Пароксизм ненависти

После похорон Мару в отделе искрит напряжением, которое вроде как не озвучено претензиями вслух, однако ощущается живо и душно — как густой воздух перед самым началом грозы. Это отражается в репликах, ставших короче и часто сказанными сквозь зубы. В полном отсутствии смеха и каких-либо скабрезных комментариев, что раньше были неотъемлемой частью каждого дня. В исчезновении совместных обедов и пустых разговоров после того, как часы отмерят конец рабочих будней. Больше всего Тэхен замечает накал в подозрительных взглядах, бросаемых друг на друга украдкой, и чаще всего — в его сторону. Он ловит их постоянно, причем не только от Намджуна и Джихена, которые — ему известно точно — считают его главной кандидатурой на «сотрудничество» с Двойкой. Юнги тоже периодически косится на него с глубокими думами в суженых зрачках. И даже Чимин, но тот, впрочем, единственный прямо-таки сочится сочувствием, как если бы мыслями пытался предупредить о скорейшем закланье. Их следственная группа все так же работает одновременно над несколькими уголовными делами, но теперь метафорические стволы правосудия все реже направлены на преступников — прицелы смещены ближе к силуэтам коллег. А в воображении стрелка борется в гонке за секунды ожидания момента, когда этот густой клубок эмоций бомбанет. Лишь бы стены кабинета в пыль не раскрошило. Однако Тэхеном ситуация воспринимается не такой уж ужасной, на самом-то деле. На работу стало приходить менее приятно, конечно, но ему все еще побоку то, как его оценивают окружающие, потому что доказательств на него в силу их элементарного отсутствия никто не нароет. А вот тот, чье мнение истинно важно, и мысли о подобных подозрениях не допускает, что пусть и имеет осязаемые причины, все равно сладко щемит в груди. Более того, Чонгук совсем не боится показывать, что не принял слова начальника всерьез, хоть и пообещал Намджуну вроде как за «подозреваемым» следить: ведет себя крайне расслабленно, не утаивает приоритеты. Еще и выделяет Тэхена из толпы остальных — ненавязчиво, но все же открыто. Как в эту самую секунду, когда, вернувшись в кабинет после короткой отлучки, ставит перед напарником большой стакан кофе, от которого сильно разит ароматами шоколада и дикого апельсина — те, что в последнее время возглавили иерархию его фетишей. И наверное, такая фиксация что-то из ненормального, но кому какое дело вообще, когда от радости так мажет. — Спасибо, — говорит Тэхен уже привычно, потому что они с Чонгуком таскают друг другу бодрящие напитки ежедневно в одно и то же время, последовательно меняясь ролями, и это та традиция, которая ему нравится чрезвычайно. Чонгук просто кивает со слабой улыбкой и идет к своему столу, чтобы усесться и, сделав большой глоток паршивой дряни, которую Хосок или его подчиненная все еще ему наливают, уткнуться в компьютер. Юнги провожает его спину пристальным взглядом, что Тэхен замечает, однако вида не подает — успевает вернуться к одной из статей на собственном мониторе до того, как подозрительным прищуром окинут и его. Есть дела поважнее, чем париться настроениями в группе. Сегодня должен прийти прокурор по делам СМИ, так что они с Чонгуком все последние дни тратят на то, чтобы свести большой пласт информации в четкую структуру для дальнейшей подготовки к судебному заседанию — до того, по самым смелым подсчетам, осталось не больше недели. Но погреть руки о горячий стакан Тэхен не забывает. Как и сердце — после, когда делает щедрый глоток приторного кофе, отдающего потрясающими привкусами. Пак Сынхун переступает порог кабинета ровно в назначенный час — секунда в секунду, по нему и интернет может сверяться. Однако вот то, что с ним под руку заявится Джису и одарит всех сияющей улыбкой, Тэхен не подозревал, оттого и немало удивляется. Краткий приветственный разговор не сопровождается важной информацией, разве что так он узнает, что два прокурора вроде как многолетняя и женатая парочка. А дальше Чонгук вместе с Сынхуном и Намджуном удаляются в кабинет начальника для обсуждения деталей предстоящего суда. Джису же, перебросившись с Юнги несколькими саркастичными репликами, подходит непосредственно к Тэхену и, присев на стол Чонгука, вынуждает его оторваться от изучения документов на мониторе. Он бровь вопросительно вскидывает, не утруждаясь повторением приветствия, которое уже высказал десять минут назад молчаливым