Пароксизм ненависти

Чонгук мог бы задать себе множество вопросов. Как он оказался в этой точке своей жизни? Почему он допускает ошибки, уверенный, что ни к чему хорошему те не приведут? Для чего он игнорирует очевидное, забивая голову иллюзиями, способными — сей факт он знает точно — разъебать весь его мир к херам опять? Зачем он скрывает страшное, становясь преградой между клеткой и посторонним человеком, которому ничем не обязан? Он даже нашел бы на них ответы. Точка в судьбе — результат неразумных поступков. Ошибки — желание поверить снова в то, что у него однажды не просто отобрали, а выдрали вместе с кусками плоти, и это сейчас буквально. Игнорирование — про миражи, позволяющие почувствовать хоть что-то, кроме вселенского разочарования. А судьба постороннего — что-то про избегание мерзости самого себя, потому что их с Тэхеном причины и следствия почти идентичны, если не углубляться в размахи. Чонгук мог бы долго заниматься самокопанием. Мог бы потонуть в рефлексии, захлебнуться в ней нахрен и прийти к разумным доводам о том, что ошибки, совершаемые в эту самую секунду, переломные настолько, что, вероятно, изменят все категорически. Затем обязательно задумался бы о том, что вся его тяга к Тэхену вызвана только тем, что мужчина пусть и утаивает значительную часть своего мира, в остальном очень усердно закрывает потребность Чонгука в честности, пред которой он слаб после десятков лет лжи. Он мог бы сделать многое. Поступить правильно — в том числе. Однако он малодушно успокоил внутренний конфликт тем, что просто заебался. Думать и анализировать. Просчитывать и решать. Предполагать и оказываться правым — тоже. Сегодня Чонгук впервые за долгое время выбрал себя, отложив самобичевание до утра. С рассветом он обязательно обмозгует, насколько херово поступает, но сейчас он позволяет себе единственную мысль: Ким Тэхену поразительно идет секс. Это не про внешность, ведь очевидно, что настолько красивому человеку все к лицу. Это про горячую надменность в глазах, пока он смотрит сверху на сидящего у кровати мужчину — отдающий маниакальностью блеск различим даже в темноте комнаты, куда сквозь незашторенные окна проникает лишь тусклый лунный свет. Это про приоткрытый рот, через который вырывается тягучий выдох, когда язык Чонгука проводит по его члену от основания к головке, собирая капли густой слюны, смешанной с предэякулятом и сладковатым привкусом съедобной смазки. Это про дергающийся кадык на каждом глотке завалявшегося в убогой однушке такого же убогого скотча, который Тэхен пьет из опустошенной наполовину бутылки, пока Чонгук, откинувшись макушкой на подходяще высокую для этого постель, наблюдает снизу, справляясь со сбившимся дыханием и жжением в горле от ни черта не ласкового проникновения. Простыни пропитываются влагой с торопливо обтертых после душа волос, уголки губ немного саднят, от стен фонит эхом сбитых хрипов — все это так потрясающе вписывается в полумрак, что лишних мыслей вообще не остается. Только одна — Тэхену чертовски к лицу секс. Наверное, потому что он прекрасно знает, чего хочет. Когда он передает бутылку, чтобы Чонгук отставил ее на пол, и проводит кончиками пальцев по чужой покрасневшей щеке, чтобы после сместиться к губам, в этом сквозит одна сплошная уверенность. Он чуть давит, и рот послушно открывается, пропуская указательный и средний внутрь. Чонгук проводит по ним языком с нажимом, точно попадая шариком пирсинга между; и так запредельно темные глаза сверху становятся совсем черными; тихий стон пропитывает воздух похотью насквозь. Глубоко толкнувшись до костяшек и надавив на корень, Тэхен размазывает по саднящим губам еще больше слюны. Высунув язык, Чонгук чуть приподнимается, едва касаясь головки снизу, и горячими мурашками по коже искрит вибрация смешка с хрипотцой. Стены этой квартиры еще слишком девственны на какие-либо события, ведь у Чонгука со времен Штатов никого не было, однако Тэхен, проталкивающий член в тугую глотку, покрывает их налетом сразу всех красок дикой похоти, что из того разряда, которую наблюдать стыдно. Но все равно подсматриваешь, раздвинув пальцы лежащих на глазах ладоней, потому что речь идет о грязи, совсем не кажущейся мерзкой. Такая всегда заводит. Чонгук расслабляет горло и крепко жмурится, когда его распущенные влажные волосы собирают в кулак на затылке. Тэхен не жестит, натягивает рот на член медленно, но до конца, и дышать носом становится совсем уж сложно, а аромат знакомого геля для душа, что на чужой коже раскрылся приятно, почти перестает быть различимым. Но Чонгук все равно цепляется ладонью за напрягшиеся ягодицы, не позволяя отстраниться слишком быстро, пока другой рукой медленно водит по своему члену, шире раздвигая ноги, между которыми стоит Тэхен. Мало того, что его сегодняшнему «гостю» чертовски к лицу секс, еще больше ему идет контроль. Он отдает тьмой, тесно завязанной на власти, всегда развращающей, однако тот мужчина, что медленно толкается Чонгуку в податливую глотку, прекрасно выдерживает границы, не переходя рубеж дискомфорта. И это поразительно, когда речь идет о не совсем здравом стремлении в условиях не самого продолжительного «знакомства». У Чонгука не такой уж внушительный опыт на разнообразие людей, побывавших с ним в постели, однако огромный — на притирку. Он потому и предпочитает постоянные связи случайным, даже если о чувствах запариваться не хочет, ведь только время позволяет узнать друг друга достаточно, чтобы предугадать чужие действия, выставить личные границы и найти точки соприкосновения, нравящиеся обоим и при этом не наносящие непоправимого вреда. Спонтанность прикольна для менталки и ублажения уязвленного эго, но физически трах, основанный на интуиции, очень редко становится впечатляющим. С Тэхеном же даже спонтанность поражает. Он ловко ориентируется по чужим сигналам, уместно проявляет жесткость, а когда надо, сразу же дает отдышаться. Он ничего не знает о предпочтениях Чонгука — за редким исключением брошенных в диалогах слов, — и все равно то, что между ними происходит, совсем не напоминает случайность. Это про полную сексуальную совместимость. Им не приходится ничего особо оговаривать, пробовать на опыте и тыкаться вслепую — каждое движение выходит таким знакомым и уместным, словно они спят уже далеко не первый раз. Словно они лет десять как женатики, делящие квартиру, кота, проблемы и оргазмы. Ведомый давлением на макушке, Чонгук насаживается глубже, скользит руками по спине вверх и смещается на живот. Пальцы очерчивают тело, отличающееся от него значительно — Тэхен шире в плечах, выше совсем немного, но более изящный: он жилистый, неестественно сухой, будто не поглощает сладкое в таких количествах, каким и редкие пятилетки в Рождество похвастаться могут. Чонгуку нравится до дрожи. Вообще он не придирчив к внешности людей, предпочитая рассматривать всех без исключения через призму характера, но Тэхен отхватил от генетики по максимуму. Он как тот опасный хищник в животной природе, должный привлекать внимание травоядных ради баланса в естественном отборе. А Чонгук сейчас ощущает себя тем самым идиотом без клыков, у которого сбились настройки инстинктов — знает, что нужно бежать прочь, вот только сторону выбирает ровно противоположную. Горло сокращается, легкие жжет от нехватки кислорода, и Тэхен оттягивает его голову от себя, позволяя отдышаться. Посмотрев вверх, Чонгук отслеживает, как язык размазывает слюну по губам, и проводит по трем шрамам на косых. Ножевые. Глубокие. Давние, судя по размытым контурам. Он пристально следит за реакцией, стараясь понять отношение, потому что для него самого внимание к росписям поганой жизни на теле тяжелее, чем обнажиться на публику. Однако Тэхен, кажется, воспринимает зарубки своей судьбы проще, потому что голову запрокидывает, жмурится от удовольствия и выдыхает протяжно, стоит сменить ладонь ртом и влажно огладить несовершенства. У Тэхена много шрамов. Мелких и не очень. Самый страшный, конечно, на плече, но есть и другие: несколько полос на голени, что едва ли различимы взгляду за волосами — Чонгук почуял их кончиками пальцев, проводя украдкой. На животе, помимо напоминающих когтистую лапу крупного животного, мелкая россыпь других линий неясного характера. На спине ряд скрещенных черт, будто мужчина вынес собой какое-то стекло и осколки глубоко впились в мышцы. Все, судя по оттенку, из одного этапа взросления — они давно выцветшие и без четких контуров, что временем размазаны, как пастельные штрихи влажной кистью. Тело Тэхена очень много рассказывает о его юных годах. И годы те, похоже, были страшными. На Чонгуке рубцов больше, но почти все он получил в один и тот же день и точно гораздо позже. Тэхен же несет на своей коже клеймо лютого дерьма из самого страшного для таких событий периода — из детства. Вновь оттянув голову Чонгука, Тэхен обхватывает свой член и, скользнув ладонью пару раз вверх-вниз, поглаживает им по приоткрытым губам, собирая влагу. Он прижимается плотно к высунутому языку, пристально наблюдая. И выдыхает хрипло, проталкиваясь головкой внутрь: — Блядство, этот контраст меня убивает. Чонгук покачивается, насаживаясь до середины, пока его влажные волосы со лба убирают, похоже стараясь обнажить лицо полностью. Прищурившись, Тэхен следит за каждым возвратно-поступательным и начинает дышать тяжелее приоткрытым ртом, когда ему распахнутым взглядом сквозь слезы отвечают. Он проводит ладонью дальше, вплетая пальцы в пряди на затылке, и резковато подается бедрами вперед. Чонгук шею изгибает, облегчая проникновение, и сглатывает, потирая штангу пирсинга под уздечкой собственного члена, другой рукой подталкивая чужой таз навстречу широко раскрытому рту. От стен эхом отражается глухой низкий стон, и приходится передавить ствол у основания, потому что это просто невозможно. Думается, что вся Национальная академия звукозаписи прожигает дни своего существования зря, раз у обладателя потрясающего тембра до сих пор ни одного Грэмми — и самая классная мелодия не сравнится с хрипами удовольствия Тэхена, которым самое место на полках главных достояний человечества. Чонгук прижимается затылком к мягкой постели, когда над ним нависают сильнее. Тэхен упирается в кровать кулаком, проминая ткани до глубоких складок и плотно вдавливая в лицо пах. Он выдерживает пару секунд до сокращений глотки и выходит до середины, чтобы после снова толкнуться до основания; влажные звуки слюны вторят тихим стонам, и Чонгук рывками двигает кулаком по своему члену, жмурясь от удушья, придающего горячей остроты. В тот момент, когда он снова стискивает кулак, сдерживая подступающий оргазм, Тэхен отстраняется. Сделав пару глубоких вдохов, он руку подает, помогает подняться и сразу же толкает Чонгука на кровать; тот смещается к изголовью, стирая