой-то мужик меня заметил… — Лучше замолчи сейчас, Миджу, — прерывает Тэхен подругу так грубо, как, кажется, не разговаривал с ней и в худшие их перепалки в юношестве, когда гормоны обоих заставляли бросаться друг в друга разными низостями. Он давит на тонкий стан сильнее нужного, острые позвонки женщины врезаются в кончики пальцев, и Миджу морщится, но препарировать бешеным взором и на секунду не перестает; в ее темных радужках, затянутых хмельной поволокой, пляшут канкан те претензии, которые Тэхен принять не способен. Он, может, тот еще мудак — он никогда этого не отрицал, не считая, что белое пальто пришлось бы ему к лицу. Однако все же держится мнения, что располагает достаточным количеством преимуществ, чтобы привлечь к себе, не играя в каверзные игры. Даже если речь о Чонгуке, с которым что-то вне деловых отношений сегодня кажется утопией, Тэхен в любом случае не станет пользоваться положением и подстраивать ситуации, чтобы показать себя в выгодном свете. У него все еще есть яйца, чтобы сказать о своих желаниях прямо. И все еще есть гордость, чтобы не предлагать человеку чего-то, кроме себя самого, потому что в его картине мира лишняя мишура даже в виде «благородных» поступков — лишь попытка оттянуть неизбежное. Ведь любая, даже самая искусная маска однажды треснет. Тэхен притягивает Миджу ближе, касается щекой щеки и выдыхает на ухо едва ли слышно, чтобы за музыкой точно никто другой не расслышал: — Минхека подозревают в нескольких изнасилованиях. Ему приходится сразу же сжать ладони на ее талии сильнее, потому что Миджу тут же пытается отшатнуться, чтобы в глаза посмотреть и по серьезности вида понять, насколько ситуация критична. Когда ей не удается, она интересуется шепотом: — Насколько серьезно? — даже едва уловимым ее голос дрожит. Кажется, не только ему при упоминании в одном предложении слов «Минхек» и «изнасилование» на ум сразу же приходит потерянная в веренице разборок одноклассница, которой след простыл сразу же после того, как она с беспринципным мальчишкой, что вырос в еще менее принципиального мужчину, по незнанию вступила в конфронтацию. Тэхен даже имени девчонки, с коей проучился вместе порядочно, не помнит, но вот то, как ей некоторое время жить не давали определенные личности, буквально выдавив из школьного общества, он легко воскрешает до деталей. — Настолько серьезно, что я самолично видел одну из пострадавших, — отвечает он честно и кривится, ощущая, как в шею снова вгрызаются острые ноготки, что не рвут тонкую ткань перчаток лишь чудом каким-то, настолько Миджу разъярена. — Она сначала дала показания, а потом их отозвала, потому что его ебанутая семейка вместе с купленными адвокатами ее запугали. — Чонгук здесь из-за этого? — интересуется она, снисходя до имени. — Как и я, — фыркает Тэхен презрительно. Он позволяет женщине немного отстраниться, когда понимает, что та достаточно переварила информацию, чтобы не привлечь лишнего внимания. Он выразительно озирается по сторонам, скривившись от режущей сетчатку яркой безвкусицы, и снова ловит растерянный взор женщины. И спрашивает, брезгливо нос сморщив: — Ты же не думаешь, что я бы от балды вписался во все это убожество, чтобы просто потешить свое эго? — Вообще-то именно так и думаю, — парирует Миджу, пытаясь в сарказм, но выходит посредственно — тон сильно выдает панику. Тэхен цыкает и бурчит будто бы обиженно: — Я бы с огромным удовольствием провел вечер иначе. — Наедине с грубым красавчиком? — в этот раз сарказм Миджу дается куда успешнее. Она заглядывает ему за спину — в направлении их столика — и тут же брови хмурит: — А где он, кстати? Тэхен оборачивается, нарушая темп шага, и ожидаемо не обнаруживает силуэта Чонгука на прежнем месте. Он тут же мечет взор туда, где видел мужчину в последний раз — флиртующим с официанткой, однако там его тоже нет. Он еще больше сбивается со следования мелодии, замедляясь до критического, бегло изучает толпу, но выделяющегося из красно-черного хаоса белого пятна никак не удается найти. И вроде ничего страшного, но сердце, предчувствуя нехорошее, лихорадочно ускоряется. Тэхен отстраняет от себя Миджу, чтобы получить лучший обзор, и, ведомый внутренним чутьем, смотрит туда, где следил неустанно за Минхеком, обдумывая варианты подловить его в нужный момент для разговора. Ни героя сегодняшней вечеринки, ни Бомгю, никого другого из ближнего круга Тэхен не находит и застывает на месте, совершенно забывая о музыке. Он видит лишь одиноко брошенную Суа, что стоит тихонько в углу и теребит безвкусную цепочку из желтого золота на шее, то и дело косясь беспокойно в сторону выхода. — Вот блядь. Тэхен окончательно отпускает Миджу и, извинившись перед ничего не понимающей женщиной, стремительно движется к навязчивой однокласснице, уже догадываясь, что Чонгук договорился. Суа замечает его больно поздно — ее веки широко распахиваются, она пытается ретироваться, но не успевает. Тэхен перехватывает ее за запястье и дергает на себя, вынуждая оказаться лицом к лицу; ее слишком обнаженное декольте почти впечатывается ему в торс, и в другое время Суа явно была бы в восторге, но сейчас ее радужки лихорадочно скачут по людям вокруг, избегая пристального взгляда. — Суа? — с нажимом произносит Тэхен и, растеряв все терпение в секунду, хватает за подбородок. Он грубо принуждает женщину посмотреть на себя и, кажется, выглядит неадекватно злобным, потому что на голубых линзах растекаются влажные блики. — Ничего не хочешь мне сказать? — Нет, — та пытается головой помотать вопреки мешающей цепкой хватке — до побелевших пятен и, возможно, покраснений чуть позже. — Тэхен, я ничего не знаю! Я ни в чем не виновата, Минхек, как всегда, намешал горючей смеси, он неуправляемый, ты сам знаешь! Тэхен стискивает зубы, потому что да — знает. Он потому и поставил на возможность разговорить Минхека под наркотой, потому что у того все регуляторы отрубаются. Однако он, в отличие от Чонгука, умеет с этим человеком общаться так, чтобы не поджигать агрессию до крайнего, Чон же, напротив, провоцировал сегодня всех так лихо, что, вполне возможно, уже где-то харкает собственной кровью. Тэхен ощущает себя так, будто опора под ногами испарилась, не оставив и намека на устойчивое дно. Блядство, нужно было о «маленьком» нюансе предупредить. Он глубоко вдыхает, протяжно выдыхает, стараясь унять панику, чтобы та не задрожала на голосовых связках — пугать Суа еще больше нельзя, она и так уже мало соображает. — Ты знаешь, куда Минхек повел Чонгука? — спрашивает он как можно спокойнее и хватку ослабляет, удерживая женщину лишь номинально. Та головой мотает, потом замирает, едва ли кивает и снова мотает из стороны в сторону. — Предполагаешь? — высказывает Тэхен новую версию, на что Суа реагирует лишь пристальным взглядом; она моргает, и на ресницах влага оседает. — Хорошо, покажи мне, ладно? — она вновь пытается завертеться в отрицании, но Тэхен дарит ей натянутую улыбку и молящий тон: — Пожалуйста, Суа. Я обещаю, тебе это ничем не грозит. Женщина мнется — недолго в масштабах Вселенной, но катастрофически, если измерять ударами сердца Тэхена. Она переступает с ноги на ногу, цокая тонкими каблуками по мрамору, и хочется громко на нее прикрикнуть, только смысла нет, лишь сильнее хлестнет по робкой смелости. И когда Суа, все же решившись, подается к выходу из большого помещения, Тэхен едва сдерживается, чтобы не наорать на люстры чем-то вроде: «Да наконец-то, ебаный ж ты в рот!». Суа идет чрезвычайно медленно, семенит на высочайших лабутенах, отмеряя шаги, и до полуметра не дотягивающие. Прежде чем они преодолевают