Пароксизм ненависти

Впервые Тэхен замечает, что что-то изменилось, в тот день, когда они с Чонгуком окончательно убеждаются в отсутствии в их кабинете любых средств слежки, и решают сие недоразумение исправить. После изучения всех дел, представленных людьми Инсона, они у каждого сотрудника отдела находят уязвимые места, которыми теоретически можно воспользоваться для эффективного шантажа. Любой человек обременен кучей слабостей, члены второй следственной группы не исключение, потому яснее ситуация не становится. После мозгового штурма Тэхен и Чонгук договариваются, что продолжать тайно наблюдать в свободное от работы время за коллегами непосредственно из следующей по пятам машины — метод так себе не только потому, что сложно держаться незаметно, но и потому, что белых пятен чужих будней это избежать не позволяет. Они также приходят к выводу, что откровенно провоцировать ложными вбросами, когда большая часть коллектива друг друга подозревает, практически бесполезно, ведь при должном количестве исправно работающих извилин почти любую манипуляцию легко распознать. Когда ты в курсе, что тебя толкают на ошибку, ты ни за что ее осознанно не совершишь. В очередной раз зарулив в тупик, они решают, что можно попробовать вычислить крысу непосредственно на сливе информации из кабинета. Коротко обсудив, что видеонаблюдения недостаточно и стоит установить еще и прослушку, они вновь обращаются к связям Тэхена, чтобы побыстрее достать нужную аппаратуру. Так уж вышло, что подходящие микрофоны и максимально мелкие камеры в магазине купить, не оставив следов, не так уж просто, а им стоит быть максимально скрытными. Все копают подо всех, а установка несанкционированного наблюдения без одобрения прямого начальства, тем более в здании государственных органов, — порядочный срок. Присесть в места не столь отдаленные ни Тэхен, ни Чонгук желанием не горят. И вот именно в ту ночь, когда они под предлогом «нужно закончить дела» остаются в кабинете последними, Тэхен впервые замечает, что изменились не только взаимоотношения в группе, но и между ним и Чонгуком. Причем совсем не в ту сторону, куда отчаянно хочется. Он стоит у своего стола, опершись о него бедрами и руки на груди скрестив, наблюдает за тем, как Чонгук заканчивает с камерой в вентиляции — та должна ловить в фокус все помещение и обязательно захватывать компьютер Джихена, — и предлагает: — Я тут подумал… — он заминается, дожидается, когда Чонгук, развернувшись на стуле, куда для удобства взобрался, посмотрит на него сверху вниз, вопросительно вскинув бровь. — На крысу все же выйти почти нереально без какой-то серьезной провокации, — Тэхен решается озвучить вслух то, что они опускали оба, обсуждая чужие уязвимости и тут же опровергая их полезность. — Нужно что-то по-настоящему угрожающее. Мы должны его напугать. — Что предлагаешь? — настороженно спрашивает Чонгук, играясь отверткой, которой не успел начать крутить винты; в другой руке он держит решетку вентиляции, явно довольно тяжелую, но его это будто вовсе не парит. — Пока ничего конкретного, — жмет плечами Тэхен. Он ворот черной рубашки поправляет, взгляд уводя к окну, за которым так темно, что на стекле легко рисуется внутреннее убранство кабинета. Нахмурившись от своего растрепанного вида в отражении, он челку небрежно зачесывает, широко пальцы, от холода онемевшие, расставив. — Но как вариант… — Тэхен делает глубокий вдох, прежде чем облачить в слова то, что звучит крайне опасно: — Можно пустить утку о подражателе. Придумать ложного свидетеля. Или… — он вновь делает паузу, прежде чем едва слышно предложить: — Или сымитировать публичный конфликт между мной и тобой. — Нет, — отрезает Чонгук незамедлительно, отворачиваясь. Он с лязгом цепляет решетку вентиляции на крепления и достает из кармана джинсов первый винт; со скрежетом он ввинчивает его в отверстие пальцами, прежде чем уткнуть конец отвертки в выемку. — Чонгук… — Я сказал «нет»! — повышает тот голос. Чонгук ни единым взглядом напарника не удостаивает — продолжает прятать следы установленной слежки. И это к счастью, потому что мимо его внимания проходит, как от его грубого тона чужие плечи передергивает. Тэхена буквально пинком швыряет во флешбэк зеркальной ситуации, где Чонгук на точно такой же выпад отреагировал куда адекватнее. Он же губу прикусывает, смотрит на мужчину на стуле пристально и морщит нос от зуда, когда обида врезается в душу мелкими занозами. Внутри, очухиваясь, трет заспанные глаза внутренний Ребенок, с которым он успел попрощаться двадцать лет назад и который так отвык от потребности слышать искреннее одобрение из уст другого человека, что понятия не имеет, как теперь детское желание задавить. Пора бы, наверное, какого-нибудь талантливого психоаналитика откопать в колонках объявлений на соответствующих сайтах. Быть может, от этой бесконтрольной вакханалии таблеточки какие придумали, а Тэхен-дурак и не в курсе. — Подражатель, пусть и фиктивный, спровоцирует панику, если информация хоть куда-то просочится. Нас обоих отстранят в тот же день, — продолжает Чонгук малость нервно, с силой орудуя отверткой и едва не срывая резьбу. — Фальшивый свидетель легко превратится во вполне реальный труп. Даже если мы не будем использовать реального человека для подставы, Двойка может от паники выбрать вообще любого. Мы можем утверждать, что у него сейчас не все в порядке с менталкой, его нельзя настолько бездумно провоцировать. Он умышленно опускает имя Киена, перестраховываясь — пусть они говорят довольно тихо, на этаже вроде как никого нет поздней ночью, однако сейчас их положение таково, что даже стенам нельзя доверять. Чонгук выуживает второй винт и, уронив его, чертыхается. Тэхен порывается помочь, уже от стола отстраняется, но Чонгук, и не подумав дождаться, на пол спрыгивает, аккуратно повернув решетку вентиляции так, чтобы она повисла на одном креплении. Тэхен цыкает и все же подходит, следя за тем, как Чонгук на корточки присаживается, выискивая закатившийся под стул мелкий кусок металла. Он только в этот момент понимает, что очень редко слышит от напарника просьбы о какой-либо помощи. Вот буквально ни единой, если честно, припомнить не может, даже самой базовой. Раньше Тэхен считал, что Чонгук не пускает никого в расследование, потому что хранит кучу тайн, которым нельзя давать ход, однако сейчас приходит мерзкое осознание — тот в принципе не позволяет себе опереться хоть на кого-то даже в мелочах. Тэхену это до боли знакомо, все же он привык рассчитывать исключительно на себя, у него очень давно не было ощущения прочного плеча, на которое можно положиться. Чонгук же кажется человеком, слепленным из совсем другого теста, — у него и друзей целый вагон, и родители, за рядом оговорок, замечательные. Но он все равно даже в пустяках дистанцируется. Быть может, когда находится наедине с кем-то типа Сокджина, он и ведет себя иначе, но из всего, что видел собственными глазами, Тэхен делает очередной вывод о чужой слишком уж чрезмерной замкнутости. И не то чтобы становится хоть малость приятно, ведь приходится задуматься о том, поведет ли себя Чонгук рационально в случае реальной угрозы. Напрашивается мерзкий ответ, что нет, он в жизни себе не позволит привлечь кого-то со стороны, а осознанно свалит все на собственные плечи, позволяя риску вырасти по экспоненте. Когда Тэхен подходит, Чонгук как раз обнаруживает укатившийся винтик и, поднявшись и растрепавшуюся челку назад пятерней зачесав, припечатывает серьезным тоном: — А если ты открыто со мной посрешься, вероятно, хоронить придется уже тебя.

— Я не боюсь, — тихо говорит Тэхен. Он вздрагивает, когда направленный в его сторону взгляд мрачнеет, искрится потаенной злостью, которая, будь подобное возможно на уровне физических законов, расчертила бы темную радужку электрическими разрядами. Это не становится сюрпризом — Тэхен предсказал негативную реакцию, потому и опасался мысли озвучить. Чонгук пожертвовал своей репутацией, не стал добиваться желаемого результата на судебном заседании, чтобы не провоцировать Киена открытым конфликтом с человеком, которого откровенно недолюбливает. К Тэхену у него отношение гораздо лучше, так что… ожидаемо сопротивление. Тэхен и сам понимает, насколько это опасно, однако вариант кажется ему самым рабочим. Если подставиться таким образом, то возможностей поймать Двойку становится резко больше, ведь он действительно может ради извращенной мести прийти сам и попасть в подготовленную ловушку. Но вот то, чем сменяется ярость в глазах напротив, удивляет. Тэхен понятия не имеет, как выглядит страх Чонгука, он никогда этого мужчину по-настоящему напуганным не видел, но то, что мелькает скоротечно и украдкой, почему-то очень быстро распознает. Мимолетная эмоция фонит откровенной паникой. Когда Чонгук быстро отворачивается, прячась, — это первый сигнал о том, что что-то изменилось. Его поведение тревогой кислит на языке. — Критикуешь — предлагай, — говорит Тэхен, тронув чужое плечо. Когда Чонгук вновь удостаивает его взглядом, он ладонь вытягивает, и ему без проблем отдают отвертку и три оставшихся винта. Тэхен забирается на стул, прислушиваясь к тому, как мужчина за его спиной, судя по звуку, усаживается на стол позади. — Все в курсе, что мы ищем крота внутри группы. — Все? — Тэхен оборачивается через плечо и, бровь вскинув, смотрит на Чонгука, который на отставленные назад ладони откинулся, ноги широко расставив. Тот взор к окну уводит и недолго мнется, губу покусывая, прежде чем признаться: — Ко мне приходил Юнги. — Зачем? — Открыто заявил, что заметил слежку. Тэхен чертыхается и, попросив подробностей, возвращается к вентиляции. Зажав два винта во рту, он начинает третий вкручивать в правый верхний угол, поморщившись оттого, с каким мерзким скрежетом решетка встает на место, когда он ее поправляет. Он успевает все закрепить, пока Чонгук кратко пересказывает недавний разговор с бывшим напарником, и с каждым словом Тэхен все больше мрачнеет. Совсем не сюрприз, что профессионал типа Юнги быстро догадался, все же он довольно сообразителен, однако открытая конфронтация многое осложняет. И ничего не делает прозрачнее, потому что демонстративный вызов может быть как отсутствием страха из-за невиновности, так и напротив — попыткой отвода глаз. — Блядство, — выплевывает Тэхен, слезая со стула. Он подходит к своему столу и, открыв верхний ящик, бросает туда отвертку так резко, что по кабинету разносится громкий стук ее удара о степлер. — Думаешь, он уже доложил Чимину? — So-so. Слишком мало переменных, чтобы с уверенностью что-то предполагать. Пока Тэхен открывает приложение на телефоне, чтобы удостовериться в правильности выбранного угла обзора камеры, Чонгук быстро вытирает отпечатки пальцев, которые они могли