тыльной стороной ладони безобразие с утомленных губ и загнанно дыша. Он прочищает саднящее горло, размазывая влагу по простыням, и следит за тем, как Тэхен забирается на постель коленями, сдвигает смазку и заранее приготовленные презервативы выше. Он усаживается между разведенных ног и скользит сощуренным взглядом по телу под собой с таким голодом, что раскаленная температура подскакивает еще на пару градусов моментом. Чонгука передергивает, когда прохладная на контрасте ладонь проводит, едва касаясь, по правому бедру, где больше всего круглых ожогов от газовой горелки, привлекающих внимание лысыми безволосыми участками. Он откровенно морщится в отвращении, стоит Тэхену задеть тот из шрамов-отверстий, через который пару лет назад можно было рассмотреть подпаленную кость, и слабое давление сразу пропадает. Голову к плечу склонив, Тэхен пялится в глаза будто бы с вопросом, однако вслух ничего не произносит, просто учитывает, что лучше не трогать. Под шумный выдох он опускается лицом вниз, цепляя подбородком возбужденный ствол, и широко лижет напрягшийся пресс, продолжая удерживать зрительный контакт. Его правая рука смещается на бедро сбоку, и без внимания к несовершенствам хватка перестает казаться отвратной. Чонгук лицо к потолку запрокидывает, жмурится и мычит тихо, когда зубы слабо царапают по соску, стукаясь о металл пирсинга; по нервным окончаниям несется сладкий импульс удовольствия прямиком в пах, отчего член, прижатый животом к животу, подергивается. — Зря ты цепь снял, — тянет Тэхен со слышимой в шепоте усмешкой, ударяющей горячим дыханием над ключицей. — Ты бы перевозбудился, — парирует Чонгук загнанно под тихий звук колпачка его любимой смазки, которая пусть и сладковата, что иногда сбивает настрой при минете, но все же пахнет чертовски приятно. — Мне так нравится тебя разочаровывать, — урчит Тэхен иронично, явно используя антоним подразумеваемого слова. Он целует жадно под челюстью, влажно проводя меж ягодиц. Чонгук чуть таз приподнимает для удобства, и первый палец проскальзывает внутрь достаточно легко, чтобы не скривиться, что Тэхен явно тоже ощущает, потому что языком цокает громко. И хрипит едва слышно, не отрываясь от облизывания шеи: — Никогда больше сам этого не делай. — Тебе нужно контролировать абсолютно все? — Чонгук игнорирует контекст, не цепляясь к тому, что Тэхен подразумевает не единичный вариант происходящего. Опершись свободной ладонью рядом с его головой, Тэхен нависает над его лицом; темные радужки практически неразличимы за чернотой возбуждения, топящей в расширенном запредельно зрачке. — Мне нравится, — шепчет он. — Ты и так лишаешь меня главного удовольствия. Он красноречиво опускается взором к приоткрытому рту и облизывается, похоже представляя возможности во всех красках, потому что тут же обжигает губы горячим выдохом. — Тебя никто ничего не лишает, — Чонгук все еще пытается не погрязнуть в тягучем влечении по самую макушку, оттого и провоцировать не перестает. Из последних сил, правда. — Твой выбор и твои последствия. Тэхен пялится ему в глаза укоризненно с пару секунд, прежде чем опуститься взором ниже. Он проталкивает палец глубже, наблюдая за тем, как рот Чонгука приоткрывается, но не нарушает незапрещенных границ — он просто смотрит. Дышит близко-близко, и это ощущается как тот самый момент, когда сердце ускоряется в предвкушении — секунды растягиваются, а ладони лихорадочно от бездействия дрожат. Но Тэхен так и не решается. Он лишь проводит языком по чужой нижней губе, оставляя след слюны и задевая кольцо пирсинга, а после склоняется и прижимается ртом к лихорадочно бьющейся сонной артерии. Чонгук голову запрокидывает, позволяя больше доступа к безопасному от личного месту, но никак не может отделаться от поганой мысли: В той же степени, в которой ему приятно уважение личных границ, в абсолютно равной оно разочаровывает. Чонгук не может сдержаться — когда добавляется еще палец, он тихо шипит от не самых классных ощущений. Не сказать, что растяжка, даже самая аккуратная, хоть когда-то казалась ему мероприятием особо здоровским, однако после долгого перерыва она причиняет много дискомфорта. Он оттого и позаботился заранее о себе самую малость, чтобы точно унести ноги из этой ночи без серьезных травм — Тэхен ведь совсем не похож на того, кто излишне беспокоится о других. Толчки тут же прекращаются. Тэхен отрывается от облизывания шеи и, вновь оказавшись лицом к лицу, тихо интересуется: — Давно был снизу? — в его тоне сквозит слишком много для их ситуации заботы. — Полтора года, — примерно прикидывает Чонгук. Тэхен хмурится, будто поверить не может. Опять толкается пальцами, но теперь гораздо аккуратнее, что вновь тревожит те струны души, чью сладкую мелодию Чонгук слышать не хочет. Как и следующий вопрос: — Почему? — Тэхен усаживается между его ног, прижавшись ягодицами к пяткам, и свободной рукой обхватывает чужой член, переключая внимание с дискомфорта на удовольствие. — Действительно хочешь обсудить это сейчас? — зажмурившись крепко от медленного приятного скольжения, со слабым возмущением интересуется Чонгук. Нашел время выяснить детали. — Тебе нравится мой голос, — как само собой разумеющееся заявляет Тэхен, не отвлекаясь от стимуляции обеими руками, что действительно делает неловкий процесс гораздо лучше. — Так и? — Был в основном с девушками, — обтекаемо отвечает Чонгук. Он решает не упоминать одного-единственного после Хосока парня, который был убежденным пассивом и с кем Чонгук попробовал исключительно для контраста. Они продержались «вместе» недолго, ведь от него требовали чувственной заботы, а он тогда о себе-то побеспокоиться не мог нормально, что говорить о других. Тэхен двигает обеими ладонями медленно, без усилий расслабляет, что снова отгоняет ненужные в моменте мысли. Прежде чем зайти дальше, он убирает руки, отчего Чонгук не успевает сдержать жалобно-недовольного стона — он вернулся на ту грань, что про очень близко. Ему снова вторит ироничный смешок. — Перевернись, — Тэхен хлопает его по бедру, отодвигаясь, чтобы не мешаться. Чонгук не спорит, прижимается животом к ставшим горячими простыням, потому что так на самом деле удобно — когда не занимаешься пассивным сексом постоянно, приходится много мелочей учитывать. Он утыкается лицом в подушку, ощущая, как по позвоночнику едва ощутимо скользят прохладные пальцы — нежно, совсем не уместно. Чонгук плечами ведет, когда его вновь колет отвращением, стоит Тэхену задеть широкие рубцы римской двойки, вырезанной на спине скальпелем и щедро расцарапанной по верхним контурам его собственными ногтями, которые он в ход пускает каждую чертову ночь. Давление тут же исчезает, но выдохнуть в облегчении он не успевает: прохлада почти сразу сменяется влажным жаром, когда от него не отстраняются, как было с бедрами, а повторяют то, что сделал он сам, еще пока сидел на коленях, — Тэхен обводит бугры шрамов языком и мажет сверху кончиком носа, будто пытается аромат разгоряченного тела в легких наглухо запечатать. И это — слишком. Есть разница между снятием одежды и обнажением души. Тэхен неловкой заботой сдирает все маски Чонгука вместе с кожей, а то, что спрятано глубже, наружу выворачивает — багровых разводов на белых простынях и надрывных криков для полной картины не хватает. — Разбудишь, когда наиграешься? — едко комментирует Чонгук, чтобы хоть как-то сбавить градус личного. И губу закусывает, сдерживая стон, когда на его шею сзади опускается тяжелая ладонь и сжимает до легкой боли — таким Тэхен нравится ему гораздо больше, так все лишнее становится туманным фоном. Чонгук поворачивает голову, укладывается щекой туда, куда только что утыкался носом, и жадно глотает воздух сквозь приоткрытый рот, когда чует дыхание на щеке и усилившуюся хватку под линией роста волос. — Ты специально меня бесишь? — тянет мартовским котом Тэхен будто бы невинно, но то, как он коленом давит по внутренней стороне бедра, вынуждая ноги шире раздвинуть, выходит резковатым — именно таким, как Чонгуку хочется. Снова щелкает крышка смазки, через секунду между ягодиц холодит щедро плеснутой влагой. — Я не девственник, мне не нужны реверансы, — Чонгук хочет сдобрить ядовитую реплику гнилым смешком, но не успевает — выдыхает резко, ощущая давление уже трех пальцев. — Предлагаешь тебя порвать? — а вот у Тэхена держать тон получается гораздо успешнее. Он сильнее вжимает Чонгука лицом в подушку, придавая движениям ладони резкости. — На такие аттракционы без меня, у меня нет кинка на садизм. Чонгук замолкает. Он просто старается расслабить тело, окончательно признав, что еще на вечере Тэхен сказал чистую правду — с терпением у него ситуация будет получше. Он не торопит, не предъявляет претензий за ласковые поцелуи, что вновь начинают сыпаться на шрамы на плечах вместе с не самыми нежными толчками между ягодиц — поразительные контрасты. Таковые всегда ломают циничные маски, сквозь щели которых вытекает настоящее — густым потоком, оттенком напоминающим смешанный с кровью гной. Чонгук ничего не говорит даже тогда, когда шелестит обертка презерватива — самое неловкое из всего неловкого, что только может произойти в постели, и обычно он болтает чушь в такие моменты, чтобы разрядить секунды идиотского перерыва между горячим и горячим. Он утыкается лицом в подушку и задерживает дыхание, когда внутрь проникает головка. Не шевелится, терпеливо позволяя Тэхену самому разбираться с нюансами, хотя в его духе сделать что-то обратное. Насадиться сразу до конца, например, чтобы обоим стало больно. Ему утром и так будет достаточно паршиво, чтобы усугублять муки совести еще и физическими травмами. Чонгуку не позволяют долго прятать эмоции в пухе и ткани — Тэхен вынуждает его вновь повернуться лицом набок, чтобы видеть профиль. Он несильно подается бедрами вперед, втискиваясь до середины, и следит пристально за чужой мимикой, но ту слишком контролируют, чтобы по ней что-то считать. Так что он тихо спрашивает: — Все хорошо? Чонгук лишь угукает и чуть приподнимается, руку назад заводя. Он упирается ладонью в чужое бедро ниже тазовой кости, как бы давая понять, что, если что-то будет не так, он не смолчит. И только тогда Тэхен становится смелее, входя глубже; он прижимается носом под чужой мочкой уха и дышит прерывисто, поддерживая немаленький вес вытянутой рукой, вжимающейся в простыни рядом с лицом Чонгука. Он все же падает на локоть, когда пах прижимается к ягодицам, и придавливает телом сверху, опаляя низким стоном взмокшую кожу. Чонгук пальцами ощущает тугие канаты напрягшихся мышц — Тэхену точно стоит огромных усилий сдерживаться вот так, чтобы дать ему привыкнуть. Честное слово, лучше бы он не сдерживался вовсе. Тэхен ведет ладонью по боку Чонгука, начиная слегка раскачиваться, и подныривает под