кивком. — Господин Ким, — Джису расплывается в доброжелательной улыбке. — Я хотела поблагодарить за помощь. — Я ничего не сделал, — отвечает Тэхен чистую правду, ведь он даже не подозревал о том, что связка Чонгук/Паук задумала против его старого друга-неприятеля. — Вы предоставили возможность, — настаивает Джису. Она легким мановением ладони откидывает за спину переливающиеся шелком волосы, перехватывает маленький кулон, болтающийся в вырезе белой блузы, и, чуть приподняв, перекатывает безделушку по тонкой цепочке. Следующие слова звучат очень мило под тихий звук звенящего скольжения, пусть контекст эмоции и не соответствует: — Боюсь, если бы не ваша помощь, Ли так и разгуливал бы на свободе. Так что… — она выдерживает паузу, которую тратит на еще одну широкую улыбку, обнажающую белейшие зубы, — спасибо. Тэхен допивает последним глотком изрядно поостывший кофе, выбрасывает стакан в урну, что ему делать всегда тяжело, но даже в своей неадекватной привязанности он понимает, что складировать подобные знаки внимания — совсем уж дикость. Он вперед подается, руки на столе складывая и чуть морщась, когда закатанные до локтей рукава синей рубашки в кожу под локтями до слабого дискомфорта врезаются. — Пожалуйста, — снисходит он все же до светского ответа, чтобы к себе расположить и добиться конкретики на следующий вопрос: — Что ждет Минхека? Ему не то чтобы есть особое дело до судьбы бывшего одноклассника, это скорее праздный интерес вкупе со злорадством — ему все еще в тягость думать о ссадинах на лице Чонгука, которые пусть сошли с кожи, но не стерлись из памяти. Тэхен предпочел бы «высказать» расстройство Минхеку лично на доступном обоим языке — языке силы, — однако путь за решетку без права выхода в ближайшие лет десять тоже наказание весьма соразмерное. Разве что удовлетворения оно принесет меньше. Почти нулевое. — У наркоконтроля уже были доказательства употребления, его поймали за руку с огромной дозой в крови, так что пойдет по максимальному сроку по шестидесятой, — уведомляет Джису о немалом числе месяцев, что в груди Тэхена мрачным теплом отзывается. — Пока пытаются вывернуть улики еще и на распространение, тогда дадут минимум в два раза больше, но тут сложнее, — она руками разводит. — Джаин надеется вывести пару наркоторговцев мелких на сделку, чтобы те против него свидетельствовали, но, даже если не выгорит, Ли все равно сядет. Десять лет тоже неплохо. — Что его отец? — интересуется Тэхен между делом. Слушать о чужой драме по-прежнему малоинтересно, но все же приятно, пусть и тоже всего лишь малость. — Предоставил адвоката, но по уровню он так себе и пока поймать на взятке не удалось, — качает головой Джису, цепочку опуская, и та цепляется за ворот, чуть его приминая и обнажая ключицу вплоть до изгиба. — Не думаю, что он пытается сына отмазать. Вести неприятные уже в прессу ушли, а он не шевелится. Но даже если подход изменится… — ее алые губы кривятся в коварной ухмылке. — Паук не я, с ней подобное редко прокатывает, она все же специализируется на вашей прослойке общества. Не зря эту женщину многие боятся. — Поздравляю, — говорит Тэхен чуть грубее, ведь приписывание ему принадлежности к высшей касте задевает. Но Джису, кажется, совершенно смены тона не замечает. — Еще раз спасибо, — изрекает она с улыбкой и оборачивается, когда раздается хлопок двери. Из кабинета Намджуна выходят Сынхун и Чонгук и, тепло попрощавшись, обмениваются рукопожатиями. Тэхен следит за этим небрежным касанием волком и в очередной раз мысленно себя линчует за то, что наблюдать обычный этикет и воспринимать его чрезмерным — тоже дикость. Если быть честным хотя бы с собой, подобные порывы разума зацепиться за все подряд и вылиться в агрессию начинают его малость пугать. — Спасибо, что скрасили мое ожидание, — вновь посмотрев на Тэхена, Джису голову к плечу склоняет и щурится, одаривая искренностью эмоции. — Рада была видеть. — Взаимно, — лукавит Тэхен, но все же улыбается, пусть и слегка вымученно. Контраст того, какими оказались их первая встреча и нынешняя, забавляет, но не настолько, чтобы лицевые мышцы почем зря напрягать. Без общества Джису Тэхен слишком глубоко падает в рефлексию и не сразу замечает, что Чонгук оказывается за его спиной, одну руку на стул положив, а вторую на стол — рядом, ладонь к ладони. Он наклоняется и просит тихо, дыханием пряди волос у уха ероша: — Открой