два коридора и доходят до массивной серой двери, сокрытой от зрителей-посетителей несколькими поворотами, на голове Тэхена, кажется, уже с пару сотен новых седых волос. Обычно люди, стоит адреналину резко и запредельно скакнуть, часто впадают в ступор, однако существует и та категория кадров, кто в критических ситуациях чувствует себя в родной среде — почти любой человек, переживший много лютого дерьма. Стоит отвориться металлической двери, Тэхен в доли секунды оценивает ситуацию, моментально определяется с приоритетами и в пресловутом «бей» или «беги» выбирает то, что ему ближе. За несколько мгновений он успевает идентифицировать важнейшие сигналы обстановки: опирающийся спиной о стену Минхек, который, запрокинув голову, пережимает переносицу, стирая кровь над губой другой ладонью; Чонгук на коленях чуть поодаль, чьи руки широко разводят в стороны два амбала из личной охраны хозяина вечеринки, отчего пару пуговиц к уже трем расстегнутым выскочили от натуги из плена петель и обнажают часть грудных мышц; Бомгю — ближайший друг все того же именинника, с кем они вместе ведут дела и кто всегда разгребает дерьмо, что ровно в тот миг, когда Тэхен появляется на пороге, замахивается. Приглушенный стон Чонгука, когда кулак впечатывается ему в скулу с такой силой, что слышен хруст его плечевых суставов — тело дергается назад инстинктивно, но его все еще держат, оттого больнее всего явно не его лицу. Еще секунду Тэхен тратит на просчет. На чистых эмоциях он метнулся бы к Бомгю, как главной опасности, однако разум подсказывает воем рациональной сирены: любой топор можно заменить, ведь решения — они всегда за палачом. Еще одну — на три широких шага и замах. Минхек его даже заметить не успевает, прежде чем по его уже пострадавшему носу прилетает сильнейший удар. Громкий вой заглушает и тихое шипение Тэхена от полыхнувших болью костяшек, и хруст теперь уже точно разбитого в мясо носа. Дезориентированный Минхек подобен кукле — ничего не стоит его развернуть лицом к остальным «линчевателям» и, пережав горло предплечьем, ухватить за волосы другой рукой. Тэхен слегка бьет ступней по подошве той ноги, которую уже когда-то ломал, и это слабое предупреждение, срабатывающее моментально, — загнанный в «капкан» мужчина, все еще прижимая ладонь к лицу, другую выставляет, тормозя Бомгю, что уже собирается броситься на помощь. — Мы же знаем, что ты мне не ровня, да, Хеки? — говорит Тэхен; его слова срываются с языка крайне тихо, но названный уничижительным прозвищем из прошлого мужчина вздрагивает, явно ощущая и в едва слышном тембре угрозу. — Можем повторить, — он снова носком стучит по пятке Минхека. — Интересно, начнешь ли ты хромать, если я сломаю ее в том же месте? Проговаривая предупреждение, Тэхен пристально смотрит на Чонгука, что отвечает ему тем же, смеряя взглядом исподлобья, и, судя по тому, как осознанно он смотрит и что лицо его в целом почти не тронуто, он достаточно в себе, чтобы не стоять на коленях, а отбиваться. Это никак не укладывается в голове, ведь Чон не только сам по себе крепкий и по долгу службы умеет постоять за себя, помимо этого у него огромный опыт боевых искусств за спиной. Но Тэхен отмахивается от подозрений, вновь обращая все внимание к Минхеку — он тянет за волосы, срывая звуки боли с окровавленных теперь гораздо сильнее губ. — Давай разойдемся по-хорошему, а, Хеки? — предлагает он будто бы миролюбиво, а сам давит мужчине на шею, заставляя хрипеть. — Ни тебе, ни мне не нужны лишние проблемы, мы оба представляем, чем они потом оборачиваются, верно? — он понижает тон, а следующее произносит шепотом, четко в ухо, рассказывая перспективы только тому, кто поймет: — Мой отец легко отдал твоему те части бизнеса, которые принадлежали и семье Ким тоже. Как думаешь, если я попрошу его исправить эту досадную несправедливость, как отреагируют твои родители? — он хмыкает, вновь ощущая мелкую дрожь мужчины. — Мамочка окончательно в тебе разочаруется, если не сможет содержать свою убогую ювелирку, ведь инвестиций извне больше не будет, — вот что произойдет. Никогда больше по головке не погладит. И своим милым мальчиком тоже не назовет. Тэхен точно знает, на что давить. Собственно, именно по этой причине Минхек, остро ненавидящий его за «недоразумение», лишившее элитной спортивной стипендии, всегда держится граней, лишь бесполезно тявкая оскорбления — у Инсона слишком много рычагов давления в том городе, где он все еще мэр. Отцу Тэхена даже раскрывать свои подпольные армии вооруженных головорезов не нужно, чтобы держать в узде всех богачей Пусана: щедрые вложения во многие сферы города, внушительные доли акций в любом мало-мальски прибыльном бизнесе — Инсон подмял под себя всех, до кого дотянулись руки, потому что его амбиции никаким границам не поддаются. И Тэхен никогда не хотел этим козырять. Однако… Отчаянные времена требуют отчаянных союзников. — Пусти, — хрипит Минхек, перехватывая пережимающую горло руку. — Я не услышал ответа, — не дает слабину Тэхен, лишь сильнее давя на чужой кадык. — Бомгю, пусти его, — обращается Минхек уже к другу. Тот, сощурившись, заминается лишь на пару мгновений, но после поверженно машет рукой, и безликие амбалы отступают, оставляя Чонгука в покое, который, тихо матерясь и потирая пострадавшую щеку, поднимается, чуть пошатываясь. Но выглядит достаточно стойко, чтобы не запариваться его физическим состоянием. Убедившись, что двое внушительного размера мужиков, с которыми бы даже он, вероятно, не справился, отошли достаточно, Тэхен все же отпускает Минхека. К тому сразу же подбегает Суа, что до сего момента тихонько стояла в углу, украдкой стирая текущие по щекам слезы, и начинает кудахтать плаксиво, активно жестикулируя. — Чтобы я ни тебя, ни твоего ублюдка сегодня больше не видел, — отмахиваясь от женщины, гундосит Минхек, лицо к потолку запрокидывая; его черты улиты кровью, и если бы не грохочущий в висках адреналин и переплетающаяся колючей проволокой по ребрам ярость, Тэхен бы даже насладился этой картинкой. Он не отвечает, пусть подобное послушание ему и встает ломким комом поперек глотки. Как и понимание, что разговорить Минхека и выполнить задачу на ночь точно не получится. Выходит, показываться на глаза имениннику уже и смысла никакого нет. Скажем спасибо длинному языку Чонгука. Что Тэхен и делает, когда другие скрываются, оставляя их наедине. Правда едкая «благодарность» обтекает в слова: — Ты охуел? Он чуть морщится, наблюдая за тем, как Чонгук прощупывает левое плечо и приподнимает, разминая сустав — ощущения должны быть адски неприятными. — Я не принцесса, Ким, — выдает очередную порцию ядовитого сарказма Чонгук, сощурившись. — Никто не просил тебя меня спасать. Он обхватывает челюсть указательным и средним пальцами и, двигая той из стороны в сторону и мимо проходя, грубо задевает Тэхена плечом, вынуждая отшатнуться. Тот, веки опустив на пару мгновений, делает несколько глубоких вдохов, потому что завершить то, что не успел Минхек, ему хочется очень. Он молча идет вслед за Чонгуком, который совсем к выходу не собирается — сворачивает в сторону туалетов. Тэхену приходится отстать и замереть на пороге, чтобы пропустить трех знакомых мужчин, которых Чонгук будто бы даже не заметил — тоже растолкал плечами, но на удачу те достаточно адекватны, чтобы, лишь тихо матюкнувшись вслед, не вписываться в мордобой задетого эго. Благо больше никого в светлом помещении не оказывается, и щелчок замка под металлической ручкой звучит тяжелым аккордом — что-то из Джона Вильямса, чьи тревожные ноты оседают на коже липким предвкушением