вытянутую руку, упирающуюся ему в бедро. Приподнявшись на другом локте выше, он давит на предплечье, как бы заламывая, но это не приносит боли, да и двигаться особо не мешает — Тэхен делает это играючи, просто обозначая преимущества. Чонгук демонстрирует принятие правил тем, что легко гладит Тэхена по мышцам живота — ровно там, где три шрама ужасных. И шумно выдыхает, когда Тэхен, выскользнув до середины, грубо толкается. Его рот снова играется с контрастами, мягко рассыпая поцелуи по позвонкам, пока рывки бедер становятся жестче — он не ускоряется, темп все еще размеренный, но он рваный, хлесткий, с губ хриплые стоны срывающий. «Заломанная» рука начинает покалывать, и Чонгук слегка ею дергает; его сразу же отпускают, что тоже воспринялось бы в штыки из-за понимания, но он просто не успевает: Тэхен меняет угол, колючее удовольствие очередного толчка ударяет в пах, и звук концентрированного довольства Чонгук пытается задушить подушкой, прижимаясь к ней ртом. Но не то чтобы он тут хоть что-то контролировал — его сразу же разворачивают обратно, прихватив у корней волос. — Не отбирай хлеб и зрелища у своих соседей-пенсионеров, — укоризненно говорит Тэхен, медленнее ведя бедрами и задевая каждое нервное окончание, заставляющее дрожать. С губ Чонгука срывается предательский смешок, стоит ему представить, как на такую характеристику отреагировала бы молодая мать-одиночка, что живет через стенку с двумя маленькими детьми. Но звук быстро сменяется тягучим, когда Тэхен дергает тазом жестче, вжимаясь в ягодицы. Замыленный взгляд едва различает сквозь марево возбуждения рисунок вен на его руке, на которую он опирается рядом с чужим лицом точно умышленно. Чонгук инстинктивно подается бедрами навстречу чужим и сразу же шипит от хватки другой руки ниже подвздошной кости. Точно. Все, что можно проконтролировать. Очередной смешок, что согревает кожу на шее, когда он расслабляется, переставая тягаться за не так уж ему нужное лидерство, насквозь сочится самодовольством. В той же степени, как втрахивающие его в матрас толчки и тихие стоны двух тональностей — подогретой до кипения похотью. Такой горячей, что много времени Чонгуку не требуется. Заметив, как его рука тянется вниз, Тэхен успевает ту перехватить и прижать к кровати, окольцевав с легкой болью запястье. Он наваливается сверху, прижимается грудью к влажной спине и, дыша сбивчиво, почти перестает двигаться — лишь слабо раскачивается бедрами, едва скользя внутри. Ему хочется от души врезать за отобранный оргазм. — Ты же не ждешь, что я начну тебя умолять? — делает почти то же самое Чонгук, только ядовитыми словами, однако те с запланированными посылами не справляются, ведь звучат откровенно жалобно. Почти с той самой упомянутой мольбой, потому что он уже несколько раз был очень близко. — Нет, — тихий ответ звучит тепло, выдавая усмешку. Тэхен прижимается носом к щеке, ведет к влажному виску, задевая губами скулу. — Ты не станешь, — говорит он, слабо толкаясь — силком удерживает на невыносимой грани, когда невозможность кончить уже ощущается болезненно. И переходит на шепот: — Даже если я начну тебя умолять умаслить мое эго, ты не станешь. — Просто издеваешься. Тэхен хмыкает. Отводит таз дальше, чтобы сделать глубокий толчок, оседающий грудным стоном на подушке, и снова замирает, чтобы сказать: — Тебе нравится. Он ведет бедрами по кругу нарочито медленно, задевая членом чувствительную точку, и давит сверху сильнее, когда Чонгук пытается перехватить инициативу. Вновь смеется приглушенно, путаясь носом во взмокших уже не только от душа волосах, и точно ловит крышесносный кайф от чужого послушания. Вряд ли Тэхен не понимает, что Чонгук банально поддается, ведь далеко не хрупкая девчонка, которую легко физической силой подавить. Он мог бы сделать так, как ему приятнее. Если бы захотел. Он же все еще хочет, чтобы Тэхену тоже было хорошо. Это не исключение, он всегда легко подстраивается, не сбиваясь под внутренними метаниями, потому что все его предпочтения играют огромную роль, конечно, но самое главное из них — комфортная обстановка для обоих. И дело далеко не в альтруизме, в постели Чонгук жуткий эгоист и в первую очередь ставит на свое удовольствие, но так уж вышло, что это удовольствие достижимо тогда, когда никого ничего не сковывает. Только так ему удается отдаться процессу без сопутствующих мыслей типа: «все ли я правильно делаю» и «достаточно ли ему/ей приятно». Поэтому он легко следует за импульсом, когда Тэхен тянет его на себя; он сгибает ноги в коленях и широко их раздвигает, упираясь локтями в пропитавшиеся влагой с тела простыни. Он роняет лицо на ладони и стонет сбивчиво, стоит члену в нем снова начать двигаться — ритмично, быстро, чертовски глубоко. В волосах смыкаются больно длинные пальцы, к спине прижимается горячая грудь, а тугая хватка давит в паху, водя по стволу в такт ударам о ягодицы. В какой-то момент шею обжигает жадным поцелуем, что точно разольется позже багровым пятном, но это проходит мимо разума Чонгука, как и смыкающиеся следом больно зубы, что вторят откровенно жестким рывкам внутри и снаружи, которых хватает, чтобы с глубоким стоном кончить под себя. Тэхен приподнимается на коленях, позволяя Чонгуку рухнуть животом на простыни. Кожа противно липнет к тканям, уделанным следами смазки, пота и спермы, однако это быстро перестает иметь значение: Тэхен отодвигается и за талию тянет его на себя, вынуждая сместиться к краю постели и шире развести бедра. Он упирается выпрямленной ногой в пол, укладывая ладонь туда, где шея Чонгука уходит в плечо; вторая плотно давит на поясницу, буквально приковывая к постели. С губ Чонгука опять срывается глубокий стон, когда член вновь оказывается внутри, играя на повышенной чувствительности. Тэхен проникает глубоко, всем весом упираясь на ладони так, что Чонгук буквально не может шевелиться. Он стискивает пальцами простыни до скрипа натуженных нитей, когда рывки бедрами Тэхена становятся размашистыми, остервенелыми — он выходит почти до конца, чтобы после с оттяжкой толкнуться; по комнате разносятся хлесткие шлепки и низкие хрипы, впечатывающиеся в кожу Чонгука колкими мурашками. Он лишь глухо мычит, расслабляясь под голодными движениями близкого к оргазму мужчины, и выдыхает облегченно, когда тот с ритма сбивается, делая последние — слегка болезненные — фрикции. Тэхен задерживается ненадолго, дожимая удовольствие мелкими покачиваниями, а после выходит аккуратно; матрас прогибается под весом его утомленного тела, но Чонгук не поворачивается к нему лицом, предпочитая сначала восстановить функцию легких. Несколько минут тишину нарушают лишь два громких дыхания, что постепенно стихают, выравниваясь. — Все нормально? — спрашивает Тэхен, обеспокоенно поглаживая его по плечу. — Я говорил, что ты животное? — сипло отвечает вопросом на вопрос Чонгук, ловя себя на мысли, что за глоток воды отдал бы сейчас все, что у него имеется. Не то чтобы богатств у него запредельно много, но что есть — ничего не жалко. Ответом ему служит раскатистый смех. Организм теплом в низу живота вновь напоминает о себе. Чонгук приподнимается на локтях, встряхивает головой и поворачивается лицом к Тэхену, который сразу же отзывается прямым взглядом; его зрачки все еще запредельно широкие, черные, но они не стремятся спалить страстью дотла. Они лишь греют, одаривая лукавством из-под опущенных пушистых ресниц, и Чонгук очень быстро уводит взор, «отшатываясь» от мысленной границы под названием «слишком личное» с рвением дикого животного, заманиваемого лакомством в капкан. Еще и поэтому он сторонится случайных связей, потенциальных на одну ночь — в силу того, что внешность человека его интересует мало, в отличие от личности, он не умеет разграничивать секс и эмоции. Он как та самая пятнадцатилетняя наивная девчонка, что впервые к себе кого-то подпускает и надеется, что это навсегда — пусть ему самому отношения на данном этапе жизни нахер не сдались, послевкусие все равно остается мерзкое. Он нашел для себя баланс — держаться «рядом» с одним и тем же человеком, который привлекает физически и ментально, ровно до тех пор, пока привязанность не уходит слишком глубоко. После такой кратковременной передышки от одиночества он всегда без особых сожалений идет дальше, прихватив багаж приятных впечатлений. Тэхен в границы этого «баланса», к сожалению, совершенно не вписывается. Чонгук ощущает пристальный взгляд кожей, пока обтирает следы с живота и паха своей рубашкой, валяющейся у кровати, которой все равно место в стирке после того, что произошло в туалете клуба — он уже там успел ее спермой заляпать. Он морщится, вспоминая, что случилось всего часа полтора назад. Туалет клуба. Отвратительно. Чонгук восемь лет подобной херней не страдал. Будь прокляты адреналин и вся поганая дрянь, что в его жизни безостановочно происходит. И Тэхен со своим упрямством бульдозера — тоже. Он пьет из бутылки, стоящей у постели, и морщится — алкоголь по пересохшей и зудящей от стонов глотке то еще удовольствие, но до кухни идти банально лень. Он натягивает белье и встряхивается; ему хочется почесаться от чужого внимания, но он делает вид, что совершенно ничего не замечает. Подходя к лоджии и хватая с подоконника сигареты с зажигалкой, Чонгук инстинктивно касается взглядом россыпи лежащих изображениями вниз рамок на книжной полке, пусть смысла перепроверять нет никакого — он научен опытом, оттого все компрометирующее запрятано по самым глухим углам квартиры, да и подчистить «хвосты» он успел, пока Тэхен был в душе, куда его отправили первым. Стоит двери отвориться, и по влажной коже беспощадно бьет прохлада врывающейся через узкий просвет улицы — на лоджии приоткрыто одно из окон. Тут же раздается недовольное гурчание Пса, который едва не врезается лбом в голень Чонгука, залетая в комнату. Он носится из угла в угол, громко «рассказывая» стенам, как его «забыл» поганый хозяин, и тот самый поганый хозяин, хохотнув, косится на все еще растянувшегося по влажным простыням Тэхена. — Прикройся, — его взгляд на секунду опускается на пах мужчины, выставленный на обозрение любому, кто захочет подсмотреть. Тот, не стесняясь, даже не думает слушаться — он руку за голову закидывает, разваливаясь вальяжнее, и тянет не хуже разнеженного кота: — Боишься смутить ребенка? Впрочем, именно разнеженного кота он в данный момент больше всего и напоминает. Кто бы мог подумать. — Опасаюсь, что тебе не останется, чем гордиться, — поправляет Чонгук, не брезгуя обратиться к саркастичным интонациям. Он выуживает сигарету из пачки, продолжая: — Ему завидно, — он кивком указывает на бегающего кота, зажимая фильтр зубами, и говорит, чуть шепелявя: — У тебя яйца есть, а у него нет. Лукавая улыбка с лица Тэхена сразу же сползает. Он находит взглядом Пса и