мне самую первую статью на предпоследнем абзаце. А Тэхен глаза на пару секунд прикрывает, замечая, как все недовольство в нем сменяется уютным теплом, подобно резко стихнувшему ливню, после которого солнечные лучи сквозь тучи прорываются. И вот это точно хрень нездоровая — то, как он в последнее время зависит от чужих настроений и самых незначительных поступков. Он видит бо́льшее в банальном и все сильнее на это подсаживается. И что делать, совершенно не знает. Ему хочется какой-то определенности, наверное, однако говорить о ней он боится. Потому что от Чонгука совсем не веет подобным вайбом. Они могут вести честные диалоги о страшном. Смеяться до боли над идиотскими шутками. Дышать одним морским воздухом, когда все слишком паршиво. По-животному трахаться в ночи. Но Чонгук с первых дней знакомства твердил, что ему до чувств дела никакого нет, и продолжает приверженность поганому убеждению демонстрировать. Тэхен даже понимает, ведь после всего, что он узнал об отношениях двух Чонов, и сам бы лишний раз задумался о том, а стоит ли возможная дикая боль попытки. Однако понять и принять — далеко не синонимы. Особенно тогда, когда сам уже в этих чувствах утонул и вот-вот от нежности невыплеснутой тупо захлебнешься. — Что говорит прокурор? Тэхен старается выглядеть невозмутимо, пролистывая статью до озвученных абзацев и силком отшвыривая сомнения, жить ему спокойно откровенно мешающие. Честное слово, как бездомная псина, которой судьба подогнала сердобольного человека, и остаться одному теперь снова — смерти подобно. Чонгук вздыхает тяжело, быстро взором пробегается по выделенным курсором строкам и, кивнув сам себе, отворачивается. Он присаживается на стол рядом с Тэхеном, смотрит на него сверху вниз и руки на груди скрещивает. — Первое заседание через неделю, — говорит он сухо. — Сынхун подготовил документы, вышел на учредителей, бодаться будем не просто с главредом, а со всем журналом. Но придется светить лицом, я должен присутствовать в зале суда, — он заминается и хмурится. — Есть возможность пойти на мировую и не придавать ситуацию сильной огласке. Тэхен ошарашенно моргает несколько раз, открывая и закрывая рот, но слов сходу подобрать не может. Предполагалось добиться совершенно иного, ведь без огласки репутация Чонгука так и останется запятнанной, выхлоп будет только в плане дальнейших публикаций, но те, что населением уже прочитаны, продолжат существовать под грифом «все возможно». И пусть в масштабах мира это фигня полная — люди быстро забывают сплетни, переключаясь на новые, — но в плане права Чонгука на ошибку последствия катастрофические. Стоит серьезно облажаться хоть раз, и эти грехи обязательно припомнят. — Изначально планировался не такой расклад, — выдавливает Тэхен из себя кое-как. Чонгук усмехается с четким налетом горечи и, лицо к потолку обратив, веки прикрывает. — Это я предложил все замять, — ошарашивает он еще больше, высказываясь отрывистым шепотом. — Зачем? Чонгук взгляд опускает и смотрит так, что ответ становится ясен не произнесенным вслух. Все дело в Мару. Смерть Цербера — не просто трагичная потеря начальника и друга, она еще и мощный сдерживающий фактор, ведь напомнила, что любой просчет может закончиться чьей-то смертью. Если дать информации тот масштаб огласки, который сможет репутацию Чонгука обелить, а виновника проблем публично наказать, то Киен вновь может обратить внимание на коллектив желтого издания, любящего пополоскать кости полицейским. Пока ситуация поутихла, а один из виновников уже мертв, есть вероятность, что так и останется, а извращенная месть закончится на могиле Бенчхоля. Если всколыхнуть волну вновь, шанс на новые трупы резко вырастет. — Ты не хочешь, чтобы дело заминали, — констатирует Тэхен, не повышая голоса. — Так будет лучше для всех, — парирует Чонгук так же тихо и, грузно поднявшись со стола, к выходу направляется, оставив в воздухе висеть замолчанное: «Кроме меня». И это действительно страшно — смотреть на осунувшиеся плечи человека, который казался безумно сильным, но все же начал крошиться, потому что одному сбрендившему ублюдку таки удалось его напугать. Быть может, «уйти в тень» для Чонгука действительно легче, чем вынести снова удар по менталке, если очередное убийство все же случится, однако подобный поступок совершенно не воспринимается «не дать себя в обиду». Он слишком уж напоминает капитуляцию.