опасности. Тэхен не разменивается на просьбы, он нагоняет следующего к раковинам под зеркалами, ограненными резными позолоченными рамами Чонгука и, ухватив его за плечо — то самое, что явно болит, — резко к себе поворачивает, чтобы рявкнуть прямо в лицо: — Ты его спровоцировал! — Не отрицаю, — отрезает Чонгук грубо, а после, голову склонив, выразительно смотрит на ладонь, что собирает складками рукав его рубашки. — Я, кажется, тебя предупреждал. — Пистолета у тебя с собой нет, — уверенно бросает Тэхен; пусть Чонгук и безумный авантюрист, он все еще не идиот, чтобы притаскивать огнестрел туда, где его точно обыщут на входе и при любых сомнениях развернут, не позволив ступить за порог. — Зачем ты это сделал? Чонгук хватает его за запястье и надавливает в ту самую точку, что коротким разрядом ударяет в средний палец; хватка тут же разжимается. Метнув в Тэхена острый взгляд, он надменно усмехается, прежде чем сделать шаг назад. — Твой дружок не умеет базар фильтровать, — поворачиваясь к зеркалу, он говорит это обыденно. И ведет себя так же, будто не его только что четверо, двое которых под наркотой, собирались превратить в отбивную. Его и презентовали бы на ужин с легкой подачи Минхека, если бы кому-то в этой среде пришло в голову полакомиться человечиной, и слава богу, что пока вседозволенность распоясала зажравшихся снобов не настолько. Впрочем, Тэхен не берется утверждать, ибо если такие делишки и проворачиваются, то точно не на обозрение лишних лиц. А Чонгуку вон плевать — ни намека на инстинкт самосохранения. Тэхен отступает назад, спиной в стену упирается и чуть по ней съезжает, сдерживая себя от того, чтобы снова к напарнику физически не прицепиться. Честное слово, Чонгук сегодня напрашивается не только на кулак Минхека — он будто целью загорелся дать хоть кому-то повод. Любому, значения не имеет. Проблема в том, что он всегда рушит выдержку Тэхена в щепки — играючи. Еще одна в том, что оставшиеся занозы полыхают вовсе не от раздражения. — А ты умеешь базар фильтровать? — спрашивает он сквозь зубы, не стесняясь сухости в горле. Честное слово, он имеет на это полное право. — Я же твой парень на сегодня. Верно, Тэхен? — парирует Чонгук иронично. Они сталкиваются взглядами на глади зеркала, и те настолько заточены всем сегодня погано происходящим, что отсутствие трещин на амальгаме — гребаное чудо, не иначе. Чонгук жалит ядовитой ухмылкой, прежде чем резко открыть кран и позволить ледяной струе разбиваться водопадом о мрамор раковины. — В вашем обществе принято защищать своих спутников, даже если вы друг друга ненавидите, — последнее слово он произносит по слогам, подставляя ладонь под влагу. Растирая холод по шее, что все еще обнажена чрезмерно из-за излишне расстегнутой рубашки, он бренчит сбивающей в складки ткань цепью, сопровождая звяки грубыми словами: — Улыбаетесь не переставая, пока в мыслях друг друга расчленяете и по морям акулам раскидываете. Читаете проповеди на камеры, открывая очередную забегаловку с протухшими продуктами, а потом спускаете на лица бедных девчонок, которым за квартиру заплатить нечем. Охуеть какая прекрасная жизнь, — он переводит дыхание после крайне ярой тирады и, приблизившись лицом к зеркалу, чтобы внимательнее оценить повреждения, завершает монолог едва слышно: — Ебучий рассадник лицемерия. — Что он сказал? — Тэхен старается не вестись, говорить спокойнее, ведь хоть один должен пытаться сохранить голову чистой. Пусть и трясет его до сих пор немного — и от злости на чужое безрассудство, и от картинки впечатывающегося в скулу кулака, на котором переломать хочется все до единой фаланги. Чонгук сейчас совсем, похоже, не смыслит в разумности. — Что ты внезапно обнищал, раз тебе хватило бабла только на кого-то, подобного мне, — презрительно цедят в ответ. — Вот как, — тянет Тэхен размеренно и руки на груди складывает. — И чью честь ты якобы защищал? — Какая разница? — отмахивается Чонгук и лоб потирает, кривясь болезненно. — Блядство. — Ты уебал ему головой в нос? — легко поняв, отчего кровоточило лицо Минхека, интересуется Тэхен. — Руки были заняты, сорян, — Чонгук те самые руки в стороны разводит, щекой к отражению поворачивается. Он проводит кончиками пальцев по скуле, где цветут мелкие ссадины вместе с краснотой — «спасибо» кольцам на фалангах Бомгю, — и снова матерится тихо, опуская ладонь под кран. — Какой же еблан, — вздыхает Тэхен и, оттолкнувшись от стены, приближается к Чонгуку. Он ловит чужой взгляд в зеркале ровно в тот момент, когда мужчина касается ледяными отпечатками единственной серьезной боевой травмы, и просит тихо: — Дай посмотрю. Веки Чонгука широко распахиваются, но эта лишь секундная честная эмоция, прежде чем он снова подозрительно щурится. Закрыв кран, он медленно оборачивается и, посмотрев с вызовом, чуть лицом влево ведет, демонстрируя ссадины во всей красе. Он вздрагивает, стоит Тэхену обхватить его подбородок пальцами и подать импульс для более удобного угла обзора. Ноздри щекочет тем самым ароматом — что про шоколад и дикие апельсины, — от которого всегда ведет немного. Приходится бить выдержку метафорическими кнутами, чтобы оценить действительно скулу, а не то, как ткань рубашки открывает гораздо больше привлекательного тела, чем обычно. — Ничего критичного, жить будешь, — тон Тэхена звучит сухо, но в горле першит уже вовсе не претензиями. Он отпускает подбородок Чонгука, но руку не убирает — плети, как бы он ни старался, совершенно не срабатывают. Тэхен ведет пальцами по краю челюсти ниже — к шее, отслеживая путь по прохладной и все еще кое-где в ледяных каплях коже. Цепляется за ворот рубашки, тоже пострадавшей от воды, и проводит костяшкой вдоль цепи. И лишь тогда смотрит пристально в глаза, на дне которых пожарами полыхает ярость. По спине вдоль позвоночника пером прохлады струится тревога, ведь реакция Чонгука — она совсем не предсказуема. Однако сейчас Тэхену не так уж и важен ранее необходимый контроль — потребность в нем легко смывается кровью, щедро приливающей к низу живота. — Зачем ты ее надел? — спрашивает он тихо, тягуче. Достигнув нижнего кольца аккурат на последней застегнутой пуговице, он продевает в металл палец; ноготь легко царапает между разведенными полами рубашки, и ощущение тепла кожи того, кто шарахается от любых прикосновений, но в этот раз будто бы вызов бросает, не отшатываясь — оно на вкус потрясающее. — Для достоверности, — отвечает Чонгук, и его голос становится ниже вместе с тем, как зрачок жрет чернотой радужку. И дело точно не в освещении, что бьет в глаза яркостью из висящих по стенам многочисленных канделябров, от вычурности которых сводит челюсть. — Для достоверности чего? — Тэхен тянет за кольцо, заставляет цепь скользить по изломам рубашки, рисуя новые узоры складок. — Ты смотришь на нее как на кусок мяса, — хмыкает Чонгук, ладонями позади себя в столешницу опираясь. — Люди должны же были подумать, что мы вместе, не так ли? — Не на нее, — поправляет Тэхен и сам же себе противоречит, опуская взгляд туда, где сильнее сузившаяся петля врезается в кожу под кадык, сминая контуры чернильных татуировок. Дыхание становится прерывистым, пока тугое возбуждение скручивается спиралью, потому что контроль, что ему сейчас будто и не нужен, все еще бьет по синапсам, отзываясь в паху. Он еще чуть сильнее тянет, поднимаясь взором выше, и замечает, как язык скользит по кольцу пирсинга, прежде чем рот Чонгука искривляется в желчной ухмылке. — Давай, Тэхен, — произносит тот самый рот, но за гулом крови в висках Тэхен не слышит слов — он считывает их по губам. — Вы же все здесь такое любите… — выдыхает