бормочет под нос, следя за взбесившимся из-за того, что на него так надолго «забили», котом: — Бедное животное. — Посмотрел бы я на тебя, если бы ты попытался жить с ним в марте, — бросает Чонгук напоследок, прежде чем ступить босыми ногами на ледяную лоджию. Он морщится, стараясь запомнить, что надо врубить теплые полы и пореже забывать закрывать наглухо окно, ведь пусть у него терпимость холода приемлемая, осень — она коварная. Он усаживается в кресло, сильно вжимаясь саднящими на постоянке лопатками в плетение, и бьет щелчком пальцев по колесику зажигалки. Он успевает сделать лишь два глубоких затяга, прежде чем Тэхен ожидаемо выходит следом, задержавшись для того, чтобы выбросить резинку, надеть белье и — о боже, да — налить в кружку воды. Передав последнюю, опустошенную наполовину, Чонгуку, он мажет взглядом по пейзажу за окном и садится на пол, сгибая и широко расставляя ноги; укладывает руки на колени и отбрасывает макушку на ограждение, смеряя мужчину напротив взглядом из-под опущенных ресниц. Кажется утомленным, но все еще чертовски разнеженным. И это ему тоже — кто бы сомневался — идет. Жадно глотая воду, Чонгук озабоченно рассматривает те места, где голая спина Тэхена впечатывается в каменную кладку. Он плечами передергивает, потому что ему и так холодно, но его сегодняшний гость и вовсе решил попрактиковать закаливание, способное обратиться простудой. А ведь ему и так всегда зябко, судя по тому, что свою квартиру он топит до духоты. Однако Чонгук не высказывается, потому что даже сам с мыслями смириться не может — они слишком о многом ненужном ему сообщают. Он молча убирает кружку на столик рядом, вручает Тэхену в протянутую ладонь пачку сигарет и зажигалку и отслеживает, как тот подкуривает и морщится, ведь эта крутка табака, как практика уже показала, для него чрезмерна. Взор сам сползает к шрамированному плечу, где обширные рубцы из-за прохладной температуры сильнее выделяются на общем фоне карамельной кожи — они смотрятся чуть светлее, почти как витилиго на минималках. Медленно затягиваясь, Чонгук брови к переносице сводит, пока воображение прикидывает ситуации, в которых возможно получить подобную травму. Представить достоверных не получается. Чтобы попасть несколько раз ровно в одно и то же место с разницей разве что в сантиметр, нужно жертву тщательно зафиксировать и упорно жать на спусковой крючок, приблизив ствол к телу почти в упор. Что-то из разряда невозможных раскладов. — Ты хочешь спросить, — заметив чужой пристальной взгляд, констатирует Тэхен. Зажав сигарету в уголке рта, Чонгук упирается макушкой в выступ окна позади. Смотрит пристально в чужие радужки, что сканируют его лицо так же внимательно, и выдыхает тонкие струйки дыма носом. — Хочу, — признается он, не лукавя, ведь, помимо желания покопаться в жизни напарника, его жрет и рвение неуемного исследователя. — Но это не мое дело. Тэхен усмехается тихо. Он разминает пальцами сплюснутый табак, прежде чем заполнить легкие ядом; следующие слова марают воздух вместе с сизыми клубами, вырывающимися изо рта: — Задавая вопросы о Сохи, ты вел себя смелее, — говорит он, и в хрипловатом тоне слышится осуждение. Чонгук непонимающе брови заламывает. Он с любопытством изучает мужчину, который глаза прикрыл и языком медленно горечь с губ слизывает, прежде чем снова ее обновить, касаясь фильтра. — Ты недоволен тем, что я однажды залез в твою личную жизнь… — высказывает Чонгук, подозрительно прищурившись. Он выдерживает паузу, дожидается, когда Тэхен вновь удостоит его взглядом, прежде чем озвучить следующее предположение: — Или тем, что я не лезу в нее сейчас? Кажется, ответа сам Тэхен не знает, потому что на его лицо моментально опускается та ипостась эмоций, которую он без устали юзает, изучая материалы расследования, — свидетельствующая о глубокой задумчивости. Он молчит. Уводит взор на кончик сигареты и рассматривает так пристально, будто оранжевый уголек, постепенно превращающийся в сухой пепел, может ответить ему на волнующие вопросы. Или, возможно, он ловит там аналогию с воспоминаниями, что вот так же однажды становятся блеклыми, однако могут полыхнуть ярким пожаром, подлей туда с канистру керосина. — Я не дурак, Тэхен. Я прекрасно знаю, как выглядит огнестрел, — Чонгук продолжает разговор, осторожно подбирая слова, потому что те как раз из разряда опасного топлива. — Ствол не самого мелкого калибра, плечевая у тебя, скорее всего, треснула… — Вместо утвердительного ответа Тэхен молча потирает ровно там, где точно на костях когда-то темнели костные мозоли. — И старые шрамы отличаются от свежих, тем более те, которые мы получили в детстве. Тэхен все же в его сторону косится. Чонгук задевает собственный рубец на щеке, двадцать лет назад выглядящий совершенно иначе — тоньше, короче, чуть розоватый, различимый с расстояния нескольких шагов. — С Сохи ты сам меня толкнул на низость, я не собирался лезть тебе в душу, — пусть Чонгук лукавит, но все же не до конца — до определенного момента ему было абсолютно похер, чем живет напарник. — Но это… — он указывает зажатой между пальцами сигаретой на руку Тэхена точно туда, где витками некрасиво зажившей кожи стягивается предмет их неловкого диалога. — Такие вещи — личное дело, и меня они не касаются, пока ты сам не решишь иначе. Вот поэтому я не спрашиваю, — он вновь делает затяжку, прежде чем признаться без обиняков: — Но мне любопытно, скрывать не стану. Он не ждет ответа, ведь, поменяйся они местами, сам бы такового не дал. Чонгук уводит взор за окно, следит за мигающими звездами, травясь дымом, и оказывается совершенно не готов услышать тихое: — Подарок на день рождения. Он резко поворачивается к Тэхену лицом, но теперь тот глаза прячет — вновь ищет сигналы на тлеющем угле, разминая табак слабыми потираниями. Он усмехается именно в той степени равнодушия, при виде которой пора уже бить тревогу — будто фильм какой-то пересказывает, а не повествует о фрагментах собственной жизни. Чонгук ежится от прохлады, ловя за хвост мерзкое чувство дежавю. Он уже видел запущенные случаи, когда человек бесконечно прячется от проблем и доводит до такой степени, что просто выдирает кусок впечатлений из эмоционального спектра и утаивает под непроницаемой «паранджой» даже от самого себя за ненадобностью, потому что так проще. Вот только поганая ирония в том, что это проще — чертова лотерея, где вместо маловероятного выигрыша узкая тропка по минному полю. Можно смотреть на свою жизнь со стороны, продолжать игнорировать в надежде, что прошлое никогда не догонит. И оно действительно может не догнать вплоть до могильной плиты, позволяя существовать более-менее стабильно и без нервных срывов. Но увы, и догнать может — тоже. И если так случается, это редко происходит в ожидаемый момент. И еще реже — не заканчивается катастрофическими последствиями. Выходом из окна, например. Чонгук внезапно вспоминает, что Тэхен живет на опасно высоком этаже. — Занятный подарок, — осторожно выдыхает Чонгук. Сейчас любое его слово как тот самый тычок палкой на каждом шагу по минному полю — один неверный и рванет. Однако молчание — это про рванет точно. — И не случайный. — Если бы семь лет подряд я напарывался на случайную пулю одной и той же рукой, меня бы в книгу рекордов Гиннеса вписали, — произносит Тэхен с отчетливыми юморными нотами, которые напитывают разговор еще большим пониманием серьезности проблемы. Его губы в улыбку тянутся, когда он замечает, как Чонгук бровь изгибает, и поясняет: — За то, что поломал к херам теорию вероятности. Семь. Лет. Подряд. В день рождения. Пиздец? Пиздец. — И когда ты в последний раз праздновал день рождения? — Чонгука коробит от ебано-завуалированной формулировки, но суть в том, что прямая совсем не уместна. Когда человек готов к откровенным вопросам, он не «выпрашивает» их у левого человека своей жизни, с которым по какой-то нелепой случайности оказался в одной постели. Он идет изливать душу тому, кто пусть и не способен вымести весь мусор из черепной коробки, но все же может научить и с лютым бардаком нормально жить. Хотя вряд ли у Тэхена много возможностей «пообщаться за травмы» откровенно с кем-либо, даже если он хочет. Чонгук не бьется об заклад, что понимает посылы правильно, но если он не ошибается в том, кто жал на спусковой крючок, то ситуация полное дерьмо. — В восемнадцать, — Тэхен задумывается, задерживая клубящийся яд в легких, а потом весело усмехается. — Кстати, действительно в последний раз праздновал, — выдает оптимистично, вместе с гнилыми словами пропитывая атмосферу едким дымом. — Четырнадцать лет подряд просто напиваюсь в одиночестве. — Первый, значит, в двенадцать… И вот тут до Тэхена, кажется, все же доходит, что и кому он сказал: его глаза широко распахиваются, а тело застывает так, будто его мифическая Горгона взглядом одарила. Он медленно поворачивается так, чтобы посмотреть на Чонгука. И, посомневавшись с пару секунд, все же снисходит до ответа: — Значит, — звучит приговором. Чонгук практически уверяется в мерзких предположениях, потому что хронология сходится слишком, чтобы интерпретировать как-то иначе. Исчезновение дочери. Смерть жены. Отличная почва для того, чтобы слететь с катушек, когда ты уже достаточно отбит, раз занимаешься, блядь, работорговлей. И жертва для срыва самая подходящая — двенадцатилетний сын, неспособный дать отпор и верящий в авторитет родителя вопреки жестоким поступкам просто потому, что иначе еще просто не научен. Похоже, горькое сочувствие слишком легко читается по лицу Чонгука, потому что следующим от Тэхена звучит жесткое, воздух рассекающее метафорическим лезвием: — Не смей этого говорить. Чонгук тушит сигарету, рукой упирается в подлокотник и роняет на ладонь голову, не сводя взгляда с ощетинившегося мужчины. Легко представить, как появилось каждое острие из тех, что направлены сейчас в ее сторону: потерявший двух близких ребенок тянется к третьему — последнему, — а его раз за разом бьют наотмашь, заставляя все человеческое трескаться, рассыпаться осколками. Те перемалывают все внутри в фарш, превращают детскую личность в вот это вот — непонятное, закрытое, никому не доверяющее, больное. И потом извращенное, побитое самым дорогим — единственным, если так подумать, — близким выплескивается наружу, чтобы задеть каждого, кто позволит себе сделать шаг навстречу. А однажды кто-то случайно все же преодолевает барьеры, и тогда все мутное, изуродованное начинает литься бесконтрольным потоком. Тоже с шипами, раздирая глотку, но до костей честно. Чонгуку совсем не к месту оказываться тем, кто, не стремясь, переступил в мире Тэхена ту самую грань защиты. Но все же он делает тон мягче, произнося: — Девчачьи приколы типа «Я путаю жалость с сочувствием»? — Девчачьи приколы типа «Это не