* * *

Неделя на контрасте пролетает очень спокойно и даже как-то непривычно хорошо. Криминалисты умудряются идентифицировать еще четыре ДНК, и пусть надежды определить личность убийцы Мару это не возвращает, все же расследование перестает восприниматься замершим в мертвой точке. Назначение Намджуна на пост главы группы проходит безболезненно и ненапряжно — пара печатей в документах и формальное собрание. Заседание Чонгука против желтого журнальчика тоже завершается быстро и довольно неплохо — заключается мировое соглашение с нехилой компенсацией как в бюджет бюро, так и в карман «опороченного» детектива и обязательством никогда больше не затрагивать имя старшего инспектора в прессе без четкой доказательной базы. Впечатление портит разве что ухудшающееся с каждым днем настроение Чонгука. Это незаметно сходу — знай его Тэхен чуть меньше, ничего бы не понял. Однако ему повезло лицезреть этого мужчину не только в публичном амплуа, но и за закрытыми дверьми спальни, так что он видит детали: в глухом молчании, когда уместна шутка в его стиле, в непривычно тихом поведении или в крышесносном отсосе в туалете здания суда, куда Тэхена затащили после заседания без лишних вопросов. И нет, он совсем не был бы против, но это он — ему дела нет ни до обстановки, ни до мнения окружающих. Для Чонгука второе тоже побоку, но первое — принципиально. Вечно оптимистично настроенный старший инспектор совершенно не в порядке, и сей печальный факт тревожит гораздо больше застоя по делу и собственных чувств. Взгляды Тэхена в сторону Чонгука становятся все дольше, однако он все меньше мужчину узнает — изменения отражаются буквально в чертах, застывающих каменной маской, смотрящейся несуразно на обычно богатой мимике. Тем приятнее в эту секунду — впервые за несколько дней слышать уже привычные ядовитые шутки и наслаждаться откровенным смехом, улетающим сквозь приоткрытые окна эхом в ночь. Пусть обстановка ожидания совсем уж не располагает к веселью. — Все еще не понимаю прикола оценивать тачку по возможности в ней перепихнуться, — бубнит Тэхен, наматывая на палочки крайне поздний ужин в картонной коробке. — Всякие ситуации бывают, — жмет плечами Чонгук и, руку подняв, хлопает по потолку черной Audi Тэхена, куда они пересаживаются в последнее время периодически ради незримого наблюдения за собственными же коллегами. — Тут пространства больше. — В ней меньше лошадей, хуже тормоза, и выглядит она отвратительно, — парирует Тэхен и тянет ртом рамен с палочек, зажмурившись от приятного вкуса устричного соуса — не лучшего на его памяти, но довольно приличного. У Чонгука точно какой-то дар находить среди убогих забегаловок настоящие жемчужины. — Она выглядит как боженька, и в ней почти штука под капотом, — скептически произносит тот, тоже приборами орудуя, чтобы распределить орехи равномерно по лапше. — Зачем тебе столько в условиях города? Я уж молчу про те полтора куска, на которых ты ежедневно гоняешь. — А трахаться в машине мне нахрена? — с той же долей скептицизма парирует Тэхен. — Вдруг солнце взорвется, а ты в дороге? — предполагает Чонгук таким серьезным тоном, будто действительно считает перспективу имеющей право на существование на их веку. — Чем будешь заниматься последние восемь минут жизни? — Орать от страха? — риторически спрашивает Тэхен, чужой взгляд перехватывая. На дне угольных зрачков крутятся в сальсе смешинки, пока Чонгук медленно жует с улыбкой, похрустывая миндалем. Господи, этот человек даже ест сексуально. — Ты все равно не проводил опытные испытания, так что все твои рассуждения… — Тэхен отставляет кулак и, резко разжав пальцы, выдает звук «пфф». И хмыкает над бессмысленностью несерьезного спора. Отчего-то чем чаще они заводят вот такие абсурдные диалоги, тем теснее связь между ними ощущается. Или это просто он с течением времени все сильнее едет по фазе. — Я все еще умею прогнозировать, — гулко сглотнув, фыркает Чонгук, а потом, на пару секунд нахмурившись и по сторонам оглядевшись, интересуется: — Ты проводил? — Нет, — Тэхен не сдерживается, брезгливо морщится, представляя весь свой опыт до Чонгука, перенесенный в его любимицу. Это было бы что-то сверх… просто сверх. Слишком сильное погружение в личное пространство, как бы абсурдно это ни звучало, когда обсуждаешь проникновение одного тела в другое буквально. Именно сейчас Тэхен лучше всего понимает давнюю фразу Чонгука про понятия гормонов и настоящей близости, которую раньше на собственную жизнь не примерял. Но ему просто было не с чем сравнивать. Тэхен смотрит на продолжающего жевать Чонгука, пристально смеряет силуэт, облаченный в привычные темные шмотки, и слабо улыбается, позволяя фантазии разыграться. И брезгливо совсем не становится. И шов на ширинке внезапно перестает быть просто швом, а превращается в причину дискомфорта. Афоризм про то, что тем людям дозволено абсолютно все, тоже впервые в жизни предельно ясен. — Но мы легко можем это исправить, — говорит он, на игривый тон переключившись. — Только если ты сверху, — не теряется Чонгук. Он демонстративно макушку потирает, устремив взор к потолку, и выдает размеренно, без намека на юмор, которым, впрочем, пропитано каждое следующее слово: — Я все еще планирую своей головой немного попользоваться. — Заметано, — когда в его сторону косятся, Тэхен делает вид, что сверяется с циферблатом на запястье, пусть там всего лишь цепочка обычная тихо звеньями дребезжит. Он прямо в глаза смотрит и предлагает вроде и в шутку, а вроде и нет: — Часа через полтора? Чонгук