чужой голос приторно, маскируя за сладостью тона ядовитые слова. — У вас цель жизни — пляски на костях тех, у кого вы отобрали все вплоть до свободы выбора. — Как же ты заебал. Тэхен шумно тянет воздух сквозь тесно сжатые зубы. Он все еще не отпускает цепь, но любое, и самое скудное тепло из тона испаряется. Ярость, что лишь недавно стихла, легко возвращается. Она вспыхивает сильнее, оседая на голосовых связках перемерзлой сталью: — Ты делаешь выводы по картинке, ничего не зная обо мне, все пытаешься причислить меня к мудакам и навесить ярлыки, в которых нихуя не понимаешь, — шипит он с такой температурой, что даже странно отсутствие инея, искрящего вокруг них по стенам толстым слоем. Тэхен притягивает Чонгука ближе, оставляя между лицами едва ли сантиметр. — Тебя в детстве какой-то золотой мальчик обидел? Любимую игрушку отобрал или что? — он вскидывает бровь. — Чем я тебе так сильно не угодил, что ты кидаешься на меня так, будто я собственноручно твою мать кусками по океану акулам разбросал? Тэхен замолкает, наблюдая, как чернота в радужках напротив идет трещинами еще более концентрированной темной злобы, и самое верное, что сейчас может последовать, — это такая же ссадина, что на скуле Чонгука, только на другом лице. Однако мир застывает, пока они буравят друг друга разъяренными взглядами; срывающиеся с плохо закрытого крана капли отсчитывают секунды, правда черт знает до чего. — Или нет? — предполагает Тэхен дальше. — Все гораздо прозаичнее. Ты просто никак не можешь смириться, что я совсем не такой, как ты изначально подумал, — по чужой мимике, что застывает защитным щитом, вопреки искрам в глубине зрачков, он понимает, что чертовски прав. — Так сложно принять, что ты тоже хочешь познать такого, как я? — он смакует едкий смешок на языке. — И я снова про библейский смысл. Напряжение трещит по воздуху — оно ощущается кожей, волоски на которой встают дыбом. А после шумный выдох отчаянного смирения обжигает губы — Тэхен не скажет точно, из чьего рта он последовал. Он не сможет ответить и то, кто переступил черту первым — эта картинка смажется за ощущением голого удовольствия, как если бы нервы выдрали из тела по живому, не дав нужному доктору даже пискнуть рядом тихо: «Куда без анестезии?». Тела врезаются друг в друга ни разу не ласково, их будто магнитом притягивает мощным, рассчитанным на пару металлических зданий, а не двух жалких людей. Тэхен все еще помнит, что чужой рот неприступен, и, пусть вгрызться в него до крови хочется очень, он руками лицо Чонгука поворачивает вбок и зубами царапает край челюсти ровно в тот момент, когда ворот его рубашки крепко стискивают пальцами в перчатках. Тэхен спускается языком по татуировкам на шее и вдыхает яркий аромат жадно, шипя оттого, как саднит крепкая хватка в волосах, притягивающая его лицо еще ближе. — Блядская несправедливость, как же вкусно ты пахнешь… — выстанывает он низко. Он лихорадочно выдергивает полы полурасстегнутой рубашки из-под кожаного ремня и едва ли окончательно умом не трогается, ощущая жар крепкого тела. Под губами разбегаются мурашки, наталкивающие на интересные воспоминания. Тэхен со смешком выдыхает, вжимая ладони плотно в рельеф четковыраженного пресса: — Тебе на самом деле так сильно нравится мой голос? — он проводит языком вдоль цепи, собирая солоноватость утомленной кожи. — И руки, — выдыхает Чонгук, и, блядь, если этот человек, кинкующий на низкие тембры, не дрочит на собственный во время возбуждения, то он полный идиот, ибо Тэхена плавит от рычащих нот, что раньше слух еще ни разу не ласкал. — Я уже говорил. Самоконтроль срывает напрочь — он взрывается подобно лампочке от перенапряжения. Тэхен резко расстегивает остатки пуговиц на чужой рубашке, подаваясь бедрами навстречу пальцам, что тянут за шлевки и торопятся ослабить ремень на его брюках. Зубами очерчивает изгибы обнажившихся ключиц, цепляясь за тонкую талию, и вдавливает Чонгука тазом в столешницу раковин, стараясь удержать в уме хотя бы то, что засосы лучше не оставлять, а то мало ли и тут какие заебы. Он не уверен, что предположение удержится в стремительно затухающих мыслях дольше пары минут. Тэхен задевает ногтем штангу пирсинга в соске Чонгука и жадно целует, возвращаясь к шее; под губами суматошно дергается кадык на каждый шумный вдох. Слуха касается вжик молнии, и он стонет жарко в кожу от ощущения ладони, давящей на напряженный член сквозь ткань белья; через секунду стонет громче, когда по головке скользят голые пальцы, растирая выступившую влагу. Лишь тогда, приоткрыв глаза, он замечает отброшенные перчатки, что снимали явно невнимательно, потому что валяются они в разных раковинах. Тэхен подается бедрами вперед, вжимается сильнее в ладонь Чонгука и опускается своими до ремня. Рывками выдергивает его из пряжки, поднимаясь поцелуями по щеке, и плавится удовлетворением, добираясь до твердого члена. Он застывает на пару секунд, чувствуя ладонью еще два металлических шарика под головкой. — Так и думал, — выдыхает с низким смешком, от которого по щеке Чонгука вновь разбегаются мурашки — громкие свидетели удовольствия. Он пялится вниз, вкушая потрясное зрелище: его длинный палец, прощупывающий изгиб штанги пирсинга под уздечкой, и татуированные — на его собственном стволе, обводящие рисунок вен, пока лишь едва касаясь. — Часто думал о моем члене? Тэхен смотрит в затянутые поволокой страсти глаза. Улыбается криво и с придыханием отвечает, накрывая ладонью горячую головку: — Часто. Он растирает выступившую влагу, обхватывает ниже и ведет к основанию, следя за тем, как язык облизывает тот самый грязный рот, что сегодня у него из головы вообще ни на секунду не выходил, правда врезать по нему все же хотелось сильнее, чем того, что он Чонгуку в глаза озвучил меньше часа назад. Что ж. Теперь действительно мучительно мечтается оценить, как эти губы растянутся вокруг члена, а глотка начнет сокращаться, пока Чонгук будет давиться. Это случается быстро и не отличается нежностью — они будто продолжают спорить, вот только слова заменяют на то, что для взбешенного тела куда ближе. Сухая ладонь Чонгука водит по члену Тэхена быстро, отрывисто, не так уж и уместно в отсутствии смазки, которую предэякулят заменить полностью физически не способен, но даже так искры удовольствия гораздо ярче всего, что Тэхен помнит за последние годы. Его лихорадит от каждого возвратно-поступательного движения так, будто пару дорог белого по слизистой жжется, и он бы даже задумался о том, что эффект ненормален, соображай он хоть что-то. С языка Чонгука срывается грудной стон, ему вторят щелчки ручки, которую дергают снаружи, пытаясь открыть дверь; за стеной раздаются возмущенные голоса. Толчки кулаком становятся резче, Тэхен губу закусывает, глотая звуки, что станут ясны каждому. Он зажимает ладонью рот Чонгука плотно; низ живота стягивает новыми всполохами удовольствия, пока чужое мычание в сухую ладонь жарит по линии жизни. Он подается бедрами вперед, хрипит задушенно, стоит головке проехаться теснее по паху, и изгибает запястье, чтобы обхватить пальцами туго оба ствола. Чонгук глаза закатывает, и Тэхен давит ему на рот, заставляя сильнее назад отклониться. Он двигает другой рукой быстрее, наблюдая за дрожью ресниц на чужом лице, и едва сдерживается, чтобы вести себя как можно тише. Будь ситуация иная, не выбеси его Чонгук постоянными провокациями на том, что в близости ему необходимо жизненно, он уже глушил бы стоны, слизывая похоть с пробитого насквозь языка. Но у него не так много выборов, потому что «поделиться добровольно» все еще желанно так же сильно, как и подступающий короткими импульсами в пояснице оргазм, оттого и выход-компенсацию он находит единственный. Он впечатывается губами в собственную ладонь, ощущая по другую сторону чужие, и задевает языком кольцо на указательном пальце, смазывая слюной. Чонгук лишь на секунду застывает, похоже удивляясь тому, что ритуалы могут быть важны настолько, но после все же идет на уступки, поощряя — хватает за повлажневшие волосы и прижимает теснее, вручая иллюзию. Это почти похоже на правду, если забыть о преграде. И таковой Тэхену хватает, чтобы тихо простонать, прогнувшись в пояснице. Чонгуку же достаточно акустической стимуляции и пары влажных от семени движений, чтобы зажмуриться крепко и спустить следом. Смешавшаяся на пальцах сперма — как тот финал бюджетной порнушки, после которой никогда не случается «долго и счастливо». Как только кадр застывает, настает время платить по счетам.