помогает», — припоминает Тэхен его собственную фразу. Чонгук осекается и, замявшись на пару секунд, выдыхает: — Туше́. Тэхен отталкивается от стены, пересаживается на колени и подползает к ногам Чонгука. Опершись рукой на обнаженное бедро, он перегибается через мужское тело, чтобы утопить окурок среди россыпи пепла, но после на место не возвращается — чуть приподнимается, чтобы оказаться лицом к лицу с Чонгуком. Изучает обеспокоенно ноющую от удара Бомгю скулу, задевает кончиками ледяных пальцев и только потом позволяет себе посмотреть в чужие глаза, где — Чонгук уверен — вопреки запрету плещется глубокое сочувствие. Тэхен языком цокает, прежде чем, подцепив металлическую штангу в соске ногтем, пробасить тихо: — Не забивай голову ерундой. И опуститься носом к шее, чтобы втянуть призраки ароматов парфюма — ну точно какой-то фетиш — и слизать обжигающим на контрасте с улицей языком предательские мурашки с кожи над бешено бьющейся сонной артерией. Он сползает ниже, стискивая ладонями бедра, чтобы раздвинуть их шире. — Это что-то про селфхарм? — Тэхен проводит упругим кончиком языка по соску, оставляя влажные разводы на блестящих шариках пирсинга. Чонгук догадывается, что спрашивают его вовсе не о тех модификациях, делать которые действительно местами больно. Тэхен точно видел уродские царапины на лопатках, выглядящие отвратительнее ювелирно сделанных Двойкой при помощи скальпеля полос, потому что его собственные ногти порой раздирают кожу в труху. Но ответить прямо даже после откровений Тэхена Чонгук не может — у него нет ни одного запасного плана для маневра. Потому он рассказывает только то, что вписывается в рамки высказанной вслух формулировки: — Про самоопределение, — выдыхает он и, посмотрев вниз, натыкается на горящие любопытством глаза. — Мне в Штатах несколько лет было чертовски одиноко без постоянного присутствия родителей и друзей. Я очень сильно закопался в себе. Новые приятели появились только через два года, мне было всего семнадцать, я долго находился наедине с собой. Естественно, я принялся подражать примерам. А потом Люк. Я им искренне восхищался. Чонгук слегка морщится, когда Тэхен впивается в его бедро сильнее после сказанных слов. Он смотрит укоризненно, и хватка тут же слабеет, кончики пальцев гладят нежно, будто извиняясь. — Я завидовал его свободным взглядам на жизнь, начал копировать все его повадки, — Чонгук плечами ведет. — А потом затянуло. Когда в универ уже здесь поступил, с Едж познакомился, — он вздыхает тяжело, невольно вспоминая лицо молодой девчонки, погибшей в том числе и по его вине. — Она взбалмошная такая была, подрывная, — он скупо улыбается. — Постоянно меня подбивала что-нибудь новое попробовать, так что почти все, что на мне есть, — ее творческие порывы. Тэхена ответ, похоже, вполне удовлетворяет, потому что наводящих вопросов он больше не задает. Лишь дарит скупую улыбку, прежде чем вновь опуститься лицом, чтобы очертить языком рельефы на прессе. Он ведет ниже, вжимается носом в белье и проводит губами по члену под тканью. Молодая кровь сразу же приливает к низу живота, заставляя голос хрипеть, когда Чонгук замечает: — Быстро ты. Ответом звучит тихий смешок. Тэхен слегка задевает зубами очертания начавшего напрягаться члена. — Меня дико заводит мысль тебя объездить, — шепчет, прежде чем, высунув язык, широко провести им выше, оставляя влажный след. Он отстраняется, чтобы прихватить пачку сигарет, брошенную им же у другой стены балкона, и, вручив Чонгуку, вновь вернуться к легким пыткам удовольствием. — Сексуализация курения, серьезно? — быстро поняв намек, Чонгук медленно достает сигарету, наблюдая за тем, как кончик языка ведет линию по животу вдоль резинки белья. — Сексуализация рук, серьезно? — парирует Тэхен иронично и, лукаво смотря снизу вверх, проводит ладонью по прессу, привлекая постепенно затуманивающийся взгляд. Чонгук не сопротивляется — следит, не спеша ограничивать себя в удовольствии лицезрения. Что скрывать, он не единожды ловил себя на том, что под опущенными веками представляет именно эти худощавые длинные пальцы, сбрасывая напряжение в душе перед сном. Он страшного в этом ничего не видит — будь Тэхен поизвестнее в кругах молодежи, вокруг его рук точно образовался бы собственный фандом. Правда, вслух Чонгук никогда в этих мыслях не признается. Тэхен со смешком спрашивает: — Ну и кто из нас большая попса? Подпалив кончик сигареты, Чонгук с усмешкой повторяется, все еще чуя отвратный привкус пепла от смолкшей темы во рту: — Туше́. Он таз приподнимает, позволяя стянуть с себя несчастный клочок одежды до лодыжек, и вздрагивает, когда прохладная ладонь обхватывает член. Тэхен скользит вслед за туго сжатыми на стволе пальцами губами и смотрит из-под пушистых ресниц лукаво, надавливая языком на штангу сквозь тонкую кожицу под уздечкой. И игриво подмигивает, опускаясь ниже. Выглядит очень горячо, если упустить из вида потаенную на дне зрачков горечь. И вот это точно не про желание, а про избегание проблемы. Насаживаясь на член, Тэхен лишь прячется в понятном от того, что, воспринятое в детстве «лишним», за годы выросло до масштабов, способных его размазать — моментально, если он позволит себе прочувствовать. Но Чонгук не возражает. Он голову запрокидывает и мычит от пьянящих ощущений, которые туманят разум, вышвыривая из него все лишнее. Хотя бы на одну ночь, но ему тоже необходимо сбежать.

* * *

Остаток ночи проходит беспокойно. Казалось бы, Тэхен после тяжелого на эмоции вечера и выматывающего марафона разнузданного секса должен был отрубиться беспробудно даже под угрозой воя сирен, однако у него и так проблемы со сном на постоянной основе много лет, так и в «напарники по кровати» ему попался человек крайне тревожный. Проснувшись в первый раз, Тэхен долго не понимает, где он. Он не сразу осознает даже то, что глаза открыл — за окном луна притаилась в очередной раз за тучами, так что отсутствие штор не мешает воцариться на небогатых квадратных метрах кромешной тьме. А когда до него все же доходит, интерпретировать скулеж сбоку сразу не получается, ведь постель он делит с кем-то впервые за долгое время, оттого и привычки думать не в категории «я в огромной квартире один, так что мне кажется» у него тупо не имеется. Звук не походит на детский плач, однако и взрослому крепкому мужчине, тембр которого Тэхен уже наизусть выучил, он тоже соответствует мало. Привыкнув к темноте и вспомнив, что с ним рядом спит Чонгук, отрубившийся гораздо раньше, он голову поворачивает и хмурится, различая в тихом подвывании повернутого к нему спиной человека еще менее громкое шебаршение — лишь через пару десятков секунд пристального взгляда Тэхен понимает, что это ногти, сдирающие кожу со шрамов над лопаткой. Чонгук раздирает рубцы самостоятельно, и Тэхен догадывался об этом, ставя на какую-то эмоцию неприятия, однако что делать теперь с этой информацией, когда та наглядно подтверждается, черт знает. Ему понятие кошмаров привычно, они снятся ему чрезвычайно часто, и он всегда очень быстро просыпается, а из последствий обнаруживает разве что пересохшую глотку и насквозь мокрые от пота простыни. Тут же Чонгук спит крайне крепко, ведь царапает глубоко и явно больно — утомленный взор различает потемневшие тонкие линии поверх более светлых шрамов. Свернувшись в позу эмбриона, мужчина стонет едва слышно в подушку и отдирает от своего тела куски эпителия, пока его сознание бродит в каком-то ужасном месте, заставляя проживать снова и снова страшные и, увы, очевидные и без долгих мысленных прений события. В первый раз Тэхен просто убирает чужую руку и, натянув одеяло Чонгуку на плечо и повернувшись на бок, немигающим взглядом смотрит туда, где под тканью темнеют царапины. Усталость его быстро отключает. Так повторяется еще несколько раз, и каждый засыпается все хуже и хуже — Тэхен мечется во сне, то и дело выныривает в реальность, ощущая комами в глотке то, как беспокойство сковывает его цепями ошейника. С рассветом, когда Чонгук опять его будит — уже без звукового аккомпанемента мучений, а тем, что начинает сильнее ворочаться, — Тэхен сдается. Он мнется лишь немного, наблюдая за тем, как дрыхнувший до этого в ногах Пес медленно ступает по бедру хозяина, привлеченный копошением спящих людей. А после Тэхен преграждает животине путь. Он вновь силой убирает ладонь Чонгука с разодранного плеча и обнимает его за талию, плотно придвигаясь грудью к спине. Вкушая жар крепкого тела, он утыкается носом в растрепавшиеся волосы и тянет в легкие слабый аромат, до которого с каждым днем становится все больше жаден. Он опускает веки, отмечая, что Чонгука во сне мелко трясет, однако вновь приоткрывает один глаз, когда Пес, преодолев естественную преграду, бухается ему на предплечье, разваливаясь по боку хозяина. Он немигающе смотрит на Тэхена, когда тот косится на него сквозь полуопущенные ресницы, и зрительный контакт длится внезапно долго — кошак его будто оценивает, примеряет, насколько жалкий человечишка подходит для того, чтобы «лапать» его сожителя. Только когда Пес начинает урчать, облизывая переднюю лапу, Тэхен позволяет себе расслабиться. Чонгук постепенно перестает дрожать, и вслед за спадом поганой эмоции и Тэхен проваливается в темноту. В следующий раз его будит противный звон будильника, и, открыв глаза, Тэхен обнаруживает себя в одиночестве. Простыни рядом уже порядком холодные, а вокруг глухая тишина, давящая на плечи многотонным прессом, стоит ему подтянуть валяющиеся недалеко от постели брюки и выудить из кармана орущий телефон. Он усаживается на кровати и сразу же морщится от знакомого-незнакомого дискомфорта — он слишком давно не был в пассивной позиции и успел позабыть, что порой бывает неприятно. Особенно когда срывает башню и безопасность — последнее, о чем задумываешься. И даже предъявить ведь некому. Тэхен, как и всегда, контролировал каждое движение, даже будучи снизу, он предпочитал оставаться сверху. Чонгук позволил себе только то, на что ему высказали прямое одобрение, так что по всем фронтам оправдан. Если быть откровенным, Тэхен в конце даже пожалел, что не отдал «руль» в чужие руки. Любопытство к тому, на что способен Чонгук, если ориентируется только на себя, выросло в геометрической прогрессии. Потерев глаза, Тэхен озирается по сторонам — из-за отсутствия штор в комнате такой яркий свет, что видно каждую подвешенную в воздухе пылинку, и это единственное движение, вся другая жизнь происходит за плотно прикрытой дверью. Выждав с минуту, в которую тщательно прислушивался, пытаясь различить какие-то звуки за стеной, он поднимается. Не торопясь одевается, ведь будильник поставлен заранее, чтобы обеспечить время на пробежку перед работой, но тренировка сегодня явно отменяется. Тэхен оставляет рубашку расстегнутой и идет к двери, но