смеется, рот тыльной стороной ладони прикрыв, и Тэхен отворачивается к стеклу, пряча улыбку. Атмосфера искрит игривым весельем, и это даже заставляет на пару минут забыть о том, с какой поганой целью они выбрались из города и торчат уже полчаса в парковочном закутке вдоль трассы на Пусан. А электронные часы на панели неумолимы — все приближают тот момент, когда кто-то из узкого круга доверенных лиц Инсона должен подвезти файлы на всех сотрудников второй следственной группы, запрошенные пару недель назад. Что странно, за все прошедшие дни Чонгук так и не задал ни единого вопроса. Наверное, он сразу понял, что речь идет о крайне опасной задумке, оттого и интереса особого не проявил, просто приняв, что иногда цель оправдывает любые средства. И честное слово, Тэхен ему за это безмерно благодарен, потому что в душе не знает, как смог бы объяснить. У него не вышло бы свалить все на то, что у политиков возможностей больше, чем у обычных людей, — обязательно скривился бы лицом, выдав, насколько положение Инсона на самом деле отличается от обычного чинуши. Чонгук же чрезмерно внимателен к деталям. Так что, пока он не любопытствует о страшном, можно притвориться, что ничего плохого не существует. И насладиться иллюзией доверия, что высказывается не потому что, не вопреки, а просто. Как факт: ты делаешь — я согласен. Как само собой разумеющееся. В салоне все еще слышен смех, когда Тэхен замечает марево от автомобильных фар на асфальте, что следует перед кортежем будто бы предупреждающей волной — почти как красная дорожка, только белая и из света. Он щурится, чтобы различить во тьме пустынной трассы черные машины, и все веселье сразу обрубается, как топором по шейным позвонкам — с хрустом. Тэхен стискивает пальцы на картонной коробке, наблюдая за приближающимися темными пятнами, обретающими контуры знакомых элитных марок тачек — как под копирку все три одинаковые. Он старается не позволить дыханию сбиться, потому что вся расслабленность стирается, позволяя законное место занять растущей панике. Почему лично? Тэхен после их финального разговора с отцом подобного не ожидал, а стоило — они попрощались крайне враждебно, вновь не достигнув компромисса в вопросах необходимости побега. — Жутковато, — выдавая, что тоже приметил, говорит Чонгук посерьезневшим тоном и, скосившись в сторону Тэхена, хмурится. — Тэхен? — звучит осторожно и вопросительно. Упомянутый передает початую коробку с ужином с немой просьбой подержать, пока он выйдет разобраться. — Ты запрешь машину и, что бы ни случилось, ни в коем случае не откроешь дверь, — тон Тэхена ни разу не робкий, он жесткий и требовательный. — Пообещай, что останешься на месте при любом раскладе. Он к Чонгуку поворачивается, чтобы еще и взглядом «намекнуть», что шутки кончились. Приняв лапшу, тот смотрит пристально, нахмурившись, и сомнений не остается — вот-вот начнет засыпать вопросами, ответов на которые тупо не имеется. Ни одного, способного охарактеризовать ситуацию доступно, но без жуткой конкретики. — Чонгук, пожалуйста, — давит Тэхен, надеясь, что хоть раз в жизни его просто послушают, не попытавшись организовать допросную «лоботомию». — Это важно, — говорит он с еще большим нажимом. Чонгук сомневается, по ощущениям, слишком долго — вроде меньше минуты, а кажется, что целое столетие. Но в конечном итоге, когда кортеж мэра Пусана уже успевает припарковаться в десяти шагах от них, сдается. — Хорошо, — произносит он смиренно и глаза закатывает, стоит Тэхену бровь вскинуть. Он повторяет почти дословно, придавая реплике характер настоящего обещания: — Я не выйду из машины ни при каком раскладе. — И окна закрой, — выдает Тэхен, опустившись до приказных нот. Но и в этот момент Чонгук не пытается помериться с ним членами, словно и правда понимает, насколько серьезная ситуация воцарилась вокруг в один миг, — он просто кивает. Тэхен удовлетворенно делает то же самое и, еще разок оценив пристальным взором чужие черты — как если бы на плаху собирался, а не на встречу с родственником, — передает ключ. Он с тяжелым вздохом выбирается из машины. Звук блокировки дверей щелкает ровно в тот момент, когда Инсон выходит из автомобиля. Спрятав стиснутые в кулаки ладони в карманы брюк, Тэхен дожидается, когда стекла поднимутся, и Чонгука лишив возможности что-то подслушать, и других — увидеть, что в салоне есть кто-то еще. Только тогда он следует навстречу отцу, ленивым шагом маскируя, как мурашки носятся по загривку с таким зудом, что кожу почесать хочется наждачкой — чтобы наверняка. Он вальяжно головой мотает, стряхивая растрепавшуюся челку со лба, и идущий навстречу отец делает то же самое в ту же секунду, вновь напоминая мерзким привкусом горечи на языке, как сильно они похожи. Тэхен не то чтобы прямо боится Инсона, но он все еще не может предсказать реакцию, если заикнется о первых чувствах к мужчине, что нагрянули внезапно почти в тридцать три года. Ему с лихвой хватило опыта с Кваном, так что даже то, что прошло много времени и над ним уже власти особо не имеют, не успокаивает. Чонгук, находящийся в радиусе прямого взгляда Инсона, — ситуация очень неприятная. До дрожи пальцев и готовности в любую секунду достать спрятанный за поясом брюк на спине ствол. Застыв ровно посередине между двумя автомобилями — ни шага лишнего навстречу, — Тэхен дожидается, когда Инсон остановится напротив на расстоянии вытянутой руки. Он кивает с вымученной улыбкой, прежде чем сказать тихо, но твердо, без единого сигнала эмоционального фарша в тоне: — Здравствуй, отец.