* * *

Разбушевавшийся промозглый ветер, свалившийся на ночные огни Сеула вместе со звездным дождем, вразрез любой логике не раздражает. Волосы лезут в лицо, мурашки носятся под плотной тканью куртки, ведь та совсем не греет, однако покусывающая кожу злостная прохлада хотя бы приглушает бурлящие внутри пожары — вопреки яркому, будто взрыв сверхновой, оргазму томное желание ни капли не стихло, оно лишь усилилось. Скосившись на лежащего рядом на парапете Чонгука, что молча наблюдает за вспышками по темному небу сквозь тонкое марево сигаретного дыма, Тэхен хмыкает тихо — локальную шутку про обглоданную кость можно возводить в рамки чертова девиза, потому что аналогий с надкусыванием и годами голодающим его внутренний голос подкидывает уйму. Он ерзает, усаживаясь удобнее, смотрит вниз на парковку перед клубом, где аномально много разношерстных автомобилей, никак не вписывающихся в контингент, развлекающийся внутри здания. Среди элитного транспорта, что мало отличается по стоимости от ютящего с краю белого суперкара Тэхена, темнеют силуэты бюджетных тачек, и это кажется странным, но не настолько, чтобы основательно задуматься — у него множество других, более важных проблем. Тэхен слабо морщится, ощущая сквозь брюки то, насколько металлическая обшивка ограждения крыши холодная, и вновь уводит взор на развалившегося рядом Чонгука. Тот касается парапета всем телом, но, видимо, дискомфорта совершенно не испытывает — безмолвно подносит то и дело сигарету к губам и пялится своими черными звездами на те, что сыпятся с неба. Создается впечатление, что он безмятежен, как чертово Саргассово море, — ни одного лишнего порыва дурацких мыслей. Тэхену кажется, что его самого вот-вот накроет девятым валом. Не хочется думать, что Чонгук жалеет, но Тэхен мало что может сделать со своим беспокойным разумом. Он прекрасно понимает, что, пусть хотя бы в его случае речь шла о долго тлеющем желании, раскручиваемом частыми влажными снами, сегодня все сложилось только благодаря адреналину. Банальный скачок гормонов — ничего поэтического. И обсуждать-то даже нечего, так что наводящих вопросов никто не задает. Тэхен в хаосе и никак не может предсказать, как себя поведет, если вся вот эта гнилая подноготная прозвучит вслух. Ему все еще присущ эгоизм, противоестественно смешанный с больной местами самооценкой, так что… Когда затяжное молчание начинает давить сильнее, чем внутренние противоречия, Тэхен вместо важных вопросов выдыхает с дымом ванильной сигареты совершенно иной: — Зачем ты спровоцировал Минхека? Чонгук реагирует не сразу — он делает еще две затяжки, бледно улыбается, следя за очередной сорвавшейся с черного полотна звездой, что быстро уносится к мерцающим огням высоток, скрывающих от взора горизонт. И только потом говорит вроде как иронично, но сразу чувствуется, что уклоняется от честного ответа скорее по привычке: — Вариант с защитой твоей чести тебя не устраивает? Несмотря на то, что разговор отстраненный, никак не касающийся того, что случилось всего несколько минут назад, Чонгук звучит почти так же, как при возбуждении, — говорит ленивее, чуть ниже привычного, тембр напоминает урчание, когда тянутся гласные и слегка порыкивает звук «р». Тэхен признается себе, что ему нравится слушать удовлетворенный тон. Знать, что стал тому причиной — нравится тоже. — Хоть раз можно просто ответить, а не устраивать теорий заговора? — он специально вздыхает как можно громче, чтобы подкрепить слова. Чонгук усмехается и, закусив сигарету, лезет освобожденной ладонью в карман брюк. Выудив телефон, он нажимает на боковую кнопку, зажигая подсветку экрана. Тэхен видит на заставке большегрудую девчонку, одежды на которой слишком мало даже для обстановки пляжа. Он брови к переносице сдвигает, потому что раньше подобных увлечений у напарника не замечал — тот светил телефон перед ним уже, и там всегда наблюдался стандартный фон с видом на океан. Отчего-то подобное резонирует с тем, как Чонгук ощущается не только в эту минуту, а в принципе. На первый взгляд Чонгук кажется развязным в том самом смысле, который про неразборчивость и отсутствие ответственности. Тэхен поймал себя на подобной мысли при знакомстве и думал так достаточно долго, наблюдая за повадками нового напарника. Если забыть подключить мышление, то легко представляется, как Чон нагибает кого-то в захудалых закутках общественных мест, затыкая рот ладонью и жестко вдалбливаясь меж мужских ягодиц или стройных женских ног. Но он таковым совершенно не чувствуется, если заприметить закономерности поведения или вдуматься в произносимые слова. Даже когда с его губ срываются шутки ниже пояса, они не воспринимаются мерзкими — в них не сквозит той сальности, что заставляет плечами передергивать, стоит обнаружить в толпе горящий грязной похотью взгляд. От Чонгука не веет распутством даже тогда, когда он плавится от удовольствия. — Потерпи теорию заговора еще три минуты, — проигнорировав те, что на запястье, и сверившись с часами на телефоне, которые показывают начало двенадцатого, просит Чонгук. Вновь нажав на боковую кнопку, он кладет гаджет себе в центр груди ровно туда, где бельмом белеет рубашка, неприкрытая полами расстегнутой куртки. — Твоя подружка сильно на меня обиделась? — переводит он тему. — Она под конец смотрела на меня так, словно глаза хочет выцарапать. — Она смотрела так с самого начала, — иронично поправляет Тэхен, на что получает тихий хмык ответом. — Признай, что неоднократно перегнул с комментариями. Чонгук мрачнеет, снова выдавая, что все его поведение в последние часы обусловлено только какими-то личными проблемами, и по всем правилам логики это должно заставить Тэхена пожалеть о случившемся. Однако несмотря на то, что хочется зубами скрежетать… сожаления — его нет. Тэхен все еще чувствует, как остатки спермы, которую не так-то просто убрать влажными бумажными полотенцами, стягивают кое-где кожу, но вместе с дискомфортом он слышит фантомы приглушенных стонов, а по губам до сих пор жарит призраками возбужденного дыхания. Даже кончики пальцев — и те колет воспоминаниями, от которых, помимо удовлетворения, все еще сильно разит недосказанностью. Ему чертовски нужно больше. Тэхен не сомневается, что все вот это месиво и в груди, и в черепной коробке — верный путь на плаху поганым добровольцем. Но даже четкое понимание случайности не дает горечи осадком осесть на языке. — Я не обещал быть паинькой, — Чонгук затягивается и, потушив уголек о металл парапета, щелчком отбрасывает окурок в ночь. — Но перед Миджу могу извиниться. Она кажется неплохим человеком. Тэхен тоже в последний раз наполняет бронхи ядом под завязку и, бросив остатки сигареты в стык между