замирает на половине пути, краем глаза замечая странность. Он размеренно подходит к книжным полкам и обводит взглядом четыре черные рамки фотографий, что лежат изображениями вниз, рассказывая очень о многих вещах. Тэхен хмыкает и руку протягивает, отчаянно желая узнать, что же так сильно Чонгук прячет от самого себя, но, так и не дотронувшись, останавливается. Голову к плечу склоняет и хмыкает, прицениваясь к необычному ощущению, толкающему соблюсти еще одну личную границу. Еще пару недель назад он бы так и поступил — засунул нос и разворошил все тайны Чонгука, потакая эгоизму. Сейчас же он просто потирает друг о друга пальцы, зудящие от любопытства, и отступает. Такие вещи — личное дело человека, и меня они не касаются, пока ты сам не решишь иначе. Кажется, он слишком сильно проникся чужой философией. В коридоре Тэхен натыкается на еще одну плотно закрытую дверь — на кухню, где, судя по всему, Чонгук и притаился. Он проходит мимо, направляясь в ванную, чье расположение отлично запомнил. Поморщившись от яркого света, что режет глаза из-за слишком белого и абсолютно безвкусного декора, он смотрит в зеркало и кривится сильнее — видок тот еще, он с легкостью отсудил бы место в первой тройке, если бы подался на состязания между пугалами. Он быстро умывается, пользуется уже приготовленной нераспечатанной зубной щеткой и зачесывает влажной ладонью волосы назад. Все еще убого, но жить можно. Едва Тэхен успевает отворить дверь на кухню, как рот сразу же наполняется слюной, потому что запах царит умопомрачительный — он не понимает, чем пахнет, совершенно, вычленяя во взвешенной смеси лишь какие-то яркие приправы, чье название в памяти не сохранилось. Он не чуял ароматов в коридоре, похоже привыкнув еще во сне, но здесь концентрация запредельная. В его сторону, стоит порог переступить, сразу же мечутся два взгляда: абсолютно пустой на эмоции Чонгука, сидящего за столом и что-то пишущего, и кошака, который, распластавшись тут же рядом с тетрадью, отрывается от облизывания предплечья хозяина только для того, чтобы посмотреть на вошедшего как на падаль. Чонгук салютует ручкой и голову опускает, вновь начиная заниматься чем-то очень важным, судя по сосредоточенным чертам, а Тэхен плечом к косяку прижимается и тоже ничего не говорит. Тишину нарушают лишь скрип стержня о бумагу, урчание Пса да шершавый звук, с которым кошачий язык скользит по коже мужчины. На руках Чонгука Тэхен замечает белые бинты, что намотаны от фаланг к запястьям, и те очень напоминают боксерские, но вряд ли мужчина уже успел смотаться на тренировку. Не только потому, что на часах и семи еще нет, но и потому, что Чон, скорее всего, не оставил бы чужака в квартире одного. Тэхен бы так не рискнул. — Ты плохо спишь, — говорит он, когда молчание затягивается. Рука Чонгука замирает, и он медленно поднимает голову, рассыпая по плечам Тэхена мурашки пристальным взглядом из-под трепещущих ресниц. Он смотрит долго, сохраняя молчание, а после вновь взор уводит к тетради, говоря: — Ты тоже. Тэхен брови к переносице сводит, потому что своих кошмаров не помнит — он думал, что слишком часто просыпался, чтобы в них с головой окунуться. Ему не боязно оттого, что Чонгук, похоже, стал свидетелем его уязвимостей тоже, ведь о том, что мучает его по ночам, мужчина уже в курсе. Однако ему неловко. Как и все это утро, воцарившееся между ними молчание, полное незнание, что сказать — все неловко. А Чонгук совсем задачу не облегчает, продолжая скрипеть ручкой о бумагу и делая вид, что рядом с ним никого, кроме урчащего кота, нет. — Ты готовишь, — не скрывая удивления, констатирует Тэхен, чтобы хоть как-то поддержать разговор, и только потом вспоминает, как в начале сентября Хосок хвалился, что его постоянно ублажали обедами в универ. Резко становится тошно. Поступки бывшего Чонгука ему и раньше казались отвратительными, а теперь они ощущаются по-настоящему мерзкими, какими бы причинами тот ни руководствовался. И отчего-то с головой топит обида за другого человека, что не просто застает врасплох, оно сшибает напрочь, будто летящей пару сотен по трассе тачкой. Тэхен в последний раз переживал за то, что с кем-то поступили несправедливо, очень много лет назад — тогда из документов родителей пропали любые упоминания Сохи. — Уже много лет нет. По крайней мере, не для себя, — Чонгук слегка головой покачивает, продолжая торопливо выводить что-то в обычной ученической тетради. — Это… — он на мгновение отвлекается, чтобы кончиком ручки на плиту указать, — имитация. — Зачем? Чонгук вновь головой покачивает, видимо отвечать не планируя. — Если тебе не нужна лишняя нервотрепка… — он запинается, чтобы бросить косой взгляд на электронные часы на холодильнике, где зеленым неоном светится половина седьмого, — у тебя двадцать минут, чтобы свалить. — Ты хочешь, чтобы я свалил? — Тэхен руки на груди скрещивает. Он ожидал чего-то подобного — мир, нахрен, с точки опоры сдвинется, если Чонгук перестанет делать вид, что между ними ничего не происходит. Но ожидание совсем не смягчает недовольство. Чонгук опять перестает писать. Голову поднимает, чуть ее к плечу склоняет, смотря прямо и твердо — словно пытается в радужке Тэхена что-то найти. Прикусывает губу точно на пирсинге, чуть в рот ту всасывая, и тут же морщится. — Ты выглядишь как тот, кто хочет свалить сразу же, как проснулся, — говорит он в итоге. — Нет, ты выглядишь как тот, кто в принципе спать не остается. Тэхен хмыкает, и не думая спорить, ведь замечание справедливое. Обычно он именно так и поступает. Он понятия не имеет, почему сегодня проснулся здесь. Он мог бы оправдаться тем, что все силы оставил в постели, но себя не обманешь — ему всегда хватало воли, чтобы добраться до собственной кровати и уснуть в обнимку с одиночеством. По факту же он даже не задумался об этом варианте. Просто закрыл глаза. Никаких метаний. И сейчас ни одного — уходить прямо сейчас он не хочет. От слова «совсем». — Сейчас я выгляжу как тот, кому нужно ведро кофеина, — о чем он и сообщает, пусть и не дословно. — Кофе только убогий, — предупреждает Чонгук. Тэхен едва сдерживается, чтобы не скривиться. Но все же вновь заменяет отстраненными синонимами желание никуда не уходить: — Значит, мне нужен убогий. — Вода. Чайник, — на каждое слово Чонгук ручкой указывает направление. — Кофе там, сахара у меня нет. Разберешься сам, я занят, — последнее он совсем не спрашивает, он ставит перед фактом, вновь увлекаясь писаниной. Пока чайник закипает, Тэхен приближается к Чонгуку со спины и заглядывает ему через плечо. Он брови вскидывает, наблюдая, как мужчина выводит длинные предложения на английском безобразно кривым почерком — единственная неидеальная в нем вещь, похоже. Книга, лежащая над тетрадью, оказывается учебником, в котором упражнения на раскрытых страницах обведены милашными сердечками в лучших традициях малолетних девчонок. Такие же начертаны на полях страницы в клетку, а вверху и вовсе краснеет отпечаток чьих-то пухлых губ. — Я чего-то о тебе не знаю? — спрашивает Тэхен вкрадчиво. Он гонит от себя предположения, которые, честное слово, его самого задрали до крайности — стоит хоть кому-то мелькнуть рядом с его «напарником?», так больной разум создает какие-то фантастичные теории, вынуждая зубами скрежетать. — Можешь не отсвечивать минут пятнадцать? — вновь не вдается в подробности Чонгук, постукивая кончиком ручки по столу. Он чуть голову поворачивает, но недостаточно, чтобы посмотреть глаза в глаза. — Я из-за тебя вчера нихрена не успел. Тэхен хмыкает и отходит ровно в ту секунду, когда щелкает закипевший чайник. Он делает себе крайне крепкий кофе, от которого его точно начнет тошнить сразу же из-за поганого вкуса и отсутствия сахара, и усаживается напротив Чонгука, ставя перед собой большую кружку. Пахнет отвратительно. Он молча наблюдает, как Чонгук пишет что-то. Губу покусывает, проигрывая в голове по кругу случившееся ночью и наслаждаясь тем, как тепло концентрируется под кожей, отправляя электрические импульсы в пах. Ему впервые за многие годы хочется повторить с тем человеком, кого он уже успел трахнуть. Желательно вот прямо сейчас. Слишком хорошо ему было несколько часов назад, чтобы просто отпустить и забыть. Чонгук, похоже, ведя себя вот так, рассчитывает именно на «отпусти и забудь», но их история уже неоднократно показала — его просчеты никогда не выигрывают. Какое счастье, что речь не о русской рулетке. Ровно в тот момент, когда Чонгук заканчивает и, отложив ручку и удостоив сидящего напротив мужчину взглядом, рот открывает, чтобы точно ляпнуть какую-ту лживую ересь, по квартире разносится не самый приятный слуху звук звонка. Тэхен тут же хмурится и через плечо оборачивается, чтобы в сторону выхода посмотреть. — Ждешь кого-то? — спрашивает он настороженно. — Я же предупреждал про двадцать минут, — со смешком говорит Чонгук, поднимаясь. Он суставами плечевыми несколько раз крутит, разминаясь, отчего простенькая черная футболка на груди натягивается, мышцы очерчивая, и быстро собирает расстрепанные волосы в хвост, связывая их резинкой с запястья. Проходя мимо, он говорит напутствием: — Вчера ты пытался меня своим пираньям скормить, сегодня тебе придется знакомиться с моими. Еще ниже опустив концы бровей к переносице, Тэхен провожает его взглядом, забыв даже подумать о том, что в банальных серых спортивках задница Чонгука смотрится потрясно. Он лихорадочно размышляет о том, кто мог в такую рань заявиться в гости, и это явно кто-то близкий. А знакомиться с близкими Тэхен не хочет. Он по-скотски нервничает, быстро застегивает рубашку, чем раньше себя утруждать не стал, и ворот поправляет, чтобы выглядеть хотя бы приемлемо. Языком громко цокает, замечая лихорадочные движения уже по факту. Ну как малолетка, которую впервые пассия с родителями знакомит. Впрочем, не то чтобы он когда-то знакомился с предками своих увлечений — Кван не в счет, Хесона Тэхен знает практически с рождения. В коридоре раздаются несколько голосов, и он еще больше напрягается, потому что их минимум два. Он весь подбирается и, чтобы хоть как-то отвлечься, глотает паршивый кофе. Когда первый утренний гость заходит на кухню, Тэхен мысленно благодарит мироздание за то, что успел пропустить отвратную жижу по горлу, потому что иначе точно бы поперхнулся. Пусть мальчишка-посетитель, которого однажды уже мысленно расчленили, выглядит совсем не так, каким его запомнили в клубе «Адская гончая», все же Тэхен узнает его моментально. Вблизи басист с «трусысрывательным голосом» — как его нарекла Миджу — кажется еще симпатичнее, чем думалось тогда. У парнишки, которому на вид не больше двадцати пяти, точеные черты, а длинные белые волосы стянуты в хвост на затылке. В этот раз на нем более официальная одежда — обычные черные джинсы и футболка