оставить на решетке. Он также не забывает убедиться, что по всей поверхности отсутствуют какие-либо примечательные пятна грязи — они рассчитали все так, чтобы заняться установкой в день клининга и избежать наглядности в виде различий толщины в слоях пыли. Убрав стул на место и стерев с него влажной салфеткой следы обуви, Чонгук заглядывает Тэхену через плечо и кивает, когда видит в записывающем приложении практически весь кабинет целиком и компьютер Джихена по центру, а потом ходит по помещению, чтобы проверить выход вентиляции с разных ракурсов на предмет бликов или чего-то еще, способного «шпиона» выдать. — Утром нужно прийти пораньше, оценить при солнечном свете, — выносит он вердикт, а после, к Тэхену повернувшись, возвращается к прошлой теме: — В любом случае если все в курсе, то провоцировать банальными методами бессмысленно, никто не поведется. — И что ты предлагаешь? — спрашивает тот, сворачивая приложение, которое оставляет на записи, и пряча телефон в карман классических черных брюк. — Вести полуоткрытую игру, — Чонгук озирается по сторонам, похоже проверяя, ничего ли они не упустили. — Провоцировать его не на слив информации, а на сдачу. — Хм, — задумывается Тэхен, прикидывая варианты. Если они правы и Киен действительно крысу шантажирует, то сыграть на его страхе перед преступником — не самая плохая идея. — Нужно дать ему альтернативу, — произносит он, пару раз кивнув мыслям. — Именно, — убедившись, что ни мелких микрофонов, ни камеры при нынешнем освещении не заметно, Чонгук снова усаживается на стол и дожидается, когда Тэхен разместится напротив — на собственном. — Во-первых, каждому каким-либо образом сообщаем, что нам известна личность преступника, — предлагает он и перебивает прежде, чем ему успеют возразить: — Не прямым текстом. Случайно. Тэхен хмурится и ноготь большого пальца покусывает, стараясь просчитать, как это можно провернуть. Изначально он подумал, что Чонгук хочет пойти слишком уж в открытую, но простое упоминание имени в несвязанном с расследованием контекстом не так опасно — это не выставит тайны перед всем коллективом, но все же тому, кто в курсе, намек определенный даст. Вот только есть момент. Крыса вполне может имя Киена и не знать. Что Тэхен и озвучивает. — Может, — соглашается Чонгук. — Но если знает, то запаникует. А если нет, мы хотя бы сможем утверждать, что это действительно какая-то четкая грань взаимоотношений через мобильные каналы или вроде того, а не лицом к лицу, — произносит он тоже до костей логичное. — Если, конечно, крот все же среди нас. — Нужно пустить слух, что мы догадываемся о шантаже… — задумчиво произносит Тэхен, продолжая раскручивать предложение Чонгука. — Показать, что мы понимаем затруднительное положение и хотим помочь. Чонгук чуть склоняется, перехватив край стола ладонями, облаченными в перчатки, и расфокусированно бегает взглядом по напольной плитке, покачивая ногами. — Он не станет сливать что-то такое Двойке… — бормочет под нос. — Может сработать. — Если он сливает инфу только потому, что его держат за яйца, он может ухватиться за призрачную идею освободиться, — дополняет Тэхен. Чонгук узко щурится, будто пытается лучше рассмотреть сцены в собственном воображении, и, высунув кончик языка, цепляет им обод кольца в губе, стараясь в проколе провернуть — явно делает это бессознательно, глубоко в мысли погрузившись. А после его лицо светлеет, а в радужках загорается огонек идеи — так ярко, как бывает, когда к контактам светодиодной лампы резко подводишь напряжение. — Мы можем сделать вид, что крот не один, — произносит он так ошарашенно, как если бы сам от гениальности охренел. Хотя скорее охренел оттого, что подобная мысль не пришла ни к кому из них ранее, потому что это же на самом деле шикарно — просто и с огромным потенциалом. Если дать понять крысе, что на нее способен вывести не только преступник, которого вот-вот могут поймать, ведь его личность раскрыта, но и человек со стороны, потому что его вычислила, и при этом невзначай предложить альтернативу с послаблением наказания в том случае, если он придет на ковер с повинной сам, — это даст грандиозный эффект. Однако и тут есть крайне весомое «но»: — Если крыса все же помогает ему добровольно… — озвучивает его Тэхен. И тут же жалеет об этом, потому что огонек в глазах Чонгука гаснет вмиг. — То мы потратим очень много времени зря, — говорит тот потерянно, со стола спрыгивая. И руками в стороны разводит. — Но не то чтобы у нас много вариантов. И это тоже чертовски верно. Закончив с делами, все еще на раз перепроверив и убедившись, что не оставили слишком уж явных следов, они запирают дверь, договорившись явиться на работу на сорок минут раньше. Так они точно смогут опередить всех, в том числе и Джихена, что обычно оказывается за своим компьютером ровно за полчаса до остальных — секунда в секунду. И вот когда они, облачившись в верхнюю одежду, выходят на парковку, Тэхен окончательно убеждается в изменениях, которые вовсе не про что-то хорошее. Без лишних слов попрощавшись, Чонгук срывает с места свой мотоцикл, не выжидая и минуты. Тэхен же брови к переносице сдвигает, провожая прищуренным взглядом широкую спину в защитной коже. И вроде ничего особо трагичного не происходит в этот момент: они оба чертовски устали, так что поскорее оказаться дома и упасть лицом в подушку — лучшее окончание дня. Но все же отстранение, удлинение и так немаленькой дистанции горчит разочарованием на языке. Тэхен все время тянется, тянется, пытаясь поймать важное хотя бы за ворот куртки, чтобы на пару секунд рядом задержать. Но каждый раз, стоит ему пальцы сжать остервенело, он ощущает лишь легкий порыв ветерка в ладони, остающийся тенью того, кто снова ускользнул. И вроде так не в первый раз. Не во второй и даже не в десятый. Но именно сегодня Тэхен глаза прикрывает и, ногтем большого пальца царапая указательный, безуспешно старается отвлечь себя от эмоционального потопления. Выдохнув скопившийся воздух в легких, он головой покачивает, все же признаваясь хотя бы себе: Он чертовски от такого отношения устал.

* * *

Здание, занятое полицейскими, специализирующимися на борьбе с незаконным оборотом наркотиков, не сильно отличается от «коробки» в пятнадцать этажей, где ютятся подразделения СБУР: оно находится не так уж далеко и в целом выглядит почти идентично, разве что на пять уровней ниже. Кабинет же того отдела, где начальствует Паук, напротив, гораздо обширнее того, в котором проводит рабочие будни вторая следственная группа, и сотрудников, рассаженных у компьютеров, когда Тэхен и Чонгук порог переступают, тоже примерно вдвое больше. Тэхен сразу замечает хрупкую девчонку в дальнем углу, которую запомнил по откровенному наряду и той тлеющей злости, что она всколыхнула, когда он воспринял написанные ею на салфетке цифры номером телефона. Та их тоже видит почти мгновенно и в улыбке расплывается, кивая, однако навстречу не поднимается, за что ей хочется пробормотать «огромное спасибо», потому что пусть Тэхен знает, что она ничего такого не подразумевала, ему все еще от вида ее милой мордашки неспокойно. Но его быстро от поганых мыслей отвлекает двинувшийся им навстречу Соджун. Мужчина, который, похоже, старший в группе после Джаин, обменивается с ними рукопожатиями, выслушивает, как Чонгук без подробностей уведомляет о необходимости «посовещаться» с арахнидом наедине, коротко усмехается и провожает их в глубь кабинета, где за двумя поворотами хитроумной планировки оказывается дверь с табличкой-званием. Два коротких стука кулаком по дереву, и их пускают. — О, болонка, — выдает с набитым ртом Джаин, стоит Чонгуку порог первым переступить. Она смотрит ему за спину и, дожевав и гулко сглотнув, кивает, произнося саркастично: — Господин Ким. Если хотели увидеться, могли не утруждаться, а просто своему старому дружку-дилеру позвонить, — она сопровождает реплику смешком, а после кривит губы в едкой улыбке. — Он как раз уже пару месяцев мне сливает всю вашу тусовку, сама бы пришла. — И мы рады тебя видеть, членистоногое, — закатив глаза, приветствует Чонгук, исковеркав прозвище точно так, как это делал в прошлую встречу Юнги. Он проходит вперед, позволяя Тэхену тоже зайти в кабинет; створка за ними с тихим щелчком поднявшейся вверх ручки закрывается. — Но давай без реверансов, дело есть. — Прошу, — Джаин подбородком указывает на два стула, что стоят по другую от нее сторону рабочего стола, и, пока они занимают предложенные места, жадно кусает корн-дог. Бегая взглядом от одного мужчины к другому, она стирает панировку большим пальцем с губы и слизывает, хмыкнув. — Мокрушники явились сами. Мир точно рехнулся. — Тебя смерть Мару так колошматит, что ты заткнуться не можешь? — скучающе спрашивает Чонгук, лодыжку левой ноги на бедро правой закидывая. Зацепив шнурок ботинка пальцем, наполовину закрытым привычной перчаткой, он начинает тот теребить, не переставая препарировать женщину пристальным взором. — Так меня тоже, — не боится признаться. — Давай по-взрослому, Джаин? — предлагает он, смягчившись. — Я тоже не в духе. Та щурит глаза узко, скорее всего, потому, что очков на ней нет, стучит пальцами по столу бодро, привлекая внимание к неухоженным ногтям. И языком цокает громко. — Сука проницательная, — цедит Джаин сквозь зубы, на что Чонгук голову слегка склоняет, как если бы за комплимент решил поблагодарить. А Тэхен только сейчас вспоминает, что Паук и Цербер вообще-то были неплохими приятельницами. Женщина дожевывает свой обед и, отряхнув ладони хлесткими ударами друг о друга, на спинку кресла вальяжно откидывается. Она левую ногу ступней в сиденье упирает и, одернув короткий топ — единственный предмет одежды выше пояса, из-за чего видны выпирающие ребра и россыпь жутких шрамов от ножевых, — роняет кисть на колено. Небрежно сдув челку с бровей, отчего волосы перестают выглядеть хоть сколько-нибудь уложено, она языком проводит по верхнему ряду зубов, издавая цык характерный, и бросает коротко: — Излагай. — Поведай мне о подробностях работы Пак Чимина на тебя, — Чонгук вроде как просит, но его тон больше напоминает приказной. — Все, что посчитаешь важным. Джаин снова прищуривается, голову склоняет набок, пристально изучая черты лица наглого детектива, и обгрызенными ногтями паучью татуировку на шее почесывает с мерзким звуком. Она выдерживает паузу, легко справляясь с ответным взглядом исподлобья, хватает кружку с эмблемой своего направления, максимально на стуле разваливается, забрасывая ноги в берцах на стол. Она руки широко раскидывает по подлокотникам, прежде чем ехидно спросить: — И я должна ответить тебе честно, потому что?.. — Джаин бровь, выбритую в нескольких местах, высоко вкидывает, размазывая по и так ехидно искривленным чертам еще больше налета