ограждением и полотном крыши, предлагает: — Миджу отходчивая. Дай ее номер своему дружку — и, считай, ты прощен. — У тебя есть номер Сокджина, — замечает Чонгук очевидное. — Ты давно мог удовлетворить ее интерес самостоятельно. — Миджу женщина, — парирует Тэхен еще более очевидной ремаркой. — Для нее инициатива от мужчины важна. Пусть Миджу на самом деле далеко не из ранимой категории и вместо истерики из-за отсутствия внимания предпочтет очень упрямо навязать свою персону, все же… После того, что она рассказала в клубе «Адская гончая», хочется хоть немного сделать ее жизнь приятнее. Тэхен понятия не имеет, насколько Сокджин хороший вариант, учитывая социальные статусы, отвратных предков женщины и прочие поганые вещи, однако ему все же кажется, что Чонгук достаточно разбирается в людях, чтобы не приблизить к себе кого-то откровенно конченого. — Что за средневековье? — риторически спрашивает Чонгук и, приподняв лежащий телефон на груди, вновь заставляет его загореться. Тэхен бросает косой взгляд и ровно в тот момент, когда касается взором больших цифр в верху экрана, «23:15» сменяется на «23:16». Осознание приходит ровно в тот момент, когда Чонгук выдает едва ли различимо за свистом ветра: — Наслаждайся. А после, сложив руки на груди и округлив рот, он воет. Натурально так воет, уподобляясь волку, что страдает на луну. И ровно через пару секунд его заунывный «концерт» подхватывают полицейские сирены. Тэхен завороженно озирается по сторонам, отслеживая, как по всей парковке зажигаются фары черных автомобилей вместе с переливами красно-синих стробоскопов, запрятанных в просветы решеток радиаторов. Из-за углов стоящих рядом зданий появляются патрульные машины, которые светятся рядовыми люстрами на крышах, и зрелище настолько кинематографичное, что дыхание сбивается на пару-тройку полноценных вдохов. Пазл складывается — становятся предельно понятными и излишне вызывающее поведение Чонгука, и нацарапанные на салфетке цифры никакого не номера телефона. Даже драка с Минхеком — и та обретает смысл, стоит экрану вновь загореться звонком, где в качестве абонента маячит красноречивое «Бомгю». — Официантка… — тихо произносит Тэхен, а после повторяет еще раз — уже громче, потому что вой сирен заглушает голос: — Официантка — та девчонка, которая в бюро в маске приходила? — Одна из наркош, да, — соглашается Чонгук и все еще звонящий гаджет приподнимает повыше, привлекая к нему внимание. — Они до последнего не могли определиться со временем начала операции, поэтому сообщили мне уже по факту. Я должен был успеть до облавы умыкнуть важную улику. В этот момент Тэхен понимает и то, зачем на татуированных ладонях полностью глухие перчатки, которых ранее он в чужом гардеробе не видел. — Зачем привлекать тебя? — уточняет он, уже смутно догадываясь. — Я не при исполнении, — жмет плечами Чонгук, вновь пряча телефон в карман брюк ровно в ту секунду, когда тот перестает вибрировать — кажется, Бомгю отчаялся. — У меня было приглашение и компания человека, который в этой среде свой. Он замолкает на пару мгновений, будто дает Тэхену возможность возразить, но тот слишком расслаблен после сокрушительного оргазма, так что даже неожиданная развязка не провоцирует у него желания что-то уточнять. Он лишь мимолетом морщится, обозначая мнение о высказанном. Но Чонгук этого не лицезрит, он вновь уводит взгляд на черное полотно с редкими росчерками сгорающих метеоритов да руки на груди скрещивает, кажется все же начав замерзать. Тэхен опять ловит себя на желании закутать мужчину в плюшевый плед. И он даже не пытается от мысленного подобия заботы отстраниться. — В зале я видел минимум с десяток наркош среди обслуживающего персонала, но все они на работе, — вновь начинает Чонгук говорить, так и не дождавшись комментариев. — Сейчас там внизу облава, но притянуть под следствие… — Они смогут только тех, кого поймают за руку, — продолжает за него Тэхен. — Сечешь, — Чонгук щелкает пальцами, указательным показав наверх — туда, где сидит его напарник. — Паук уверена, что у Минхека много контактов ее подведомственных и куча другого компромата, но она побоялась, что он успеет скинуть телефон, когда начнется тревога. Так что… Он замолкает, провоцируя Тэхена додумать: — Ты подбросишь улику чуть позже, они ее найдут и… — И Джису получит то, что хочет, — с улыбкой озвучивает слова-приговоры Чонгук. — Адвокаты Минхека не смогут доказать незаконность получения улики. Джису боится такие вещи проворачивать, а вот Пауку и ее карманному прокурору похер на то, насколько честными их считают. Они так искусно тасуют факты, что их еще ни разу в подлоге не заподозрили… — он говорит с неприкрытым восхищением. — Так что вне зависимости от того, докажут изнасилования или нет, Минхек сядет лет на десять. Даже если в его крови еще нет наркотиков. — А они там есть, — размеренно произносит Тэхен и, краем глаза заметив, что Чонгук голову запрокинул, чтобы поймать его в поле зрения, поясняет: — Поведение. Минхек на наркоте всегда агрессивнее становится, — он усмехается тихо, припоминая лихие деньки, когда его бывший друг неоднократно разбивал кулаки, наслаждаясь будоражащим кровь кайфом. — Если бы он не успел занюхнуть пару дорог, ты бы вряд ли смог его спровоцировать на драку в общественном месте. Почему Пауку понадобился именно ты? — Не Пауку, — со смешком комментирует Чонгук. — Комиссару. Он знает, что я это умею. — Получать по роже? — скептически уточняет Тэхен. Чонгук откровенно хохочет; красивому низкому звуку, вибрацией проходящему по его горлу, вторят все еще не стихающие визги полицейских сирен. Тэхен то и дело бросает взгляды на парковку, однако после того, как несколько групп захвата ринулось внутрь клуба, больше пока ничего не происходит. — Провоцировать, — поправляет Чонгук и, резко толкнувшись локтями, приподнимается. — Выводить на эмоции так сильно, что здравый смысл отключается, — он поворачивается боком, свешивает ноги с крыши над пропастью в три этажа и, чуть придвинувшись, оставляет между собой и Тэхеном не больше десяти сантиметров. И припечатывает самодовольно: — Я в этом хорош. — Не поспоришь, — бормочет Тэхен под нос. Он не произносит вслух то, что и его самого Чонгук лихо сталкивает с разумной тропки даже тогда, когда не планирует, будто у него не просто годы обучения за спиной, а настоящий природный дар. Впрочем, возможно, истоки таланта идут именно оттуда. Тэхен молчит недолго, наблюдая за тем, как несколько человек выводят из клуба под возмущенные причитания и усаживают на задние сиденья патрульных машин. И только когда лишние звуки стихают, оставляя вокруг завывания ветра и истерику полицейских сирен, он спрашивает: — А если серьезно? Чонгук упирается ладонями позади себя в парапет и, запрокинув лицо к небу, отвечает: — Когда я доказывал Миджу, что меня в бюро ценят за мои качества и поэтому держат на должности, я был не совсем честен, — он тихо хмыкает, головой покачивая. — Мару да, она на моей стороне и всегда будет отстаивать меня перед своими начальниками. Только благодаря ей я остался на должности после Двойки… — Тебя хотели убрать? — перебивает Тэхен, и у него не выходит скрыть возмущенного неверия. — Многие настаивали, что мне пора в отставку, — произносит Чонгук настолько равнодушно, будто перспектива на самом деле не задевает. Верится с трудом. — Мол: «Прости, чувак, но после таких потрясений ты это безумие больше не выдержишь». — Это не так? Чонгук недолго мнется, прежде чем все же признать: — Отчасти, — говорит он и губы кривит в том, что должно напоминать улыбку, но выходит лишь страдальческим