без принтов под синей клетчатой рубашкой с закатанными рукавами. Он вряд ли выделился бы в толпе молодежи, если бы не множество татуировок с кричаще дьявольскими изображениями и темные точки дыр на лице, пирсинга в которых сейчас нет, но он там явно бывает часто — проколов что в губах, что в бровях у него больше, чем у Чонгука, а уши вообще выглядят так, будто по ним из дробовика жахнули. Когда парень, наткнувшись взором на сидящего на кухне человека, застывает на пару секунд неловко, Тэхен замечает голубую радужку, тоже воспринимающуюся миловидной. Окажись цвет зеленым, ассоциации были бы не такими приятными. Впрочем, приятного все равно становится мало, когда Тэхен вспоминает, при каких обстоятельствах уже видел этого парня. Теперь тот заявляется к Чонгуку так свободно, будто к себе домой, и принять это равнодушно — что-то из невозможного. — О, привет, — удивляется парень и улыбается даже не наигранно — похоже, ему дела нет до посторонних. — Не думал, что в этой норе, кроме Сокджина, кто-то бывает, — бормочет он под нос и, подойдя ближе к столу, протягивает костлявую ладонь, прежде чем представиться. — Бо. А Тэхен молча изучает дирижера, что не в свете клубных огней и без басухи на плече выглядит абсолютным очаровашкой, пусть почти все обнаженные участки его тела покрыты сатанинскими татуировками, и едва ли зубами скрежетать не начинает. А будет нормально, если он милашку Бо сейчас просто пристрелит? Он языком цокает, вспоминая, что ствола у него с собой нет, и все же представляется, когда парень хмуриться начинает, однако на жест не отвечает, демонстративно руки на груди скрещивая. — Еще один замороченный? — спрашивает Бо, но по тому, как он равнодушно плечами пожимает, Тэхен делает вывод, что ответ парню точно не требуется. Он пристально следит за тем, как незваный гость, которому отлично пошла бы круглая дыра меж темных бровей, опускает на стол пакет. Бо заглядывает по-хозяйски в холодильник, быстро находит красное яблоко и, ополоснув его, вальяжно бухается на ближайший стул, перекрутив висящий за спиной рюкзак на живот. Не обращая внимания на то, как пристально наблюдают за каждым его движением, он достает толстую тетрадь и, позволив рюкзаку упасть на пол и развернув страницы, утыкается взглядом в россыпь мелких строчек, очень напоминающих банальный конспект. От подозрительного изучения невоспитанного мальца Тэхена отвлекает приближающийся женский голос, визгливо рассказывающий о каком-то «душниле». В следующую секунду на кухню врывается совсем уж моложавая девчонка, облаченная в стандартную школьную форму: белая блузка, плиссированная черная юбка чуть выше колен, галстук в тон и бежевое подобие пиджака, на котором нашита красная эмблема учебного заведения. Она замирает на пороге, замечая Тэхена, и широкая улыбка с ее миловидного и отчего-то очень знакомого лица сразу же сползает. — Оу, — выдает она, блестящий от нежно-розового блеска рот округлив. Обернувшись через плечо на идущего за ней Чонгука, она произносит настороженно: — Ты не сказал, что не один. — Я взрослый мальчик, Динь, у меня есть право на личную жизнь, — невинно отвечает тот, протискиваясь между косяком и миниатюрной фигурой девчонки, что ему ростом и до плеча не дотягивает. Та очень внимательно смеряет взглядом Тэхена, вскинув четко очерченную бровь, и веки сужает подозрительно, но представляться не спешит, на что ей отвечают тем же. Девчонка в конце концов проходит внутрь и, будто потеряв интерес, сразу к плите направляется. — Ты снова начал готовить? — спрашивает она у Чонгука, который, полуприсев на подоконник и руки на груди скрестив, молча следит за той, кто ведет себя так, будто все здесь ей принадлежит. Девчонка же, не дождавшись ответа, беспардонно открывает крышку сковороды и, придирчиво изучив содержимое, предполагает: — Притворяешься, чтобы я перестала еду тебе таскать? — За кого ты меня принимаешь? — Чонгук очень натурально играет возмущение, но гостью это совсем не пробирает — очевидно, она знает его достаточно долго, чтобы подобные фальшивости распознавать. — За того, кто прячет проблемы, чтобы никто не волновался, — как само собой разумеющееся заявляет девчонка и, прикрыв сковороду, уделяет внимание принесенному Бо пакету. — Тут папин кальби, и я немного своих хоттоков положила, — пошуршав полиэтиленом, она выуживает контейнеры, обводит их ладонью, как бы демонстрируя богатство запасов, и просит совсем уж как-то жалобно, на Чонгука посмотрев: — Не выкидывай, пожалуйста. Тэхен чуть хмурится, наблюдая сцену, что кажется ему по-настоящему семейной. И как бы то ни было странно, он не ощущает себя тем, кто просто подглядывает. Он лишь чует, как его все сильнее точит любопытство, ведь видеть Чонгука раньше в кругу тех, кто знает его хорошо, ему не приходилось. Сокджин не в счет, все же там чаще всего обстановка складывалась формальная. Ну и Бо все еще хочется украсить мордашку парой сквозных отверстий, однако это так — мелочи жизни. — Ездили отдыхать? — интересуется вкрадчиво Чонгук. — Папа от матери на вечеринке с коллегами прятался, — отмахивается девчонка и забирается ступнями на стул ровно напротив Тэхена. Она усаживается на спинку, просовывает ладони вместе с форменной юбкой меж тонких бедер и выглядит с анимешными гетрами, слишком ярким для ее возраста макияжем и двумя толстыми косами, опускающимися чуть ниже ключиц, еще очаровательнее, чем ее спутник. Но ровно до того момента, пока рот не открывает, начиная Чонгука допрашивать: — Твой парень? — интересуется она обманчиво нежно, беспардонно тыча указательным пальцем в еще одного «лишнего» в этой квартире для раннего утра. Тэхен не сомневается в фальшивости тона, опираясь на то, как она в процессе реплики на него пялится. Так обычно матери смотрят на взрослых дяденек, которые попытали заболтаться с их малолетними дочерями на детской площадке — будто вот-вот собирается ему в волосы вцепиться и оттаскать, разоряясь криками о том, что тут чуть ли человека не изнасиловали. — Что у вас с братом за проблемы с традиционными позами, м? — вместо прямого ответа выдает Чонгук. Девушка, повернувшись к нему лицом, очаровательно улыбается, но вряд ли тут кто-то ведется на ангельское преображение, если даже Тэхен уже понял, что перед ним малолетнее исчадие ада. — Это генетика, милый, — сладко заявляет та, растягивая последнее слово. — Привычки не передаются с генами, — занудно вставляет Бо, не отвлекаясь от конспекта. Девчонка возмущенно тянет воздух носом, переводя взгляд на посмевшего открыть рот. Хлопает накрашенными ярко-черным ресницами пару раз и выдает страдальчески: — Умудрилась же связаться с девой. — Бо и Чонгук на прозвучавшую реплику идентично и абсолютно молча глаза закатывают, похоже к подобным претензиям давно привыкшие. — Ты не ответил, Чонгук. — Нет, он не мой парень, — жмет плечами упомянутый, все же конкретизируя. Тэхен едва не морщится, когда внутри что-то ноет, будто с пару заноз умудрился где-то зацепить, и даже его самого это врасплох застает. Потому что Чонгук не обманывает — назвать то, что между ними происходит, громким словом «отношения» может разве что какой-то идиот. Девчонка же будто еще больше распаляется. Лишь на секунду отвлекшись, чтобы погладить Пса, запрыгнувшего на ее стул и начавшего тереться о ноги, она продолжает: — Он спал здесь, — констатирует она очевидное, ведь, скажем прямо, Тэхен выглядит не то чтобы особо презентабельно для ранней прогулки по улице. — Допустим, — кивает Чонгук. — У тебя засос на шее, — еще более каверзно заявляет девчонка. Чонгук тут же касается единственного темного пятна за левым ухом, который Тэхен в душе не помнит, когда оставил. Он вчера сдерживал многие свои замашки, но в определенный момент мыслей в голове не осталось вовсе — их будто ветром порывистым сдуло. — Допустим? — так же равнодушно говорит Чонгук, разве что интонации вопросительные в реплике мелькают. Он медленно опускает ладонь — кончики пальцев вдавливаются в разводы расплывшейся в верхних слоях эпителия крови. А затем он хватает тетрадь и учебник со стола, вперед наклонившись, и протягивает девчонке с улыбкой совершенно невозмутимой: — Как заказывала. — Чон-долбаный-Чонгук! — та вскрикивает, голос повышая. Внимания не обратив на свою собственность, она руками возмущенно всплескивает. Ее тембр становится малость визгливым, отчего сидящий рядом Бо чуть кривится всего на секунду, что Тэхен успевает заметить краем глаза. — Ты бы почитала, если все еще планируешь экзамен сдать, — игнорируя, говорит Чонгук вкрадчиво, покачивая предметами, зажатыми в ладони. — Там кое-где произношение охренеть какое сложное, но я тебе транскрипт расписал. Он и вида не показывает, что его излишняя экспрессия хоть как-то трогает, все скалится так же ласково, явно привыкший к подобным вспышкам той, что все еще черт знает кем ему приходится. Отношения похожи на братские, вот только Тэхен уверен — в семействе Чон никаких детей, кроме оного, никогда не было. — Ты мне зубы не заговаривай, — говорит девчонка твердо, сощурившись. А после, все же выдернув тетрадь и учебник у Чонгука и положив рядом с собой на стол, поворачивается лицом к Тэхену и сверлит его подозрительным взором, прежде чем выдать: — Какие у тебя намерения? Чонгук прыскает и, когда допрашиваемый на него косится, лишь плечами жмет, мол, «Сам разруливай», опять руки на груди скрещивая и назад отклоняясь. В ответ его одаривают косой улыбкой, что сразу заставляет его напрячься, и, когда Тэхен вновь обращает взгляд к обнаглевшей девчонке, он выдает невинно: — Самые серьезные. Он ляпает не задумавшись. Он мало что знает о серьезно, еще меньше понимает в той вакханалии, что творится между ним и Чонгуком, он не может даже определиться, что по этому поводу чувствует. Он уверен лишь в одном — ничего похожего в его жизни еще ни разу не случалось. На Чонгука он даже украдкой не смотрит, однако легко представляет, как тот губы недовольно поджимает, ведь вряд ли после «не усложняй» утруждает себя подобными размышлениями. — Воу, — заслышав ответ, девчонка, имени которой по-прежнему никто так и не озвучил, плечами передергивает, широко глаза распахивая. Она несколько раз ошарашенно моргает, рисуя длинными ресницами тени под веками, и, чуть вбок склонившись, полушепотом просит: — Бо, ну-ка рявкни что-нибудь, пока я не поплыла. — Не отвлекаясь от конспекта, упомянутый издает низкий звук, что одновременно напоминает рык и кошачий мявк, и девушка глаза блаженно прикрывает. — Спасибо, малыш. Даже то, что сидящие перед ним два человека вроде как вместе, судя по последним репликам, не помогает Тэхену перестать то и дело коситься с недовольством в сторону совсем не отсвечивающего Бо. Он понимает, что эта херня ненормальная не только потому, что он права никакого не имеет ревновать, но