издевательства. Чонгук и Тэхен переглядываются, и последний плечами жмет, безмолвно позволяя напарнику самому решать, что открыть Джаин, чтобы правды добиться, — он уверен, что имя Сохи не упомянут, а со всеми остальными фактами Чон и сам виртуозно обращается, вряд ли ему советчики нужны. Тот слабо улыбается и, повернувшись снова к Джаин, выдает как на духу: — В деле Двойки есть предатель со стороны полицейских, и я подозреваю в этом Чимина, — то, как честно он детали излагает, удивляет совсем уж не малость. — Но мне кажется, что его сотрудничать с убийцей принуждают, и мне нужно каким-то образом вывести его на чистую воду, не подставив перед преступником, — а вот от этого эпоса неплохо так фонит отчаянием. — Любая важная информация может помочь. И это сказано хорошо, пусть и, по мнению Тэхена, слишком уж искренне — и по фактам, и в то же время чтобы к себе расположить на случай, если у Джаин к Чимину отношение положительное. — Вот как, — тянет женщина задумчиво. Она глотает из кружки, смешно морщит нос, как если бы в стакане у нее плескалось что-то с высоким градусом, но что-то Тэхену подсказывает, что Джаин только выглядит и ведет себя как последний маргинал. Не будь она высококлассным профессионалом, вряд ли смогла бы и до должности дослужиться, и крутую систему поимки наркоторговцев почти с нуля создать — насколько Тэхену известно, еще двадцать лет назад в Сеуле с наркоконтролем все было довольно печально. — Я даже не знаю, — Джаин плечами пожимает, ставя кружку, которую обеими ладонями обнимает, на низ плоского живота. — Он очень ответственный. Чим-Чим так себе реализовался в качестве внедренного игрока, конечно, — она вновь нос морщит, видимо припоминая, как ее бывший подчиненный лажал, но после в улыбке расплывается, уточняя детали: — Но он неплохо справлялся с цифровым сопровождением, так что, когда захотел уйти, мы расстроились. Найти ему замену оказалось сложновато. — Цифровым сопровождением? — подает голос Тэхен, хватаясь за зацепку. Краем глаза он замечает, что палец, на который Чонгук накручивал шнурок, чтобы после распустить и вновь начать наматывать, замер. Джаин с ее положения эти движения, к счастью, не заметны — все же не факт, что она продолжит откровенничать, если увидит очевидный интерес. — На мероприятиях вроде того, где мы взяли вашего друга, Чимин всегда следил за обстановкой и координировал тех, кто работал в толпе, — повернувшись к Тэхену, вещает Паук. — По камерам следил, людей запоминал, отмечал подозрительные мелочи, — она прерывается на глоток. — Смог предотвратить несколько серьезных проколов. Фотографическая память все же очень полезный навык в работе с большим количеством подозреваемых. Тэхен едва не выпаливает важный вопрос-уточнение — затормозить себя удается каким-то чудом, потому что новость в контексте их подозрений прямо-таки шокирующая. — Он неплохо ладит с компьютерами? — Чонгук тоже эту подробность опускает, переключая внимание на то, что не менее важно. У них совпадения буквально два из двух. Если всплывет еще и то, что Чимин торопился при переводе и нервничал, можно будет смело ставить его главным подозреваемым. — Он в школе вроде кружком каким-то увлекался, — отмахивается Джаин, тоном отражая, что подобные увлечения ценными совсем уж не считает. Но все же уточняет: — Ну да, он довольно неплох. С вашим Джихеном рядом даже не поползет, но с нашими делами справлялся. — Почему он ушел? — задает Чонгук следующий вопрос, и Тэхену очень хочется его похвалить, потому что сам спросил бы то же самое. — У вас больше платят и проще уйти наверх, — фыркает Джаин презрительно, ладонью на потолок указывая, и черт его знает, что подразумевает: взлет по карьерной лестнице или стремительный отход в мир иной. Ведь по факту это примерно равная вероятность, когда работаешь с убийцами. — А если отбросить официальную версию и попытаться оценить непредвзято? — предлагает ей Чонгук с улыбкой, зачесывая выбившиеся из пучка пряди назад. Джаин задумывается, кажется, по-настоящему серьезно. Она взгляд уводит к окну и успевает сделать еще три глотка, долго сохраняя молчание. Тэхен находит время изучить огромную доску за ее стеной, где куча заметок размещена поверх карты страны, а линии из красной нити стягиваются к административным центрам, рисуя картинку, остро напоминающую пятиконечную звезду. С его губ смешок срывается оттого, что обстановка напоминает какой-нибудь библейский сюрный детектив-комедию, чем привлекает внимание Джаин — та смотрит в его сторону и слабо улыбается, кажется легко его мысли распознав. — Не знаю, правда, — а вот говорить продолжает без доли веселья, вновь сфокусировавшись на Чонгуке. — В коллективе он хорошо прижился, его ценили. Я хотела его двигать выше, а он просто в какой-то момент написал заявление и ушел. Не скажу, что были какие-то предпосылки, — она руками разводит, зажав кружку в левой ладони. Но потом, чуть посомневавшись, все же осторожно бормочет: — Но думается мне, что валить в насильственные, когда твоей жене нельзя нервничать, такое себе… — Помнишь, как он уходил? — спрашивает Чонгук, получая в ответ уверенный кивок. — Ничего странного не заметила? Джаин снова задумывается, и оба детектива молчат, позволяя ей в мысли погрузиться. Однако эффекта это никакого не дает: — Нет, не думаю. — Спасибо, Джаин, — Чонгук поднимается, давая понять, что «допрос» окончен; Тэхен делает то же самое. — И давай наш разговор не выйдет за пределы твоего кабинета? — С условием, что, если ты ошибаешься, ты перед ним извинишься, — пощелкивая кончиками пальцев по краю челюсти и подергивая носом берца на хрупкой ноге, выдает ядовито Джаин. Тэхен обеспокоенно косится на Чонгука, потому что прозвучавшее — явная провокация, тычок в то, что она все еще старшего инспектора презирает из-за их личного конфликта. И нет, он не осудит, если прозвучит предсказуемая отдача, потому что все чаще ловит себя на том, что для него вопрос стороны в случае конфликта вполне ясен при абсолютно любом оппоненте Чонгука… Просто не хочется утратить возможность вернуться к Джаин, если возникнут другие вопросы. Но Чонгук пожимает плечами и бросает, прежде чем выйти из кабинета: — Договорились. Они молчат, проходя меж другими сотрудниками наркош, и первым подключает голосовой аппарат Тэхен только после того, как двери лифта за ними съезжаются: — Фотографическая память, — выдает он задумчиво, прижимаясь ягодицами к низковатому поручню, идущему вдоль одной из зеркальных стен. Чонгук принимает ту же позу напротив, спрятав большие пальцы в передние карманы мотоциклетных брюк, и озвучивает не менее важное: — Компьютерный кружок в школе, — он губу покусывает, скользнув взглядом по наполированной напольной плитке, выполненной в цвете светлого металла. — Не то чтобы прямо гарантирует какой-то крутой уровень, но все же. Странно, что этого не было в твоих документах. — Точно? — интересуется Тэхен, нахмурившись. Он прекрасно помнит, что человек отца в разведке не упускает подобные мелочи, ведь о детстве обоих Чонов и Сокджина, к примеру, смог собрать информацию почти поминутно. — Научный кружок, танцы, борьба, — перечисляет Чонгук, голову подняв, чтобы в глаза посмотреть. — Ничего об увлечениях IT-технологиями.

— Нужны хорошие связи, чтобы подобное скрыть, — бубнит Тэхен под нос. — Или он просто Джаин напиздел? — предполагает Чонгук иронично и, когда в его сторону мечется возмущенный взгляд, не менее возмущенно восклицает: — Ну что? — он руками оживленно всплескивает. — Компьютерный кружок в школе вполне может в итоге оказаться комнатой лучшего друга, где они под хакеров по малолетству косили, тыря обнаженку из гаджетов одноклассниц. Его жестикуляция вкупе с интонацией внезапно веселит — это впервые за несколько дней, когда Чонгук выдает что-то, кроме равнодушия и слов исключительно о деле, от которых Тэхен уже всю эмаль себе похерил, так часто челюсти сжимая, что расслаблять их, кажется, успел разучиться. — Много об этом знаешь? — он подхватывает веселый тон, щурясь лукаво. И Чонгук сразу же осекается. Он губы поджимает, к открывающимся дверям отворачивается и бросает короткое: — Джихен так начинал. А Тэхен, нахмурившись, ловит себя на том, что недовольство в нем вот-вот закипит и нахрен выплеснется наружу, потому что тенденции последних дней его откровенно бесят. Чем больше проходит дней, тем закрытее становится Чонгук, и этому нет никаких причин. Тэхен каждый вечер, оставшись наедине с собой в холодной квартире, прокручивает и прокручивает все их последние встречи и никак не может разгадать, что же сделал не так. Они покидают здание вновь в полном молчании, и теперь оно напряженнее, чем за все прошедшие часы. Стоит им подойти к занятым парковочным местам, и Чонгук сразу же заводит движок, взобравшись на седло мотоцикла. Тэхен же не торопится — замирает с водительской стороны суперкара, спиной прижавшись к стойке между передней и задней дверями. — Основной подозреваемый? — спрашивает он тихо и, получив кивок вместо нормально ответа, продолжает интересоваться: — Стало легче? — Не особо, — однако Чонгук подробностями не радует, а лишь головой качает слабо. Он упорно толкает Тэхена к тому, чтобы пытаться себе ответить на ранее незнакомые вопросы. Каково бояться потерять человека, который тебе и так не принадлежит? — к примеру. Или если хотите еще больнее: Каково скучать по тому, кто стоит буквально в метре от вас? Тэхен все еще адски боится найти на них стопроцентно верные истины, потому что уверен — те что-то надломят внутри, они точно разочаруют. Но он больше не опасается откровенностями задаваться хотя бы мысленно. Однако озвучивать вслух что-то подобное Чонгуку ощущается как красная линия — что-то вроде точки невозврата. Потому и сейчас, наблюдая за тем, как напарник поправляет волосы, чтобы удобнее шлем на голове сидел, Тэхен спрашивает вовсе не то, что на языке вертится: — Есть хочешь? — он говорит так тихо, будто ждет, что лишний децибел — и мир растворится в огненном грибе ядерного взрыва. Чонгук даже не смотрит в его сторону. Он лишь бросает коротко: — У меня встреча, сорян. Он надевает шлем, наклоняется вперед и срывается с места так скоро, будто задержись он хоть на секунду — и ядерный взрыв бомбанет уже по его вине. Тэхен снова провожает взглядом спину Чонгука, снова пытается гнать поганые мысли. Но те никак не унимаются, они формируются в конкретное убеждение о том, что его упорно избегают, пресекая любое личное поползновение. Тэхен теряется в причинах, мечется, он выискивает их исключительно в себе и все глубже тонет в бессилии, барахтается в котором откровенно паршиво. Он захлебывается и совершенно незаметно для себя находит спасательный круг в том единственном, что ему по-настоящему близко: В вязкой, насквозь черной ярости.