оскалом. — Если бы тогда удалось Двойку поймать, я бы, вероятно, не вернулся, — сдает с потрохами то, что его психическое состояние потрепало настолько, чтобы реально задуматься об увольнении по собственному. — Я люблю свою работу, но после всего я слишком плохо ее выполняю. Тэхен не может поверить услышанному. Он еще никогда не встречал профессионалов, подобных Чонгуку, и суть даже не в навыках, которые — это стоит признать — действительно выдающиеся. Дело в серьезности отношения. Пусть сейчас Чонгуком руководит необходимость, похожая на что-то вроде «закрыть гештальт», судя по тому, что Тэхену известно, его напарник и ранее отдавал себя делу с огромным рвением. Как верно когда-то сказала Мару: Чонгук — прирожденный полицейский. Еще меньше верится тому, что он может по собственной воле отказаться от привычной среды обитания. Почему-то, даже попытавшись, Тэхен не в силах представить его где-то в другом месте. Ни одна сфера, прикинутая скоротечно в уме, не воспринимается достойной. — Мару буквально выгрызла мне возможность остаться. Она вообще очень крутой начальник, — последнее Чонгук произносит максимально мягко. — У нее есть серьезный рычаг давления в плане того, что в нашей группе все друг друга всегда защищают. Она очень часто ставит мушкетерский ультиматум. — Мушкетерский ультиматум? — «Все за одного» и бла-бла, — поясняет Чонгук, шлифуя реплику смешком. — Но я творю слишком много дичи, чтобы этого всегда хватало. Порой даже Мару не может убедить вышестоящие чины, что я стою затрачиваемого на меня бюджета, — он хмыкает и взгляд на Тэхена переводит, чтобы произнести заговорщицки: — Меня уволить хотели раз двести. — У тебя с комиссаром какие-то договоренности? На что Чонгук утвердительно кивает. — Скажем так: он вешает на меня работу, на которую кто-то другой в силу возможных последствий вряд ли легко согласится, а я могу не глушить характер, когда ситуация позволяет, — поясняет он условия подробнее. — Комиссар пользуется моей сумасбродностью и помогает мне удержаться на должности, пока я приношу больше пользы, чем проблем. Мару об этом знает, и, когда до нее дошли слухи, что наркоши копают под эту тусовку, она намекнула комиссару, что я тут тоже буду. Вот он и придумал достойную плату за возможность оставить расследование Двойки за мной. Должен быть воспитательный момент, все дела, чтобы я не расслаблялся. Чонгук вновь отвлекается на парковку — там раздается больно знакомый и крайне возмущенный крик. Посмотрев туда же, Тэхен удовлетворенно хмыкает. Пусть он не приложил к этому руки — не считая раздобытых «подкупом» приглашений, конечно, — все же вид Минхека, которого сопровождают к полицейской тачке со скованными за спиной металлом наручников запястьями, умасливает самолюбие. Бомгю, которого выводят следом, еще больше давит на воодушевление, где-то в глубине души хочется по-детски так злорадно захихикать, но внутренний взрослый, по-прежнему стоящий во главе угла, быстро порыв изничтожает. Чонгук провожает взглядом свою сегодняшнюю цель и бормочет философски: — Если хочешь добиться того, что недоступно большинству, жертвовать тоже придется тем, чем кто-то другой пожертвовать не согласится. Тэхен поворачивается к нему лицом и замечает, как кончик языка, высунувшись, поглаживает кольцо пирсинга. Внутри царапается поганое чувство, которое бывает тогда, когда любимая песня замолкает ровно за секунду до припева. Тэхен едва слышно вздыхает и уводит взор на парковку, предпочитая не травить себя почем зря. Он никогда не любил поцелуи с привкусом жженого табака, но готов поставить на кон собственную жизнь, что сейчас — именно с Чонгуком — ему бы понравилось. — Ты многим жертвуешь ради работы, — обезвоженным тоном продолжает разговор «ни о чем» Тэхен и прокашливается, стараясь вместе с комом в горле прогнать и никчемные мысли. — Собой в том числе. — Ты снова путаешь понятия. Я жертвую исключительно ради людей, — поправляет Чонгук. — Не ради должности. В коротких словах так много смысла, что Тэхен обязательно загнался бы на их препарировании глубокими думами, однако он все еще слишком разнежен, чтобы нормально соображать. Но все же узнать подробности «теории заговора» Чонгука с наркошами ему интересно, поэтому он спрашивает: — Комиссар вынудил тебя подставить лицо под кулаки? — Ну не, это я сам придумал, — возражает Чонгук так живо, словно речь не о мордобое, а о каком-то великом достижении — открытии пенициллина или типа того. Тэхен медленно поворачивается к Чонгуку и, когда тот перехватывает его неверящий взгляд, видит именно то, что просквозило в голосе — кажется, еще немного и мужчина начнет жестикулировать, доказывая, какой он гениальный стратег. — Ты еблан? — вкрадчиво спрашивает Тэхен, бровь изогнув. — Ходит такой слушок, — со смешком «соглашается» Чонгук. — Негатив предсказать легче всего и им просто манипулировать. Минхек подпустил меня близко и дал возможность незаметно пролезть ему в карман, потому что ему очень хотелось мне въебать, — он потирает лоб в покрасневшем месте, безмолвно намекая, в какой момент вытащил телефон, а после челюсть большим и указательным пальцами стискивает и пару раз двигает ей из стороны в сторону. — Как видишь, сработало. Да и бьет этот Бомгю как девчонка, так что ради приза можно и потерпеть. Он ладонью похлопывает себя по карману брюк, где лежит то, ради чего на смазливой мордашке завтра вновь отпечатаются гематомы. — Ты мог предупредить меня? — со вздохом интересуется Тэхен, стараясь пристыдить. Ну потому что он задолбался сегодня нервничать почем зря. И пусть именно накал эмоций привел его к тому, о чем долго фантазировалось, оттого и прямо-таки сильного недовольства нет, все же высказаться хочется. — Зачем? — Чтобы я мозги себе не ебал, не понимая, какого хера ты творишь и как мне тебя угомонить? Чонгук протяжно мычит, обозначая, что претензия принята. Он склоняется вперед, чтобы рассмотреть происходящее на парковке: там появилось несколько новых автомобилей. — Я предполагаю, что у тебя терки не только с Минхеком, но и со многими на сегодняшнем вечере, но… — обратно откидываясь на упор ладоней за спиной, выдает Чонгук. — Моральный выбор все еще тяжелая штука. Свои и чужие, плохие и хорошие, виноватые и не очень… Уголки губ Чонгука резко опускаются. Он сгибает одну ногу, упирается ступней в парапет и, обняв рукой голень, укладывает подбородок на колено. Он смотрит вдаль как-то излишне натужно — будто сложные задачи мысленно решает. — Если есть возможность избежать такого выбора, лучше его избежать, — произносит Чонгук крайне тихо. И говорит так проникновенно — будто о личном опыте. Как если бы ему приходится делать названный моральный выбор прямо в эту самую секунду. Тэхену очень хочется поинтересоваться. Впрочем, ему в принципе слишком много хочется в отношении напарника, и контролировать желания удается слабо — замытая пара капель спермы на левом бедре, что влажно темнеет на серой ткани, тому доказательство. Чонгук кажется худшим вариантом в любом отношении, потому что привычный контроль, на котором у Тэхена держится вся чертова жизнь, все меньше ему подвластен — он даже собой управлять моментами не способен, не то что обстоятельствами. Но самое поганое — именно это, вопреки любой логике, манит его больше всего. — Чонгук… — окликает он спустя пару минут молчания, когда сигналы сирен становятся чуть тише, ведь несколько машин, уже заполненных, уехали. Упомянутый обращает к нему лицо — Тэхен замечает это периферийным зрением, — однако он сам смотрит четко вперед, потому что извиняться ему все еще сложно. Но сейчас момент кажется