* * *

Уперевшись локтем в панель между сиденьями, Чонгук стучит кончиками указательного и среднего пальцев по виску, наблюдая. На счастье, стекла тонированы настолько, что снаружи его точно не различить, а вот ему открывается «потрясающий» вид — вполне оправдывающий то, что буквально с минуту назад тревога водителя была так заметна, будто над его головой моргала неоново-красная лампочка. Отец и сын, что стоят друг напротив друга в пяти шагах от его внемлющего взора, больше напоминают двух военачальников противоборствующих армий, что сходятся перед битвой, чтобы бросить в лицо последние оскорбления перед кровопролитием. Тэхен очевидно напряжен, мобилизует всеми силами внутренний стержень, чтобы перед аурой Инсона не прогнуться, в то время как тот, напротив, кажется совершенно расслабленным — улыбается снисходительно, и эта кривая эмоция в свете фар воспринимается до чертиков жутко. Раньше Чонгук видел Инсона лишь на фотографиях и в телике, и вот так — вживую — ощущения от него совершенно иные. Он не создает вид строгости и ответственности, как в те минуты, когда обещает обществу справиться с очередной насущной проблемой. От него веет промозглым холодом — Чонгук трет голые предплечья, стараясь унять ледяные иглы впечатления. Думается, что, если бы он сейчас стоял на месте Тэхена, ему бы остро захотелось содрать с себя кожу. Каково было расти рядом с этим человеком? Обретать личность, утопая в тени подобной силы? А еще сын и отец до ужаса похожи. Так не кажется, когда смотришь на них отдельно, — аномальное сходство улавливается сразу, но это всего лишь сходство. Тут же они, стоящие рядом, больше напоминают двух клонов, разве что одного создали пораньше, оттого и морщины запали в черты глубже. Ну и на уровне инстинктов… в обществе Тэхена не хочется умыться до самых костей. Они о чем-то говорят, и на первый взгляд диалог не кажется чем-то странным: они с виду спокойны, особо не жестикулируют. Чонгук в толпе бы ни за что их не заприметил, проходи он мимо случайно. Но после реакции Тэхена он придает больше значения деталям, и те его натурально так пугают — хочется сильнее к сиденью спиной прижаться, в угол поглубже забиться. Жуткое впечатление. Тэхен же присутствие отца выдерживает вроде как легко — с каждой напряженной минутой его плечи будто бы все больше расправляются, делая на фоне отца с таким же точно телосложением внушительнее. Но, губу закусив и крутанув ключ, зажатый указательным и большим пальцами, Чонгук кривится — точно бравада, и причины, ее подстегивающие, одновременно делают очень хорошо и крайне плохо. То, как отчаянно Тэхен потребовал не показываться на глаза его отцу, многому придало еще больше прозрачности. И под ребра вместе с тем всадилось сверлами совести совсем уж не хило. Кажется, разговор на улице к компромиссу не приходит, ведь черты Инсона искажаются яростью, которую Чонгук легко узнает, неоднократно видя на лице Тэхена. Старший Ким рукой машет, подходит к той из своих машин, что стоит первой, и, постучав по стеклу с водительской стороны костяшками пальцев, дожидается, пока то опустится. Он забирает у своего человека массивный набор макулатуры в виде нескольких папок, чтобы, вернувшись, вручить все это Тэхену под молчаливый кивок, совсем не выглядящий благодарным. Следом Инсон достает из внутреннего кармана пиджака что-то мелкое — в тусклом свете луны и автомобильных фар оно рисуется прямоугольным, размером едва ли больше ладони. Он сыну это протягивает, что действует на Тэхена почему-то подобно мулете — он отшатывается и головой машет, прижимая документы к груди так остервенело, как если бы броней между собой и отцом пытался выставить. И вот тогда Инсон, кажется, все же выходит из себя. Он хватает сына за ворот рубашки, забивая на то, что тот едва ли папки не роняет. Он подтягивает Тэхена к своему лицу и цедит ему что-то сквозь зубы, получая точно такую же реакцию в ответ — видится, что, будь руки Кима младшего свободны, старший вновь получил бы по носу. Они стоят так еще недолго, о чем-то переговариваясь, и в итоге Инсон отталкивает от себя сына, бросает на папки сверху причину ссоры и, отвернувшись, быстро уходит к машинам, чтобы скрыться в салоне и так громко хлопнуть дверью, что это даже Чонгук сквозь потрясную звукоизоляцию слышит. Мир словно замирает, пока Тэхен дожидается, когда «любимый» отец отъедет, прежде чем вернуться к тачке. И только тогда Чонгук ощущает, как костяшки пальцев судорогой сводит от силы сжатия, а легкие уже жжет от нехватки