* * *

Ебаный сюр. Обжигая гортань крепким виски, Чонгук по сторонам озирается, не понимая, как его вновь угораздило. Он морщит нос и щурится, когда многочисленные стробоскопы бьют хаосом цвета прямо ему в глаза, и, на секунду зажмурившись, уводит взор к их столику. Но не то чтобы вид, перед ним предстающий, чем-то лучше ярких огней, ощущающихся на зудящей от недосыпа склере каплями кислоты. Чонгук считает, что Намджун, рассказывающий Юнги что-то о своих детях с фальшивой беззаботностью и натянутой улыбкой, окончательно тронулся, иначе никак нельзя объяснить, какого черта тот решил добровольно-принудительно собрать весь коллектив под крышей одного из городских клубов в четверг вечером. Нет, все понятно, у Чимина день рождения и это вроде как традиция — поддерживать командный дух совместным досугом в значимые даты. Вот только подобные стремления идут вразрез тому, что в кабинете второй следственной группы уже несколько недель бушует холодная война, в которой открыто никто ничего не говорит, но тайно все копают подо всех. И каждый человек за большим столом, кроме разве что Хосока и Сокджина — хрен знает, зачем позвали последнего, если они с Чимином перекидываются максимум приветами, — в курсе о положении дел. Чонгук в разговорах не участвует, предпочитая технично напиваться и следить за тем, как тонущий корабль бесполезно пытаются спасти. И так тоскливо осознавать, что после смерти Мару и всего последующего от прежнего товарищества в их кабинете осталось мало, но наблюдать воочию — паршивее стократ. Он пытался это Намджуну объяснить, однако стоило ему войти в выделенный начальнику закуток и заикнуться о том, что объявленный утром сбор — ебаный сюр, и ему довольно жестко ответили требованием соблюдать субординацию и вести себя приемлемо, в конце концов, ибо все и так хуже некуда. Вот и сидит. Субординацию соблюдает. Процедил поздравления Чимину сквозь зубы. Старается никого открыто с их дебильными идеями, отнимающими время, не послать. И заодно не реагировать на Юнги, который будто специально то и дело взглядами косыми сверлит, мол: «Не забывай, что я за тобой слежу». Чонгук обводит взором коллег и, делая очередной глоток, зависает на Хосоке, общающемся с Чимином с крайне доброжелательной улыбкой — та даже напоминает искреннюю, а не ту маску, что мужчина давно в лицо впаял намертво, лишь бы никому не показывать, насколько ему херово. Мелькает идея о том, что в целом-то можно его подключить и попросить аккуратно подопрашивать Пака — они вроде довольно неплохо ладят, так что выманить что-нибудь полезное… Чонгук отбрасывает эту идею почти сразу. Обида обидой, но пользоваться чужим чувством вины и тащить Хосока в каждую сомнительную херню так себе порыв. В случае Киена происходящее касается их обоих, конечно, но подставляться не только тем, что держится на виду, но и неудобными вопросами Хосоку не стоит. Чонгук спасает его задницу от решетки не для того, чтобы наблюдать, как тот рассыпается прахом по дну урны. Он резко из мыслей выныривает, ощущая, как острое колено тычется ему в бедро. Чонгук медленно голову поворачивает к сидящему рядом Тэхену, но тот будто его не замечает — рассказывает что-то Сокджину с фальшивой улыбкой. Но все же на секунду он губы поджимает, скосившись под стол, и только тогда Чонгук чувствует, что мышцы уже сводит из-за продолжительной тряски. Стоит ему перестать дрыгать ногой, и немного болезненное давление исчезает. Улыбка на губах Тэхена становится чуть живее, но это лишь мгновение, прежде чем он вновь все внимание фокусирует на Сокджине — тот со смехом комментирует рассказанную историю фактами из собственного детства, аккомпанируя лихой жестикуляцией, из-за которой в какой-то момент едва не смахивает бокал со стола. Чонгук опять возвращается к препарированию Хосока взглядом, и в этот раз напарывается на ответный — тот из Чонов, что постарше будет, все еще слушает реплики Чимина, однако делает это отстраненно. Заметив чужой взор, он бровь едва-едва поднимает, подразумевая что-то вроде: «Проблемы?». Чонгук не качает головой, а лишь слегка ей влево ведет, чтобы жест понял только тот, кому он предназначен, — после долгих отношений им для этого достаточно микромимики. А после косится ниже, указывая безмолвно на расходящийся по ключицам ворот расстегнутой до третьей пуговицы рубашки. Хосок не реагирует сразу, выдерживает секунд двадцать, прежде чем, поправив волосы и взор уведя к танцполу, будто бы невзначай подцепляет тонкую цепочку и прячет под ткань кулон со знаком мира, идентичный тому, что мотается на шее Чонгука. И вроде сделал все верно, вот только… Он не знает, в какой момент Тэхен начал наблюдать за их с Хосоком молчаливым диалогом, но короткая сцена точно мимо его внимания не прошла. И становится сразу как-то неловко, неприятно, Чонгук кожу на горле трет, следя за тем, как длинные узловатые пальцы стакан стискивают, пока кадык Тэхена дергается от нескольких жадных глотков. Оправдания навязчиво зудят на языке. Краем глаза Чонгук видит слежку и другого человека. Он целенаправленно поворачивается к Юнги, голову набок склоняет и смотрит очень говоряще — он уверен, на его лбу претензии едва ли буквами не отпечатываются. Однако мужчина на это реагирует лишь едкой, насквозь пропитанной превосходством ухмылкой. И все вот это сразу — оно как спусковой крючок. Чонгук заебался. Вот честное слово, в край устал за всеми следить, контролировать и постоянно удерживать себя от любой маломальской ошибки, способной стать настоящей катастрофой. Потому он демонстративно — чтобы все заметили — допивает виски одним махом и поднимается, оправдываясь желанием наведаться к бару. На самом же деле он просто не вывозит этот цирк лицемерия, где ему отведена роль центрального клоуна, ведь именно на нем лежит большая часть ответственности за то, во что превратился некогда сплоченный коллектив. Если бы он мог рассказать правду, все обстояло бы куда проще. Вот только потенциально это уменьшило бы количество пустых ячеек колумбария в их городе в самом ближайшем будущем, возможно. А также количество пустых клеток в тюрьме строгого режима — абсолютно точно. И да. Это все еще касается только Чонгука. Двойка — его личное дело. Как он забирает куртку с вешалки рядом, никто не видит — Чонгук подгадывает момент, — и он молча уходит, даже не попрощавшись. У барной стойки, бросив одежду на пустующий высокий стул, Чонгук просит улыбчивого парня повторить и пропускает мимо ушей, что тот болтает, выбирая нужную бутылку. Отчаявшись получить от неразговорчивого клиента какую-то отдачу и наполнив стакан на два пальца, тот удаляется без лишних слов к посетителям поприятнее. Оставшийся в одиночестве Чонгук, повернувшись лицом к танцполу, хмурится, обдумывая ворох самых разномастных мыслей. Преимущественно негативных. Когда к нему присоединяется Тэхен, он не то чтобы этого не ожидает, но все равно не готов к тому, что мужчина встанет рядом, задевая плечом плечо. Чонгук смотрит на него искоса, но лишь пару секунд, прежде чем вновь пускает горький алкоголь по горлу, пытаясь спрятать в нем то, что никогда в градусе не тонет. Ему хочется вздохнуть тяжело, но он держится. Чонгук совершенно не знает, как вести себя с Тэхеном. Он понятия не имеет, что делать, потому в последние дни и поступает как самый последний мудила — при любом удобном случае валит в горизонт. И не то чтобы амплуа придурка ему не знакомо, но и удовольствия оно приносит мало. Даже если уверен, что причины метаться — веские. После слов Юнги, сказанных насмешливо в крохотном гараже, Чонгук в полной мере оценил, насколько беспечен. Он не только подпустил к себе человека, против которого изначально собирал компромат, а теперь чью жизнь пытается отвоевать из лап Смерти, пока та те самые лапы уже потирает. Он сглупил настолько, что позволил себе какую-то личную жизнь тогда, когда серийный, блин, убийца, специализирующийся на парочках, ведет на него пусть и извращенную, нелогичную совсем, но все же охоту. Чонгук полный идиот, раз до сих пор ни разу не задумался о том, что будет, если Киен заподозрит его в серьезной привязанности к кому-то новому. Пять с небольшим месяцев назад он поставил все на то, что фокус по-прежнему будет направлен на третьего игрока в виде Хосока, и план свой разрабатывал, опираясь на умозаключение, кажущееся ему нерушимым. И на «сладкое» у него полное согласие на участие в кошмарном пиздеце, запланированном на самое ближайшее время, — Хосок принял все смиренно и заверил, что риск его вполне устраивает. Чонгук был уверен, что у него все под контролем, потому что они оба для Киена — личности триггерные и смогут спровоцировать именно то, что по задумке прямо-таки требуется. Вот только Тэхен — тоже тот еще триггер. Он едва ли не самый из них троих цепляющий, ведь взывает к четкому ассоциативному ряду из прошлого Киена. И если мелькнет хоть мельчайшее подозрение, перещелкнуть преступника, увы, может в считаные секунды. Но такого варианта в арсенале всех просчитанных до деталей сценариев у Чонгука нет. Ни единого, способного сработать верно. А он на том жизненном этапе, когда полагаться на удачу нельзя категорически — любой неверный шаг и ничего не переиграть. Они, к сожалению, не в какой-нибудь книжке, где сюжет можно изменить по одному лишь желанию, добавив в главу раньше с пару предложений. За всеми мыслями Чонгук не сразу слышит вопрос Тэхена — чтобы привлечь внимание, тому приходится качнуться и толкнуть чужое плечо. Он взгляд влево переводит, с трудом фокусируется на чертах красивого лица и бровь вверх вздергивает, давая понять, что пропустил мимо ушей. — Говорю: как думаешь, зачем Намджун это делает? — повторяет Тэхен, ведя подбородком вправо, где сидит почти весь их коллектив и поголовно лицемерит, изображая хорошие отношения. Чонгук усмехается безрадостно. Локтем на барную стойку опускается, поворачиваясь лицом к собеседнику, и, дождавшись, когда тот сделает то же самое, говорит так тихо, чтобы больше никто не услышал: — Пытается спасти Титаник. Тэхен хмыкает. Беспардонно рукой тянется, цепляет цепочку на шее Чонгука — спрятанную под футболку, но он ведь ее уже видел. Костяшки пальцев проезжаются по торчащей из широкого ворота ключице, и он