и потому, что растут собственнические замашки совершенно бесконтрольно — с каждым днем все хуже и хуже. Однако сделать Тэхен ничего не может. Когда-нибудь он и правда начнет на людей кидаться. — Кем работаешь? — отвлекая от дебильных мыслей, интересуется девчонка, вновь препарируя его подозрительным взглядом. Тэхен усмехается, головой покачивая. Ситуация крайне абсурдна и напоминает что-то вроде знакомства с родителями, вот только красная эмблема на груди девчонки справа ярко так намекает, что она примерно раза в два его младше. Однако он подыгрывает, откровенничая: — Полицейским. — Зарабатываешь, значит, так себе? — скептически заявляет та и губы кривит, что, впрочем, никак не портит миловидность молодой мордашки. — У меня достаточно денег, чтобы не париться о том, что на госслужбе мало платят, — пожимает плечами Тэхен. — Квартира есть? — Две. — Хм, — девчонка будто расстраивается, что подловить не удалось. Она брови темные заламывает и одну из кос теребить начинает, похоже прикидывая, до чего еще может докопаться. — Машина? Тэхен прыскает. Голову к плечу склоняет, улыбаясь девчонке снисходительно, и вновь отвечает честно: — Три. — Какие? — не отчаивается та, вперед подается, глаза сужая сильно, и тон делает едким, напирая. Тэхен бы не удивился, если бы она из-под своей юбочки сейчас ствол достала и ему прямо в лоб направила — настолько угрожающей выглядит. Но его это разве что умиляет. Тоже мне, боец из детского сада. — Было бы идеально, если бы он сейчас ляпнул, что белый зверь на парковке его, — бормочет Бо. — Проеб, достойный места в кинематографе получился бы. Он выглядит таким отстраненным, углубленный в свои записи, будто не среди людей присутствует, а за сценой в том самом упомянутом им кинематографе наблюдает сквозь непроницаемый экран. Однако когда за его спиной звучит громкий смешок, он тут же включается, к Чонгуку обернувшись. — Да ладно? — спрашивает Бо ошарашенно, на что тот лишь плечами жмет. Когда Бо взгляд на Тэхена переводит, тот повторяет этот равнодушный жест, на что парень уже громко присвистывает. И, вновь в конспект утыкаясь, бубнит едва ли различимо, прежде чем продолжить хрустеть яблоком: — Зря я в мед решил податься… Девчонка же не теряется — ей хватает пары секунд на молчаливое округление напомаженного рта. Но после она вновь звереет. — Это все классно, но… — в ее тон просачивается лютый сарказм. — Серьезные намерения с ним… — она ладонью в сторону Чонгука указывает, — нельзя. Я запрещаю. Тэхен бровь изгибает на чужую наглость, ни в какие рамки не вписывающуюся. Вот же охреневшая девчонка. Он вновь уводит взор к обсуждаемому мужчине, который с любопытством наблюдает, не вмешиваясь, и, когда их взгляды схлестывается, Чонгук губы поджимает, но в этом нет недовольства — он улыбку сдерживает. И плечами жмет, опять оставляя за Тэхеном «право» разбираться самостоятельно. — А ты мне можешь что-то запретить, потому что… — медленно обращая внимание девчонке, произносит тот и многозначительно замолкает, бровь изгибая. Та плечи расправляет, грудь колесом вперед выставляет и с гордой улыбкой заявляет: — Чонгук обещал жениться на мне. Сбоку раздается кашель — это Бо, яблоко доедающий, поперхнулся. Он под общее молчание горло прочищает, откладывая огрызок на стол — Тэхен морщится оттого, что разводы на дереве сладкие останутся; так и не посмотрев на оборзевшую девку, Бо выдает: — Ну да, ну да, пошел я на хуй. Обиды, впрочем, в этом не слышится. Видимо, когда встречаешься с кем-то подобным, к закидонам привыкаешь. — Ничего личного, Бо, он слово дал, — отмахивается девчонка. — Подскажешь, когда это было? — влезает Чонгук, на что тут же попадает в поле зрения густо накрашенных глаз. — Когда вы с душнилой убеждали меня, что школа не тюрьма, — заявляет девчонка, голос повышая. — Зря я тогда вам поверила, обманщики поганые. — То есть… — Чонгук едва сдерживает улыбку, — почти двенадцать лет назад? — Чон Чонгук не нарушает слово, — сощурившись, выдает девчонка, в его сторону наманикюренным пальчиком тыча. — Бо, а подлые манипуляции генами передаются? — интересуется Чонгук, повернувшись к молчащему парню, которого, кажется, вообще ничего не волнует. — Не-а, — легко покачивая головой, отвечает тот. — Видишь, во всем мамочка виновата! — всплескивает руками девчонка и, когда ее смеряют скептическим взглядом, выдает еще громче, но будто бы с обидой: — Переключи кнопку на нормального чувака, мне одного брата хватает! Ты обещал всегда быть лучшим корешем в мире! — Это тоже двенадцать лет назад обещал? — откровенно начинает веселиться Чонгук и, обняв себя одной рукой, а другой уперевшись локтем в сгиб между плечом и предплечьем, стучит пару раз пальцем по кольцу в губе. — А тебе на старости лет совсем память отшибло? — не теряется девчонка совершенно и языком цокает. — Ох уж эти пенсионеры. — Я не особо рвусь в вашу перепалку… — влезает Бо, не боясь оказаться под перекрестным огнем. Он голову поднимает, сначала смотрит на одного, потом на другую, и продолжает: — Но у меня фарма через… — он на секунду косится на часы на холодильнике, опять выдавая, что тусуется в этой квартире далеко не в первый раз, — пятьдесят шесть минут, — он в упор смотрит на свою девушку и журит ее без серьезного обвинения в тоне: — Ты едешь или продолжишь им портить завтрак? — Блин, — страдальчески выдает та и, лицом к потолку обратившись, стонет жалобно: — Фарма святое. Она хлопает ладонью по юбке, будто пыль сбить пытается, и подрывается, чтобы энергично со стула на пол спрыгнуть; кошак делает это с ней одновременно, кажется напугавшись резких движений. Девчонка вновь на Тэхена смотрит и припечатывает приказным тоном, прежде чем прихватить учебник с тетрадью со стола и направиться в сторону выхода из кухни: — Никаких серьезных намерений, как бы тебя там ни звали. Я против. — Тем более что он козерог… — издевательски комментирует Чонгук, последнее слово значительно растянув на гласных, и успевший подняться Бо, подыгрывая каким-то их общим приколам, рот прикрывает тыльной стороной ладони и веки широко распахивает. Девчонка стопорится на месте, будто ей не дичь идиотскую сообщили, а она какие-то мировые важные новости услышала — о том, что война началась или вроде того. Она к Тэхену поворачивается, смеряет его взглядом исподлобья снова, однако подозрительности в том становится меньше. Она даже улыбку ему дарит скупую, прежде чем выдать разрешение, о котором ее не то чтобы кто-то просит: — Тогда можно. И удаляется, гордо вздернув подбородок. — Не, ты видел? — возмущается Бо, наклоняясь, чтобы рюкзак с пола поднять. — А нехрен было в сентябре рождаться! — прикрикивает из коридора девчонка, каким-то чудом услышав тихую реплику. — Радуйся, Бо, что ты не стрелец, — со смешком говорит Чонгук, наблюдая, как парень прячет тетрадь, прежде чем закинуть рюкзак на плечо. — Кто этот несчастный? — спрашивает тот, ладони пряча в карманы джинсов. — Брат ее, — отвечает Чонгук, широко распахнув глаза, как если бы испугался чего-то или какие страшные новости сообщал. Бо понимающе хмыкает и, махнув Тэхену ладонью, тоже направляется в коридор, бубня что-то, подозрительно напоминающее: «Как он с ее картами жить с ней столько лет вывез вообще». Чонгук быстро провожает гостей, и Тэхен облегченно выдыхает, когда вновь воцаряется благостная тишина. Он прослеживает путь хозяина квартиры, когда тот возвращается, и, пригубив поганый кофе, который уже кажется ему не таким уж и поганым, спрашивает: — Что это было? — Сестра Джина, — фыркает Чонгук с такой интонацией, в которой слышится что-то вроде «Это все объясняет». Знакомство миловидных черт девчонки сразу же становится понятным. — М, — тянет Тэхен. — Кошмар. — Она еще совсем мелкая, дури дохрена, — пожимает плечами Чонгук, подходя к столу. Он изучает контейнеры и морщится. — Ну вот знает же, что я эту дрянь не ем, зачем продукты переводит? — он щелкает пальцами по тому, где под пластиковой крышкой лежат не самые аккуратные хоттоки. — Будешь? Он Тэхену демонстрирует сладкое лакомство. — Буду, — почему-то соглашается тот, хотя есть совершенно не хочет. Брошенный без внимания Пес в этот самый момент беспардонно запрыгивает на колени Тэхена, что застает врасплох, ведь буквально с десяток минут назад он смотрел на ночного гостя так, будто ему спасибо должны сказать за то, что глотку во сне не перегрызли. Чонгук пялится на ошалевшего кошака и цыкает недовольно. — Тебе он тоже нравится, потому что козерог? — спрашивает он у животного, которое его совсем не замечает, с урчанием потираясь о подставленную ладонь. — Кругом одни предатели. — Тебе не нравятся козероги? — почесывая кота между ушами, интересуется Тэхен вкрадчиво. — Или лично я? Их взгляды встречаются. Чонгук смотрит слегка затравленно, словно вот-вот назад начнет пятиться, и это, если честно, не вписывается ни в его характер, ни в их хер-пойми-что-отношения. Нет, Тэхен все понимает, они оба успели помотать друг другу нервы, причем неслабо, да и история у Чона за плечами не самая приятная, но все же… Драма Чонгука, которую тот без устали в последние дни разводит, кажется ему чересчур. Ну возбуждают они друг друга. Ну бесят попеременно — тоже. Но это не повод посыпать голову пеплом. Тэхен вот нормально же держится вроде. А у него вообще никакого опыта нет. Хотя черт знает, что лучше: полное отсутствие каких-либо историй привязанностей или наличие тех, от чьей поганости хочется вздернуться. — У тебя около часа, чтобы смотаться домой и привести себя в порядок перед работой, — Чонгук опять игнорирует прямой вопрос, ставит перед ним контейнер, мол, «Разберешься сам» и вновь пакету внимание уделяет. Тэхен хмыкает тихо и, согнав кота с колен, на что тот недовольно мявкает, поднимается. Подходит к суетящемуся мужчине со спины и спрашивает: — Тебе не нравится, как я выгляжу? — Мне не нравится, что ты… — Чонгук, — перебивает Тэхен и, приблизившись вплотную, жадно тянет носом аромат шампуня с волос. Тот совсем не напоминает ставший еще одним фетишем запах, однако тоже кажется приятным чрезмерно. — Помолчи, — полушепотом говорит он, проводя ладонью по напрягшемуся животу Чонгука и вжимаясь тазом в обтянутые плотной тканью ягодицы. — Пожалуйста. Его снова слушаются. Застыв неловко лишь на пару секунд, Чонгук расслабляется, как если бы с него груз многотонный свалился. Он позволяет себя обнять, откидывается макушкой на плечо Тэхена, веки опускает и дыхание задерживает, когда рука проникает под футболку, обжигаясь о кожу. Хочется завизжать, уподобляясь счастливой малолетней девчонке, и, наверное, стоило бы задуматься о том, что реакция для «не усложняй» совсем не к месту. Но размышлять Тэхен, пока из его хватки не пытаются вырваться, а добровольно ластятся с неменьшим желанием, просто не способен. Он и не пытается.