кислорода. Он шумно вдыхает, прежде чем кнопку на ключе нажать и, перегнувшись через панель между сиденьями, помочь открыть водительскую дверь. Пока Тэхен забирается внутрь, он заталкивает одну коробку недоеденного рамена в другую и опускает все это под ноги, прижимая ступней так, чтобы ничего не опрокинулось до секунды, в которую получится от мусора избавиться. Чонгук принимает папки, краем глаза замечая то мелкое, что стало причиной раздора между отцом и сыном — небольшой коричневый конверт без опознавательных знаков. Тэхен сразу же забрасывает его в бардачок, стукнув крышкой по колену пассажира и буркнув под нос извинения. — Охренеть, — выдает Чонгук с налетом фальшивого восхищения, делая вид, что спрятанный предмет его ни сколь не интересует. Он поглаживает обложку верхней папки — тех по одной на каждого члена группы за исключением их двоих, — притворяясь, что не ожидал подобного с самого начала. — Подход на зависть. — Еще бы, — хмыкает Тэхен, и тон его на контрастах меняется практически до неузнаваемости — мерзлый, иглами льда застревающий в порах. — Все нормально? — осторожно спрашивает Чонгук, стараясь не пялиться, чтобы еще больше не нервировать, но все же из поля зрения Тэхена тоже не выпуская. — Нет, — отрезает тот и ремень дергает так сильно, что тот заедает, когда механизм блокировки срабатывает. Он протяжно выдыхает и повторяет манипуляцию спокойнее, бросая коротко: — Пристегнись. — Давай я за руль? — предлагает Чонгук обеспокоенно, забив на то, что прав у него с собой нет — авось смогут договориться, если их «удачно» остановят. Рука Тэхена замирает в сантиметре от защелки ремня, он сводит брови к переносице, смотря четко туда, где скрылся транспорт его родителя, и, покачав головой, все же щелкает фиксатором. — Нет, — повторяет он таким тоном, возражать которому совершенно не хочется — ровно так он просил не выходить из машины даже в случае конца гребаного мира. Он вновь делает глубокий вдох, прежде чем, зрительный контакт установив, выдать намек на улыбку дрогнувшими уголками губ и повторить куда мягче: — Пристегнись. Без лишних слов Чонгук выполняет чужую просьбу и, поудобнее разместив папки на коленях, просто пялится вдаль, позволяя обоим вариться в собственных мыслях. Он лишь изредка косится на спидометр, проверяя скорость, но душевное равновесие Тэхена, похоже, все же пострадало не сильно, потому что тот больше обычного не лихачит. Чонгук решается вновь заговорить только в тот момент, когда они пересекают границу города, пролетая мимо зеленого знака, где четкие линии складываются в родное, но сердцу давно не близкое «Сеул»: — Ничего не хочешь рассказать? На Тэхена он смотрит только украдкой, опять не желая излишне давить, и замечает, как чужие пальцы окольцовывают кожаную обивку руля сильнее, пока тачка замедляется, подстраиваясь под городские ограничения. В салоне недолго стоит глухая тишина, нарушаемая лишь едва слышным шелестом резины об асфальт да урчанием успокаивающегося движка. А потом звучит тихое: — Не сегодня. Отсутствие определенности и уж тем более резкого «никогда» снова проходится будто бы дрелью — царапинами по ребрам. Чонгук инстинктивно потирает грудь на уровне солнечного сплетения и к окну отворачивается, не настаивая. Как бы сильны его сочувствие и желание хоть как-то помочь ни были, семья Тэхена — все еще его личное дело. И пусть подобные мысли в контексте того, что Чонгук утаивает ближайшую судьбу одного из членов этой самой семьи, кажутся совсем уж не малость лицемерными, все же… Выворачивать травмы Тэхена насильно, препарировать их во имя собственной прихоти он не станет. Когда они останавливаются на светофоре, тормознувшая рядом машина не сразу привлекает внимание. Чонгук лишь отстраненно фиксирует, что визг резины об асфальт мало говорит о здравости водителя. А потом он замечает. Даже в свете фонарей вдоль дороги водителя видно плохо — внутри салона темно, так что рисуется лишь силуэт. Но следом мужчина из невзрачной отечественной тачки в соседней полосе руку из окна вытаскивает, чтобы за раму ухватиться. Чонгук скользит взглядом по выцветшим татуировкам на веснушчатой коже, фокусируется на указательном пальце, отбивающем дробь по краю черной крыши, и хмурится, кулаки стискивая. Стоит загореться желтому сигналу светофора, и Марк, салютнув на прощание знаком «V», срывается со стоп-линии первым. Чонгук смотрит вслед горящим красным фонарям и щеку изнутри прикусывает до привкуса металла на языке, ощущая ускорившееся сердцебиение, долбящее по