пялится недолго на кулон — точно заметил, что горло Хосока опоясывает такой же. Надо было все же попросить Марка, чтобы они хоть немного различались и влекли к себе меньше внимания. Когда их взгляды встречаются, в радужках Тэхена столько вопросов светится бегущей строкой, что от них Чонгука передергивает, ведь честных ответов нет, а врать совсем уж не хочется. И ситуация крайне дебильная, вовсе не из той степи, куда Тэхен явно подумал, да и обещаний верности между ними ни одного… Вот только язык все равно жжется невысказанными оправданиями. Тэхен рот открывает, точно желая начать словесную пальбу, но, засомневавшись на секунду, все же стреляет холостыми: — Думаешь, этот корабль еще можно спасти? Он сто процентов спрашивает не о тех, в чьих личных делах отпечатано «сотрудник второй следственной группы», однако Чонгук, пусть и читает между строк по-прежнему профессионально, ответить предпочитает исключительно на озвученный вопрос: — После того, как дело закроем… — он плечами пожимает и чуть отодвигается, но Тэхен кулон не отпускает, отчего цепочка на задней стороне шеи врезается в кожу — не больно, но довольно дискомфортно. — Нет, даже тогда уже как раньше не будет. Намджун вряд ли этого не понимает. — Зачем же держится тогда за то, что свое отжило? — вновь интересуется Тэхен с намеком и, прежде чем ослабить хватку, еще чуть на себя тянет, что Чонгук ощущает усилившимся давлением, но вида не подает. Когда Тэхен все же отстраняется, Чонгук поворачивается к нему полубоком, чтобы снова спиной оказаться к барной стойке. Он делает скупой глоток, наблюдая за тем, как за «их» столиком люди фальшиво веселятся, то и дело окатывая друг друга подозрением во взглядах, и произносит едва слышно: — Всегда сложно отпустить то, что дорого сердцу. Взор совсем непрошенно мечется к Хосоку, но, к удивлению, Чонгук не ловит себя ни на ностальгии, ни на сожалениях, ни даже на взбешенной обиде. Ему все еще неприятно, но время постепенно стирает впечатление — не лечит раны, но помогает им рубцеваться, чтобы после жжение в шрамах приглушить. Скоро, наверное, при взгляде на когда-то самого близкого он и вовсе ничего не почувствует. Было бы славно, чтобы так случилось побыстрее. Тэхен отворачиваться не спешит. Он выпрямляется, больше не опираясь на локоть, и подходит к Чонгуку почти что вплотную, все же вынуждая уделить ему внимание. Когда к нему лицом обращаются, он голову к плечу склоняет, смотрит проникновенно и говорит то, что точно никак к их коллективу не относится: — Чтобы начать что-то новое, нужно закончить с прошлым. Чонгук усмехается, вновь недолго озирается по сторонам, размышляя, как должен ответить в свете новых обстоятельств, но не придумывает ничего лучше, чем: — Философия, конечно, огонь… — он опять падает в плен внимательного взгляда. — Сам-то ей следуешь? Тэхен ненадолго задумывается, но прямо пялиться не перестает. А потом головой покачивает, выдыхая тихое: — Тушé. Чонгук к тому, что происходит дальше, честное слово, не готов. Он слабо улыбается на чужие слова, не отстраняется демонстративно, как делать в последние дни привык. Он снова поступает малодушно, пока покачивает бокалом в ладони, опускается взглядом к губам мужчины напротив и размышляет о разном, пытаясь хотя бы здесь и только с собой быть честным. На пару минут. Пожалуйста? Чонгук подставы не ждет. И тем более не ждет, что карма за мимолетное послабление самому себе догонит настолько скоро. Это происходит странно. Сначала гул голосов вокруг будто бы глохнет — как если бы между ними с Тэхеном и другими посетителями внезапно возникла стеклянная стена, сдерживающая звуки. Секундная стрелка, кажется, тоже замедляется: алкоголь, в стаканы барменом наливаемый, медленнее булькает; чипсы на зубах парнишки неподалеку хрустят в слоумо. Чонгук улавливает быстрые шаги за спиной — что тоже из разряда аномального, ведь шум в клубе запредельный. В следующую секунду глаза Тэхена расширяются, когда он видит кого-то за чужой спиной, а после щурятся так злобно, что едва ли молнии не мечут. На плечо Чонгука падает мужская рука. С выцветшими татуировками поверх веснушчатой кожи, в свете стробоскопов отдающей в голубоватые оттенки. — Привет, малыш, — тянут на ухо радостно, обжигая дыханием мочку и угол напрягшейся челюсти. И тон, сука, звучит как из уст манерного фембоя из самой низкосортной порнушки — наигранно настолько, что совсем не возбуждает, а подталкивает пробить себе лоб ладонью со всей имеющейся дурью. Мир снова ускоряет ход — стремительно, шумно, словно на пульте, в экран их «театра» направленном, прожали одновременно кнопки «пуск» и «повысить громкость». И вместе с «жужжанием» голосов вокруг, что вновь бьют по барабанным перепонкам, Чонгук живо слышит, как лязгает решетка его персональной клетки. Или же это очередной замок на тяжеловесном ошейнике долга на его горле. — Привет, — Чонгуку приходится натянуто улыбнуться, когда он вбок лицом поворачивается, сталкиваясь со смеющимися голубыми глазами, которые выглядят откровенно хмельно. Он не делает этого специально, но выдрессированная наблюдательность быстро отмечает пафосные драные джинсы светло-серого неравномерного цвета и майку-сетку, сквозь которую просвечивают темные соски и отличная мускулатура. На запястьях Марка мотаются не самые дешевые браслеты, на пальцах — явно ювелирка, да и в ухе поблескивает что-то, подозрительно напоминающее брюлики. Под легкомысленного мажора беспринципный козел косит так талантливо, что руки аж чесаться начинают желанием пошариться по карманам в поисках завалявшегося оскара. Правда, желанием врезать тому, внутри кого с муками подох непризнанный актер, зудят кулаки куда сильнее. — Что ты тут делаешь? — спрашивает Чонгук, стараясь не пропустить в интонацию грубости. Ему все еще нельзя палиться натянутыми отношениями со страх потерявшим мужчиной — Марк может ему срочно понадобиться, если дела станут совсем плохи. Мужчина улыбается белозубо и ладонью за спину машет, отвечая очевидной ложью: — Друзья привели поглазеть на людей, — он смотрит на Тэхена и, надув в пузырь розовую жвачку, которую после зубами соскребает с губы, спрашивает с похабной улыбкой: — Не познакомишь с красавчиком? Чонгуку не хочется поворачиваться к третьему участнику очередного театра лицемерия от фразы «пиздец как», но сделать это приходится. — Красавчик сам способен представиться, если пожелает, — выдает он, и его голос все же дрожит, стоит увидеть, как Тэхен смотрит на чужую ладонь, что его растрепанные волосы перебирает, не встречая никакого сопротивления. А после их взгляды пересекаются, и от льда в том, что напротив, в груди Чонгука сдавливает так, будто вокруг сердца с пару металлических ободов, которые постепенно стягиваются, в плоть врезаясь. — Красавчик не желает, — отрезает Тэхен, и он не пытается скрыть и толики раздражения. — Жаль, — сокрушается Марк беззаботно и, плечами пожав, вновь пялится на Чонгука. Он вынуждает вновь повернуться, тыча пальцем в щеку, и скалится довольно, выпаливая: — Пора бежать, пока меня не потеряли, — врет так усердно и талантливо, будто ему за это платят. Ах да, ему именно за ложь и платят. — Позвоню на днях, пересечемся? Чонгук быстро улавливает намек и натужно кивает, улыбаясь насквозь фальшиво. Марк машет на прощание рукой ему, после — персонально Тэхену, издеваясь, и так скоро скрывается в толпе, словно его вовсе и не существовало. Чонгуку очень хочется, чтобы мужчина был лишь его персональной галлюцинацией. Он согласен даже на парную, в целом-то, все лучше, чем реальные расклады карт, которые судьба только что раскинула, меняя ход игры. Снова. И вот когда они вновь остаются наедине — толпа не в счет, она всего лишь фон, — откровенно злобный Тэхен наконец перестает ходить вокруг да около и палит боевыми: — С ним ты тоже спишь? — спрашивает он в лоб и смотрит Чонгуку в глаза пристально, внимательно, не собираясь давать и шанса к отступлению. Чонгук едва успевает сдержаться и удивление не показать. Не потому, что подобные вопросы от кого-то вроде Тэхена не ожидаемы — как раз более чем, ведь этот мужчина вполне доступно за последние недели продемонстрировал, что воспринимает их недоотношения довольно серьезно. Просто резко приходит понимание того, чего Марк добивается. И это… Блядь, даже в парадигме Чонгука, который не то чтобы гнушается идти на всякое, поступок настолько низкий, что в горле тошнотный ком собирается мгновенно. Вот ведь сука мерзкая. Чонгук отворачивается, локтями на барную стойку опускается и, обхватив левой рукой свой бокал, покручивает его по часовой стрелке, наблюдая за тем, как благородного оттенка напиток волнами бьется о грани. Сейчас любой его ответ — риск. Ровно в этот момент он оказывается на перепутье — почти посреди перекрестка, где всего два пути и два указателя. Налево пойдешь — Марка непокорностью спровоцируешь. Направо — Киена на что-нибудь поганое надоумишь. Хотелось бы куда-нибудь прямо, но там, к сожалению, обрыв и ни одного моста. А назад оглядываешься и видишь, как какое-нибудь стихийное бедствие на пятки наступает — лесной пожар или цунами, к примеру. И еще это тот момент, когда по шейным позвонкам прилетает метафорической косой осознания того, насколько ситуация сложилась скверная. Ведь речь уже не только о том, насколько все ясно для Юнги — человека довольно наблюдательного и знающего хотя бы одного из фигурантов катастрофы потрясающе. Марк вряд ли стал бы так рисковать, если бы они с Тэхеном оба не были бы очевидны настолько. И это значит, что карт на руках стало гораздо меньше. Чонгук набирает полные легкие спертого, пропахшего весельем воздуха, принимая решение. Пусть Марк может быть противником гораздо масштабнее, все же его логику хотя бы можно просчитать. Мышление Киена же, по несчастью, гребаное казино, причем такое, в котором вообще никто не выигрывает, даже банк, ставки просто с игрального стола испаряются. — Я чего-то не понимаю? — выдает он и, чуть голову повернув, смотрит на Тэхена, но заведомо обижает даже скользящим лишь по касательной взглядом. — Я проспал момент, когда мы договорились, что я обязан перед тобой отчитываться? — он бровь с пирсингом вверх задирает, напускным удивлением добавляя мерзости словам. — Не