наиболее подходящим для слов, от которых теперь точно разит искренностью: — Мне правда жаль, что я зашел в нашем сотрудничестве не с того… — Не надо, — прерывает его Чонгук резко. И тогда Тэхен находит в себе силы посмотреть в чужие глаза, прежде чем спросить: — Почему? Теперь мнется уже Чонгук. Он отворачивается, жует губу недолго, возможно подбирая слова или, быть может, придумывая предлог избежать ответа. Но все же решается произнести едва слышно то, что несет на себе яркое клеймо правды: — Ты извиняешься не потому, что тебе претит сам поступок. И Тэхен, честное слово, не планировал заводить этот разговор, ведь ему гораздо проще еще какое-то время верить в иллюзию, чем получить правдой сразу же после того, как едва ли успел надкусить той радости, которой жизнь его радовать не любит. Но теперь у него не остается выбора, потому что оттормозиться сейчас равнозначно зарытой голове в песок. И пусть он не самый храбрый человек на свете, но все же… Все же и не последний трус. — Да, я извиняюсь, потому что это ты. — Не усложняй, — звучит именно то, что лучше любого ответа на незаданные вопросы. И это отзывается так, как представлялось, — червями кровожадными по сердцу. Но даже так Тэхен готов принять такую правду с гордо поднятой головой. Он и рот успевает открыть, чтобы вымолвить что-то вроде поганого «хорошо», однако останавливается, внимательно следя за чужими жестами. А те гораздо красноречивее слов — трясущиеся пальцы, что ищут опору на бедрах над коленом, где обычно треплется бахрома над дырками в джинсе, но сегодня лишь строгая ткань брюк. С губ рвется смешок — он напоминает Тэхену истерический. Во всей вакханалии нравоучений Чонгука о том, как важно принимать себя и не прятаться от собственной личности, вот такое поведение воспринимается крайне комичным, пусть и не тем, что призван повеселить, а больше про сатиру. — Как просто задвигать какие-то моральные догматы, когда речь идет об абстрактных вещах, да, старший инспектор Чон? — иронично меняет Тэхен вектор, обретая малознакомую уверенность. — Поздновато уже не усложнять, тебе не кажется? Он отмахивается от мелькнувшей мысли о том, что «нет звучало как да, но надо уговорить» — типичная отмазка насильников, ведь он никого ни к чему не принуждает. Они ведь просто разговаривают, верно? — Мы оба знаем, что будет дальше, — продолжает он. Чонгук на высказанную реплику реагирует, резко повернувшись лицом. Даже его глаза, что широко распахиваются, напитываясь той наивностью, что Тэхен видел лишь на фотографиях из далекого прошлого, выдают то, насколько он сейчас прав. Уверенность становится фундаментальной. — Ты можешь отмазываться как угодно, вот только я не дурак и стоящий член от вялого легко отличаю, — говорит он вкрадчиво. — Ты хочешь меня, я абсолютно точно хочу тебя, и это никуда не денется. Тэхен придвигается ближе и касается костяшками указательного и среднего пальцев чужой щеки, что на контрасте с его замерзшими ладонями чрезвычайно теплая. И та тревога, что сковывала двумя этажами ниже, — она больше не влезает в интимный жест подлыми мурашками. Теперь, даже если Чонгук отшатнется, это не станет проявлением честности. — Можешь и дальше делать вид, что между нами ничего не произошло, вот только я тебе в этом детском избегании подыгрывать не собираюсь, — последнее Тэхен произносит твердо. — Ты даже можешь притвориться, что мы так решали конфликт, вот только мы опять оба знаем, что разногласия тут вообще ни при чем. Пусть еще несколько минут назад и он был готов пойти на поводу иллюзий, сейчас те кажутся ему лишними. Наверное, все дело в том, что в начале «свидания» на крыше он списал инициативу Чонгука на адреналин, но сейчас видит, что тоже задевает что-то глубокое. Теперь есть хоть какой-то смысл. Даже если в ярлыке этого смысла Тэхен все еще не определился. — Так что тут только ты решаешь: либо мы оба ведем себя как взрослые люди, либо однажды нас снова сорвет в каком-нибудь грязном туалете захудалого клуба. Мне-то в целом похер, я могу тебе отсосать прямо здесь, — Тэхен даже не пытается задавить мысли о том, как металлическая штанга в уздечке может ощущаться на языке. Он опускает ладонь ниже к татуированной шее, где цепь все еще дразнит потаенные фетиши. — Скажу тебе больше: мне этот антураж даже нравится. Он тянет уголки губ вверх, выразительно осматривая пространство перед зданием, где световые маячки, пусть и поредели в количестве, до сих пор отражаются от стен. После произошедшего в туалете Тэхену дополнительная стимуляция для фантазии совсем не обязательна, ведь воображение и так пашет без продыху, уподобляясь самым отбитым трудоголикам, однако… некая запретность обстановки все равно кипятит кровь. Тэхен вновь поворачивается лицом к Чонгуку, скользит ладонью по шее на заднюю сторону и, поднявшись выше, зарывается пальцами в черные волосы, совсем выбившиеся из растрепанного пучка. Он чуть тянет, вынуждая мужчину запрокинуть голову, и отслеживает пристально, как Чонгук, отвечая взглядом из-под опущенных ресниц, растирает влагу по нижней губе языком. — Но ты вроде упоминал, что тебе важен комфорт, а я пусть и конченый эгоист, но все еще способен принимать во внимание чужое мнение, — в последнем Тэхен и сам не знает, лукавит или нет, ведь раньше ему было наплевать. Сейчас же сказать что-то вроде «мне в любом случае будет заебись» язык не поворачивается. — Так что, прежде чем ты начнешь разводить абсурд и бегать от меня так, будто не ты полчаса назад засунул руку мне в трусы, я все же спрошу: к тебе или ко мне? — «Ложный выбор», — констатирует Чонгук будто бы обвинительно. Но вновь ставший протяжнее рычащий звук «р» выдает, что не один Тэхен тут продолжает плыть от близости. — Не без этого, — признает он легко. — Работает? Чонгук долго не отвечает. Он пристально смотрит в такие же внемлющие глаза и, похоже, в этот раз действительно решает сложные задачки. Он выдыхает жарко через приоткрытый рот и веки ненадолго опускает, стоит Тэхену чуть сильнее сжать пальцы в волосах, а потом все же отшатывается. Его легко отпускают. — У меня кот дома некормленный, — говорит Чонгук, прежде чем подняться. Тэхен тихо хмыкает и уводит взор на высотки, за которыми где-то должен прятаться черный горизонт. В отличие от того, что осело на плечи едким разочарованием пару дней назад в квартире Чонгука, когда они были в похожей ситуации, сейчас он предельно спокоен. Быть может, играет роль физическое удовлетворение, что пусть и не полноценное, но все же гораздо ярче любого, с которым Тэхен сталкивался за последние годы. А может, дело все же в том, что он видел самолично правду в напуганных глазах Чонгука, оттого и глухие удаляющиеся шаги за спиной не отзываются ничем, кроме предвкушения. Они оба взрослые люди, однако история доказывает, что страсть туманит разум и самого адекватного человека. Так что озвученное Тэхеном — лишь дело времени, он не сомневается. Которое наступает гораздо быстрее, чем он думает: — Вы в своих этих элитных обществах вообще подростковых приколов не понимаете? — вместе со стихшими в пяти метрах от него шагами раздается голос Чонгука, что звучит абсурдно ситуации возмущенно. Обернувшись, Тэхен голову к плечу в любопытстве склоняет. — М? Языком цокнув, Чонгук глаза закатывает, прежде чем отвернуться и последовать дальше к выходу с крыши, бросив короткое: — Поехали, говорю. Тэхен даже не пытается задавить хищную улыбку, поднимаясь. Он лишь на секунду задумывается о том, что так замечательно себя не чувствовал, кажется, много лет подряд. Однако после разум заполняют совсем другие — более подходящие — мысли.