припоминаю, чтобы мы друг другу что-то обещали. Тэхен улыбается криво, насквозь фальшиво, взор опуская. Он кончиком пальца скользит по ободу своего бокала, недолго о чем-то размышляя. А после говорит так тихо, что даже за очень приглушенной музыкой сложно различить, Чонгук улавливает смысл лишь по контексту: — А если я хочу? — ответа не следует даже тогда, когда он опять устанавливает тесный зрительный контакт. — Если я хочу обещаний и всего остального? Чонгук усмехается прохладно — приходится подключать все таланты, чтобы не выдать, насколько тяжело ему дается каждая реплика. Он собирается произнести совсем не это, чтобы действовать наверняка, но в последний момент формулировку меняет, опять поддаваясь малодушию: — Сейчас я тебе этого дать не могу. Но Тэхен слишком мало с ним знаком, чтобы улавливать нюансы. Он слышит лишь общий контекст, потому он вновь жмет на курок, что Чонгука вовсе не удивляет. Как и то, что теперь словесная пальба выходит куда прицельней, напоминая, что даже с закрытыми глазами Тэхен легко попадает по десяткам: — Ну и на хуй тогда иди, — он говорит это даже как-то ласково, и человек совсем уж не сведущий решил бы, что ему абсолютно насрать. Чонгук же легко распознает тщательно замаскированную обиду, но вида не подает. Не сводя с Тэхена взгляда, он допивает виски одним жадным глотком и бросает короткое, но в контексте всего ранее сказанного очень весомое: — Как скажешь. А когда отворачивается, чтобы подцепить куртку с высокого барного стула, позволяет губам болезненно искривиться. Но всего лишь на секунду. Он бросает на стойку пару купюр за последний бокал, равнодушно кивает широко улыбающемуся бармену и, не удостоив Тэхена и единым, даже скользящим по касательной взглядом, направляется к выходу, лавируя в тесной толпе. За гулом голосов, громким смехом и долбящей по ушам музыкой он прекрасно слышит метафорический хруст под тяжелыми подошвами своих ботинок. Чонгук покидает клуб и, остановившись под козырьком, цыкает. На улице ливень хлещет по асфальту точно в тональности его сердечного бита — по ощущениям разогнавшегося до рисковых двухсот. Он задерживается на пару секунд, прежде чем, голову пригнув, ступить туда, где яростная истерика неба размывает контуры реальности, топя мир в белом шуме. Он успевает сделать лишь три шага, прежде чем проходящая мимо низкая женщина хватает его за локоть, задерживая. Чонгук непонимающе хмурится, взор к ней уводит и еще больше удивляется, когда черный зонт задирается, лицо обнажая. Юки без лишних слов ладонь вытягивает, он пялится на тонкие пальцы недолго, а потом догоняет. Расстегнув куртку, он выуживает из внутреннего кармана телефон и безропотно отдает. Женщина номинально улыбается, прячет гаджет в светлое пальто, на котором кое-где заметны разводы свежей влаги, и подбородком указывает на одно из близстоящих зданий. Чонгук не удивляется, когда, пройдя буквально метров с десять в навязанном направлении, сразу за поворотом находит под узкой крышей Марка. Тот спиной к стене прижимается, игнорируя то, что низ его пижонских драных джинсов насквозь вымок, и, кутаясь в тонкую кожаную куртку, смакует едкий дым тонкой сигареты. Чонгук встает рядом, лопатки вдавливая в местами пошарпанный камень, головой встряхивает, разбрызгивая вокруг себя капли, и наблюдает за тем, как истерика погоды собирается в довольно глубокие лужи, пока молнии бьют небо на осколки. Стерев тыльной стороной руки влагу с лица, он нащупывает в кармане сигареты и, обхватив губами фильтр, не успевает достать зажигалку — огонек появляется перед ним гораздо быстрее. Чонгук не игнорирует «заботу» Марка, подкуривает, надеясь вытравить дымом то поганое чувство в груди, что все сильнее скребется. Выдохнув сизое кольцо прямо в ночь — то сразу же теряет контуры, стоит преодолеть козырек крыши, — он говорит едва слышно, не удостоив нежеланного собеседника и случайным взглядом: — Хуевая идея, — он усмехается тоскливо, постукивая кончиком пальца по сигарете и стряхивая те жалкие крохи пепла, что от одного затяга успели образоваться. — Манипулировать через такого рода чувства — низко. — Низко. Как и почти все эффективные способы провокаций, — как само собой разумеющееся соглашается Марк уже без капли манерности в тоне — там звенит закаленная сталь. — Закон, мораль, принципы — все они теряют значимость, когда ты влюблен. А Тэхен влюблен. Грех этим не пользоваться. — Ты преувеличиваешь, — чуть грубее заявляет Чонгук, потому что слышит между строк правду — Марк говорит не только о Тэхене. Будь дело в эмоциях одного из них, бить так мерзко настолько опытный человек точно бы не стал — слишком рисково получить не менее мерзкую отдачу. — Я преуменьшаю, дорогой мой Чонгук, — с губ Марка срывается циничный смешок. — Мы оба знаем, что то, что он к тебе чувствует, очень глубоко, не пытайся переключить мое внимание, — он языком цокает, как если бы ребенка отчитывал за незначительный проступок типа опрокинутого горшка с растением, которому корни разбило после двадцати лет упорного роста, — вроде и не критично, а обидно до жути. — Его привязанность заметна всем, кто смотрит. Чонгук головой покачивает, не продолжая комментировать. Марк во многом прав — эмоции Тэхена действительно слишком очевидны, чтобы их упорно игнорировать. Но то, что мужчина чувствует, мало похоже на озвученное тихой репликой, практически бесследно утонувшей в шелесте дождя. Чонгук считает, что он стал для другого человека, избитого жизнью наотмашь, чем-то вроде побега. От реальности. От постоянной боли, что забита глубоко, но это вовсе не значит, что ее нет. От безразличия близких людей и от их жестокости. От всего привычного, с чем Тэхен вообще черт знает как существует и пребывает даже в относительном адеквате. Чонгук бы с подобной судьбой, как ему кажется, давно уже чокнулся. Он свою-то еле вывозит, а у него на контрасте вообще все проблемы уровня «лайт». Марк приближает сигарету ко рту, прежде чем вместе с сизым дымом выдохнуть размеренно: — Я всего лишь подтолкнул его к осознанию и вручил тебе чуть больше власти для того, чтобы ты мог выполнить условия нашего договора, — произносит так ровно, будто в словах озвученных нет ничего по-настоящему мерзкого. Будто не он сегодня снес первую костяшку домино, рассчитывая выпотрошить душу одного несчастного в будущем. — У тебя осталось не так много времени, Чонгук. Чем сильнее он к тебе привязан, тем проще в итоге будет его заткнуть. Но если ты против такого подхода, у меня все еще есть пистолет. Так тебе понравится больше? Марк забывает упомянуть, чем для Тэхена обернется озвученный им первый сценарий — полным крахом веры в людей. Но для него это и значения никакого не имеет. Чонгук же знает, что в конце тому человеку, из-за которого сердце сейчас бешено бьется, и так будет хреново. Потеря отца, даже если тот жестокое чудовище, скажется на Тэхене самым худшим из возможных образов. Чонгук не хочет его добивать. — Ты забыл учесть кое-что, — он все же поворачивается к Марку, чтобы попытаться заморозить его взглядом; но того совсем не пробирает, его радужки тоже вот-вот пойдут трещинами льда. — Однажды Тэхен обязательно узнает, что я причастен к смерти его отца. И это то, что говорить по-настоящему сложно. Оно лишь немногим проще понимания того, что, даже если бы знал, с чем в итоге столкнется, Чонгук не стал бы ничего переигрывать. Он все равно пошел бы на сделку. Он все равно оказался бы здесь — рядом с поганым человеком, с заходящимся от тоски сердцем и горечью презрения на языке. Последнее, к сожалению, — в отношении самого себя. — Тэхен его ненавидит, — жмет плечами Марк, озвучивая факт с таким скудным налетом эмоций, будто о росте цен на бензин — вроде неприятно, но жизнь на этом все же не кончается. — Ненавидит, — подтверждает Чонгук. — Но Инсон все еще его отец. Марк лишь бровь вверх одну вскидывает, будто действительно не понимает, что человек с улицы, вызывающий негатив, и тот, кто рядом с рождения, — вещи абсолютно разные. Почти каждый выросший ребенок, твердящий о неприятии ублюдков-родителей, все равно после роняет слезы, стоит за стеклом ячейки колумбария увидеть фотографии тех, кто мучил на протяжении детства. Очень редко становится по-настоящему похер — это исключение, не правило. У Тэхена же ситуация осложнена еще и тем, что они с Инсоном вместе прожили утрату тех, кто были матерью и дочерью, женой и сестрой. Младший Ким может всей душой сторониться Кима-старшего, но того, кто отберет у него последнего живого родственника, он возненавидит куда сильнее. Для его психики это станет лучшим вариантом. Скорбь, которая обязательно будет рвать на куски, напитается проекцией чувств к отцу — обидой, непониманием, бессилием. На выходе получится густой комок чернейших эмоций. И все это срикошетит в Чонгука. — Именно я стану тем, против кого он в итоге пойдет, потому что я значим и я предатель, — полушепотом выдает Чонгук в ночь вместе с дымом. — Если твоя задумка сработает, у него может сорвать крышу. И тогда ты, дорогой мой Марк… — он едко усмехается, повторяя чужое обращение издевательски, — сам создашь условия, чтобы Тэхен стал тем, кто в будущем сможет потянуть дело отца на себе. — Тогда он сам себя подставит, — вновь разгоняет по фактам Марк, напрочь отрицая эмоциональный подтекст. — Надеюсь, он умнее. Чонгук не берется утверждать, что Тэхен может так глупо себя повести из-за подобного рода предательств, но и обратное, к сожалению, сказать не возьмется тоже. Оба выбора он считает для человека, кого успел довольно неплохо узнать, вероятными, оттого и не хочет допустить ситуации, в которой этот выбор придется сделать. Со стороны клуба раздается хлопок двери — тихий, едва ли доносящийся сквозь грохнувший в этот самый момент аккорд грозы. Чонгук инстинктивно поворачивается, приближая сигарету ко рту, но так фильтра губами и не касается, легко узнавая вышедшего человека. Он чуть вбок смещается, избегая того, чтобы Тэхен его тоже заметил — пусть между ними стена ливня, все же риск есть. Но тому нет дела до окружения. Спрятав ладони в карманы куртки, он просто уходит в ночь, смотря лишь себе под ноги. Чонгук не может взор отвести, пока понурый силуэт не растворяется в серости дождливой ночи. А после, когда к нежеланному собеседнику вновь поворачивается, дальнейшие решения приняты. Марк многим рискнул, выбрав поиграть на людских чувствах, но он напрасно забыл, что сюрпризы могут храниться не только в его рукавах. А еще он почему-то упорно проигнорировал то, сколько низостей совершил Чонгук за последние месяцы, раз уж поставил на то, что сейчас его верной шавкой послушаются. Зря. Чонгук все еще не уверен в том, что держал в руках в квартире Тэхена, прощупывая картонный конверт, но у него не так много вариантов вернуть себе преимущество, поэтому он не боится рискнуть тоже, ведь знает точно — если выгорит, то его козыри окажутся номиналом на порядок выше, чем сегодня швырнул на «стол» Марк. Чонгук наполняет легкие едким дымом, тушит окурок, вдавливая уголек в стену, и, мысленно посчитав до трех, начинает очередную партию. Если повезет, последнюю, которая приведет его пусть и к горькой, но все же победе. — Я знаю, как Инсон выводит деньги из страны, — он придает тону еще больше холода. Чонгук удовлетворенно следит за тем, как кончики бровей Марка к переносице сползают из-за резко сменившейся темы. И интересуется будто бы беззаботно, пусть его собеседник предельно ясно понимает, что любопытство никакое не простое: — Огромные там бабки, да? Марк долго на него смотрит, похоже взвешивая варианты ответов и стараясь выбрать правильный. Он разминает скудные остатки сигареты, едва не роняя тлеющий уголек меж их ногами на влажную брусчатку, из-за чего ему приходится несколько раз глубоко затянуться, чтобы заставить тлеть табак близко к фильтру: — Даже не представляешь, — выдыхает он обтекаемое. Сизый разреженный дым касается лица Чонгука контрастным улице теплом, на что тот демонстративно ладонью перед носом машет, зарабатывая едкую ухмылку безмолвным ответом. — Я знаю, где ключ, — он быстро стирает ехидное веселье с чужой мордашки, сбрасывая информацию, что по силе соразмерна разве что ядерной бомбе. И то, как широко глаза Марка распахиваются — всего на секунду, но эмоция удивления очень ярка, — подтверждает, что Чонгук ни разу не ошибся. — Значит, отец уже вручил сыночку наследство, — задумчиво бормочет Марк и все же бросает окурок под ноги, переставая делать «искусственное дыхание» отсыревающему табаку. Он руки о джинсы отряхивает и, скрестив их на груди, дает больше деталей: — Один ключ ничего не решит. И вот с этой фразой окончательно распахивается завеса тайны. Вот почему Чонгуку дали еще шанс, когда вскрылась его связь с Тэхеном — Марк не просто сына Инсона пожалел, он понял, что младшего Кима необходимо оставить в живых. А еще — переманить на свою сторону. Чонгук разгадал схемы верно — Инсон прячет деньги в зарубежных компаниях на привязанных к организациям счетах, к которым получить доступ можно исключительно при использовании физического ключа-флэшки, пылящегося сейчас в пустынном пентхаусе. И это значит, что на руках такие карты, с чьей помощью можно вертеть не только Марком, но и всеми его начальниками. Так уж выходит, что, стоит Инсону отчалить с-не-миром на тот свет, Тэхен станет владельцем всех его капиталов, в том числе и тех, где хранится выручка от преступных делишек. Чисто технически повесить на младшего Кима проступки Кима-старшего при этом не выйдет, ведь оборот явно идет не в тех документах, что на виду, а хранилища как бы числятся на компаниях, но их владелец строго анонимен и те банки, где они расположены, ни под каким предлогом имена не выдадут. Похоже, Инсон начал что-то подозревать и так сильно боится быть загнанным в угол, что заранее отдал Тэхену единственное, что позволяет теми «бесчисленными нулями» пользоваться, — то самое, что лежит в невзрачном маленьком конверте. И это великолепно, с точки зрения Чонгука. Ситуация дарит ему почти карт-бланш, учитывая, что он знает наверняка — тот, кто стоит выше Марка, первостепенно хочет завладеть именно деньгами, но по факту при такой сложной схеме доступа без Тэхена законно они сделать это не смогут никак. Вообще. Ни единого варианта. А для тех, кто работает на правительство, несмотря на то, что в их карманах лежат документы а-ля «делаю что хочу, и ничего мне за это не будет», в столь крупных операциях, как присвоение миллиардов, очень важно оставаться в границах правового поля. При выбранной схеме Инсона они не могут конфисковать преступные деньги из-за политики банков, ставящих во главу угла конфиденциальность, — им просто некуда выписывать ордер. При этом выкрасть ключ у Тэхена они не в силах тоже, потому что пусть так они и смогут все забрать без разрешений, просто физически открыв счета, это идет вразрез уголовным и гражданским кодексам абсолютно любой страны. Интерпол и иже с ними не станут рубить под собой сук. Так и выходит, что им нужен не только ключ, но и Тэхен — его согласие, если точнее. Чтобы Марк выполнил свою задачу, он должен уговорить официального наследника. Необходимо, чтобы именно Тэхен им эти деньги отдал — пожертвовал во благо общества преступные средства, обелив всю грязь на банкнотах перед законом. И должен он это сделать добровольно. — Знаю, что одного ключика вам будет мало, — тянет Чонгук сладко и улыбается широко и совершенно невинно — будто не он вовсе сейчас шантажирует высшие органы нескольких государств в лице Марка. — У меня есть рабочая идея того, как уговорить наследника пойти вам навстречу. Он прикусывает губу у пирсинга, щурится, будто бы в положительной эмоции. Но следующие слова совершенно не соответствуют внешнему добродушию, пусть и все еще звучат с легким налетом веселья: — Клянусь, Марк, попытаешься вылезти на той хуйне, которую сегодня выкинул, еще хоть раз, и я не стану тебе помогать. — Не забывай, что… — Я не забываю, — перебивает Чонгук, резко переходя на грубый тон, чего Марк не ожидает и замолкает, лишь ошарашенно рот приоткрыв. — Я прекрасно помню, что ты держишь меня за яйца, — цедит он сквозь зубы, приближаясь к лицу мужчины, чтобы надавить не только тоном. — Но еще я помню, что на моем контракте стоит не твоя подпись, а пафосная закорючка твоего начальника с не менее пафосным званием. А еще у меня в телефоне есть любопытный номерок, — он едко усмехается. — Напомнить, как зовут того, кто сказал, цитирую: «Можешь беспокоить в любое время»? Он точно выбрал правильную стратегию, потому что его наглющий собеседник быстро тратит всю спесь, стоит упомянуть людей повыше. На любого монстра всегда найдется зверь покрупнее. Чонгук добивает вкрадчивым: — Ты уверен, что у меня не хватит красноречия убедить твоего славного босса в том, что ты вставляешь мне палки в колеса ради собственной выгоды? — он переходит на шипение, почти заглушаемое стуком капель об асфальт. — Или в том, что тебя за бабки Инсона не продадут свои же? Чонгук может не обладать огромными деньгами, но он прекрасно знает, как работает тот мир, где за мишурой больших сумм совсем не видно человеческого. Реальность, в которой за шелестящую купюру продадут родную мать, удобна тем, что, даже не проникаясь человеком, ты можешь им управлять. Пусть Марк тоже из самых обычных, не обремененных крупным достатком людей — он может дорого одеваться, ездить на красивых тачках время от времени, но по факту он остается воякой, оцененным высоко исключительно за навыки, — все же те, кто над ним, люди совсем другого сорта. И что самое важное — Марк это прекрасно понимает. И стоит вскользь напомнить, что его жизнь не сравнима с чужими капиталами, сомнение растекается по голубой радужке вязкой патокой. А Чонгук кончиками пальцев ощущает фантомную твердость вернувшегося руля. Теперь он способен выбрать любой из поворотов. — Сколько там? Сотни миллионов баксов? — укрепляя позиции, предполагает Чонгук в валюте того государства, чей представитель сейчас с вызовом смотрит ему в глаза. — Или сотни миллиардов? — называет он более вероятную цифру, раз уж той хватает, чтобы выкупить жизнь Тэхена. Он выдерживает недолгую, но очень эффектную паузу и спрашивает отрывисто, не скрывая злобы: — Мы друг друга поняли? Марк выглядит так, будто вот-вот кулаки расчехлит, чтобы повыбивать оппоненту зубы, однако позволяет себе только прищелкнуть языком. — Переводись потом к нам, — переформулирует он то, что однажды уже предлагал. — Ты идеально приживешься и взлетишь по карьерной лестнице с такими навыками максимум за год. — Мы. Друг друга. Поняли? — с расстановкой повторяет Чонгук, и бровью не ведя. Марк усмехается без доли веселья и признает, что его обставили: — Более чем. Чонгук удовлетворенно кивает и, спрятав ладони в карманы куртки, выходит под дождь, бросая напоследок: — Бывай. Он не прячется от ливня, а отойдя на десяток шагов, и вовсе лицо к небу задирает, позволяя влаге заливать глаза. Когда к нему вновь подходит Юки, Чонгук хмыкает горько, забирая телефон, и даже на кивок прощальный ей не отвечает — бездумно тащит тело вперед в направлении той части города, где его дом расположен. Совсем не такого окончания дня он ожидал. Но, наверное, все к лучшему. Чонгук слишком глубоко позволил себе упасть. Пусть он постарался в последние дни от Тэхена отстраниться, все равно сделал это халатно, совершенно без желания. И без старания — бесспорно. Он облизывает нижнюю губу, глотает несколько капель дождя и морщит нос от растекающихся на языке отголосков асфальта, металла и чего-то насквозь химического. Он очень сильно заигрался, упорно игнорируя всю серьезность сложившихся обстоятельств. То, что произошло сегодня, стоило сделать давно. Ну и на хуй тогда иди. А то, что в груди свербит, — так пусть, это ведь все еще мелочи. Пройдет. Авось не впервой. Вышагивая вдоль дороги по асфальту и не обращая внимания на то, что редкие проезжающие мимо машины разбрызгивают влагу, утяжеляя и без того мокрые насквозь джинсы, Чонгук изучает грузные тучи, часто моргая, чтобы капли быстрее срывались с ресниц. К утру ливень кончится, небо очистится и, возможно, рассвет порадует разноцветными оттенками радуги торопящихся на работу прохожих. Чонгук кутается в куртку, рассекая массивными ботинками глубокие лужи, и едко смеется на наивность вопроса, что непрошеным в мыслях возникает, лишь сильнее все внутри бередя: Интересно, а в его жизни когда-нибудь мелькнет хотя бы намек на радугу?

* * *

Тэхен швыряет телефон на тумбу у входной двери, но промахивается — тот, задев угол, рикошетит на пол с грохотом. В темноте комнаты раздаются усталый цык, шорох, с которым мокрая куртка валится на пуфик рядом с зеркалом, легкое шебаршение, когда на пятки ботинок наступают, чтобы скинуть их, не расшнуровывая. Тэхен ежится от того, как квартира встречает его, облизывая стылым дыханием кожу под местами влажной рубашкой и насквозь — брюк. Шаркая, он подходит к первому радиатору и без задней мысли кладет на него ладонь, но тут же отдергивает с шипением и хватается за мочку уха. Он смотрит на пышущий жаром черный силуэт как на настоящего врага и едва сдерживается, чтобы беспонтовую батарею не пнуть, ведь, сколько бы нулей в его счетах за отопление ни было, согреться ему все равно не удается. Сейчас — тем более. Он хмыкает. Головой мотает, капли с кончиков волос стряхивая, и лицо к потолку запрокидывает. Трет переносицу, в которой отчаянно зудит, и задается интересной мыслью: может, теплую ауру Чонгука он себе элементарно придумал? А тот оказался вовсе не огнем, как казалось с первого дня знакомства, а тем самым айсбергом посреди океана, о который разбиваются и самые классные романтические истории. С губ опять срывается хмык — на этот раз гораздо громче. В очередной раз один старший инспектор заставляет думать сраными метафорами. Тэхен направляется в сторону спальни, расстегивая пуговицы рубашки. Распахнув дверь, он бросает клочок атласной ткани на пол и прямо в мокрых брюках валится спиной на разобранную кровать, забивая на сохранность постельного белья. Он руки широко раскидывает и пялится на натяжной потолок, по тому аляпистыми бликами ползет отражение билборда с крыши соседней высотки, напоминая, почему необходимо плотно зашторивать занавески — рябящие разводы зудят на склере, даже если веки плотно опущены. Он вздыхает тяжело, изучает то, как изумрудные пятна постепенно темнеют, чтобы плавным градиентом перетечь к фиолетовому через синий, и трет глаза, которые отчего-то безбожно жжет. Будто песка мелкого по ресницам насыпало. Он жмурится. Зубы стискивает. На бок переворачивается, вслепую подушку нащупывает и, подмяв ее под себя, лицом в мягкую ткань зарывается, пытаясь от мыслей сбежать. Но те, как самые лучшие гончие, по пятам следуют, и не думая отставать — вот-вот как дичь в самый угол загонят, чтобы после кусками мяса и пятнами крови по снегу оставить. Даже сейчас, когда его уже вслух послали, Тэхен все еще находит Чонгуку оправдания. Тот не сказал чего-то особо удивительного — они действительно ни в чем друг другу не клялись. Между ними ничего особого-то и не было никогда, перепихнулись несколько раз и почти столько же — откровенно поговорили в ночи. Мало сверхобязывающего. Вот только принять банальный факт, что просто не судьба, все равно не получается. Как и стереть впечатление от тех мгновений, когда ляпнул радикальное решение и на секунду успел заметить в угольных зрачках тень застарелой боли. Кажется, фальшиво беспечным «ну и на хуй тогда иди» он попал точно в десятку, задев, и пусть фраза вроде как оправдана, все же… Не выходит ее за себя не корить. Тэхен не понимает, что делать. Он не умеет с подобным справляться. Ему снова холодно, и эта душевная погода уже не просто серая — ему кажется, что плоть изнутри покрывается инеем, кристаллизуется и вот-вот пойдет трещинами, чтобы после вдребезги рассыпаться. Он колени к груди прижимает, пальцами стискивает наволочку до визга натянутых нитей. Ему хочется уши отчаянно зажать, но увы — это не поможет мысли заглушить. Он совершенно не представляет, как назавтра посмотрит Чонгуку в глаза, а это придется делать, ведь они все еще вместе работают — настолько тесно, что буквально обязаны проводить каждый день бок о бок. Тэхен однажды обещал, что всякие глупости не помешают его профессионализму, но на опыте выяснилось, что за слова он нихрена не отвечает. Потому что сейчас его профессионализм по ощущениям забился в угол и капитулировал, оставляя править бал обиде и раскаянию. Хотя… наверное, дело все же в том, что с течением времени и ростом счета совместных с Чонгуком ночей глупости вовсе перестали быть глупостями, а приобрели характер настолько внушительный, что тут уместны метафоры про Эверест или типа того. Надо же, до сегодняшнего дня Тэхен пусть и догадывался, но все же в полной мере не понимал, как глубоко его привязанность пустила корни. Сейчас ему кажется, что эта тяга впаяна в его генетический код. Тэхен не представляет, как удержится от того, чтобы не рассыпаться завтра в извинениях за радикальное решение. Разумом он понимает, что поступил верно, ведь ожидания у них с Чонгуком от «совместного досуга» совершенно разные, оттого и невыполнимые у обоих, так что смысла все продолжать тупо нет. Если пытаться все сохранить в одностороннем порядке, такими темпами Тэхен очень быстро себя в этой связи потеряет, а Чонгук, вероятно, все равно свалит, сказав на прощание что-то вроде: «сорян, я все еще ничего тебе не обещал». Но пусть мозг пашет исправно и подкидывает здравые мысли, эмоционально Тэхен ненавидит последнюю сказанную Чонгуку реплику уже прямо сейчас, а прошло чуть больше часа. Еще с десяток — и на стену с воем лезть захочется. Приходит идея написать заявление о переводе домой и сбежать подальше от того, что Тэхен просто не может контролировать, но в груди струны горечи визжат тоскливой скрипкой, и сама формулировка «домой» вызывает лютое отторжение. Он быстро находит оправдание в важности расследования из-за Сохи и не позволяет себе задуматься о том, что это не основная причина. Он не способен сей факт сейчас полноценно принять. Тэхен почти не спит. Он все крутит и крутит зацикленной пластинкой в воспоминаниях каждый мало-мальски важный разговор; участие к мелочам, которое не могло быть проявлено Чонгуком просто так. Он обдумывает вновь и вновь, вспоминает до деталей те глубокие секунды, что никогда не должно происходить между чужаками. Лишь к утру он забывается. Провалявшись в полудреме всего пару часов, Тэхен в очередной раз пропускает пробежку, проводит ее в душе и перед зеркалом, чтобы хоть как-то в порядок себя привести. В отражении он видит флер тех самых подростков из дешевых сериальчиков, которые вечно драматизируют, и он так живо вспоминает реплику Миджу о своей неадекватной реакции, что слышит ее, будто женщина стоит за его спиной. Как он и думал — лезть на стену с воем действительно хочется. Причем не фигурально, а совершенно буквально — срывая ногти под корень. Тэхен горько усмехается, нащупывая тональник на раковине, чтобы хоть немного следы стремной ночи «скрасить». Вот главный минус того, что он никогда по-настоящему не влюблялся — он понятия не имеет. Когда впервые больно из-за другого человека лет в четырнадцать, истерика оказывается уместна возрасту, а с каждой новой «травмой» в виде расставания ты вырабатываешь какие-то убеждения, защиты. Смиряешься, что люди приходят и уходят. Понимаешь постепенно, что главная константа жизни — ты сам. Учишься утрату проживать. Когда ты упускаешь столь важный этап взросления, ты банальные истины не усваиваешь. Тэхен в четырнадцать, конечно, тоже пережил «утрату» близкого, однако там привязанность была совершенно иного рода, оттого и ощущения значительно разнятся. И так выходит, что он умеет потрясающе стрелять, хорошо распутывает цепочки мотивов преступников, может выдержать физическую боль, ни капли ее не выдав, но все эти навыки абсолютно сейчас бесполезны. Решить, что делать со своим сердцем, для него соразмерно квесту, где хорошей развязки задумкой не предусмотрено — как ни старайся, толка нет. Он хочет довериться разуму, который в силу богатого жизненного опыта прекрасно правду о статике и динамике людских отношений понимает и твердит, что на Чонгуке жизнь не кончается, но эмоционально… …эмоционально ему кажется, что все. Оказавшись на работе, Тэхен выдыхает с облегчением, когда Чонгука там еще нет — он все еще не определился, как теперь вести какие-то профессиональные диалоги. Становится еще легче, когда Намджун сообщает вскользь, что Чонгук на больничном. За ребрами слабо скребет беспокойство о чужом здоровье, но у Тэхена появляется время на то, чтобы в себе получше разобраться, так что первая смена без напарника во всех смыслах проходит относительно неплохо. Как и выходные. А в понедельник становится тревожно. Тэхен мается половину рабочего дня, постоянно косясь на пустой стол Чонгука, ассоциирующийся с тем самым «слоном в комнате», которого он пытается игнорировать. Все же договорившись с собой, наступив гордости и сомнению на горло, он набирает номер, чтобы справиться о чужом состоянии, но получает сухое и хриплое: — Просто простыл. Постарайся вкинуть им всем имя, пока я не в форме. Следи за Паком, камеру я контролирую, — которое заканчивается короткими гудками, ведь Чонгук, ответа не дождавшись, сбрасывает. А Тэхен еще больше падает в переживания, что постепенно начинают дрожать на кончиках пальцев паникой. Он нутром чует, что что-то не так. Это ощущение похоже на прогулку по лесу, кишащему живностью, где в какой-то момент становится так тихо, что слышишь даже собственное сердцебиение. Ты моментально понимаешь, что за стволами прячется жуткая угроза. Ты не знаешь ее характер, не видишь облик и даже направление не в силах определить. Ты лишь точно уверен, что она рядом — вот-вот нападет. Тэхена ломает — корежит со скрежетом, порой ему кажется, что ему реально выворачивает кости. Он то и дело порывается сорваться к Чонгуку просто для того, чтобы убедиться в том, что все нормально, и лишь чудом каким-то себя тормозит. Он постоянно ловит себя на зависшем над зеленой кнопкой звонка пальце и цыкает недовольно, с психами откидывая телефон. Он не может работать. Плохо спит. Забывает о еде. Он все больше накручивает себя тем, что все не в порядке. Тэхен убеждается в правоте своего чутья под конец рабочей недели. Ранним утром очередной невзрачной пятницы, приехав к бюро, на парковке он проходит мимо Сокджина. Тот смотрит в сторону, никого рядом не замечает. Он сразу же кажется крайне напряженным не только из-за заострившейся линии плеч — беспокойно с ноги на ногу переминается и снова дымит, что совсем уж редкость. Тэхен шаг замедляет и, стоит ему с высокой фигурой поравняться, улавливает обрывок чужого разговора по телефону, в котором судмедэксперт нервно произносит: «Я не паникую, это ты забываешь швы обрабатывать, мелкий поганец. Тебе инфекции для полного счастья не хватает?!». Однако дальше подслушать не удается, потому что к нему лицом оборачиваются. Обнаружив невольного «шпиона», Сокджин резко рот захлопывает; он хмурится, его лоб расчерчивают глубокие морщины. Он заминается на пару долгих секунд, но, все же опомнившись и улыбнувшись натянуто, резко отворачивается. Он щелчком стряхивает тлеющий уголек с сигареты и, проходя мимо урны, выбрасывает окурок, совсем не замечая, что тот ударился о край и упал на асфальт. Диалог возобновляется, но Сокджин уже далеко и говорит настолько тихо, что слова доносятся лишь неразборчивым бормотанием. Тэхен тормозит. Провожает острым взглядом чужую спину, облаченную в холеное пальто поверх выглаженной рубашки традиционно нежного оттенка — в этот раз мятного. Он следит до того момента, как Сокджин скрывается в здании через раскрывшиеся по датчику движения стеклянные двери. Он сомневается еще пару мгновений. Пальцы заламывает отчаянно, никак не в силах унять тремор. И разворачивается к машине, забыв предупредить начальство о том, что задержится, потому что в списке его приоритетов сей важный нюанс бухается на глубину плюс-минус Марианской впадины. Именно так Тэхен и срывается. И фигурально, забив на гордость окончательно. И реально — с визгом резины об асфальт.