вискам. Очень красноречивый сигнал, что теперь он в опале. Морально давить на него теперь будут без остановки, чтобы точно об измене не задумался. И похер Марку совершенно, что ему уже известны те факты биографии Чонгука, которые выхода не оставляют. Свои цели гораздо важнее. Чонгук инстинктивно косится в сторону бардачка, внезапно поймав себя на крайне многообещающем предположении. Да ну нет. Ему просто не может так везти. Тэхен без лишних вопросов привозит их обоих к себе, и Чонгук не начинает возникать не только потому, что уходить ему после увиденной встречи отца и сына совесть не позволяет, но и из-за возникшей в дороге идеи. Он принимает чужое предложение изучить хотя бы часть документов смиренно, молчаливым кивком головы, а когда они оказываются в квартире, сразу же направляется на кухню, уточнив, осталось ли какао. Он усмехается, прислушиваясь к робости тона Тэхена, когда тот признается в собственных убогих кулинарных попытках. В этот раз Чонгук не торопится — размеренно орудует кухонной утварью, пока второй мужчина не отсвечивает, сразу же удалившись в гостиную и начав штудировать материалы пока в одиночестве. Он даже пробует итог на вкус, чтобы выдержать грамотное, по его мнению, соотношение терпкости и сладости в той части напитка, куда вливает карамель — цыкает на то, как приторно то растекается по слизистой, но все же повторяет еще трижды, чтобы до идеала довести. Когда приходит в гостиную и вручает под тихую благодарность кружку Тэхену, он замечает, что ему выделили сшитый файл с выведенным жирным шрифтом по центру первой страницы «ПАК ЧИМИН». Он с тяжелым вздохом усаживается, делает глоток и приступает, фиксируя, что себе его напарник взял бумаги по Юнги — в груди мерзко зудит недовольство тем, что кто-то будет копаться в грехах его бывшего напарника. Ему категорично не нравится расставлять приоритеты между теми людьми, которых, даже вопреки затяжной ссоре, все еще считает близкими, и Тэхеном. В тихом шелесте страниц они проводят с полчаса, прежде чем Чонгук находит среди подробностей жизни Пака то, что привлекает, вновь подпаливая тлеющие угли сомнения. — Оу, — он не удерживает удивленного возгласа от строчки диагноза в профиле Харин. Он хмурится, вчитывается внимательно и не замечает вопросительный взгляд, направленный в его сторону, так что реакцию дает только тогда, когда звучит напряженное: — Что? — У жены Чимина АФС, — произносит Чонгук, голову поднимая. Его тон, вопреки подозрениям, сочится сочувствием, и становится в моменте даже стыдно за то, сколько гадостей он Паку за месяц сотрудничества успел наговорить. Чонгуку всегда казалось, что прибившемуся к ним в коллектив мужчине не достает стойкости характера, но, судя по тому, сколько всего перенесла их небольшая семья за последние годы, внутренний стержень там многим фору даст. Тэхен на высказанный ответ глаза закатывает и, собственную стопку испечатанных строчками подробностей листов на колени уложив, говорит иронично: — Давай ты хотя бы на секунду допустишь мысль, что не все вокруг ежедневно Википедию штудируют на всякие диагнозы, — заявляет Тэхен тоном, насквозь пропитанным сарказмом. — Все, что ты только что сказал, для меня белый шум. — Хрень с антителами, повышенный риск тромбозов и практически полное отсутствие возможности выносить плод без постоянного наблюдения врачей, — выдает Чонгук по памяти, сам удивляясь, что общество двух студентов-медиков в молодости осело в голове довольно неплохим представлением. — У Харин до нынешней беременности было два выкидыша, потом ей поставили диагноз, пролечили, но снова залететь не получилось, — перечисляет он кратко то, что успел прочитать. — И они сделали еще три ЭКО. Первые два не прижились. Любая ирония с лица Тэхена моментально стирается. Он губы поджимает, его плечи опускаются, он пялится на свои ладони недолго, прежде чем выдохнуть едва ли слышно: — Погано. — Погано, — соглашается Чонгук. Он прижимается лопатками к местечку между подлокотником и спинкой и, одной ступней в диван упершись, руку на колено укладывает. — А еще довольно дорого. И вот тут Тэхен, похоже, понимает, почему это так сильно внимание привлекло. Он отодвигает от себя бумаги, ноги подбирает, усаживаясь по-турецки. Обхватив ладонями ступни, он скептически интересуется: — Ты же не думаешь… — Что Киен мог его купить? — продолжает за него Чонгук, сразу поняв, куда чужая мысль улетела, и фыркает. — Сомневаюсь, что у него есть какие-то внушительные деньги. Черт его знает, где он на еду зарабатывает, но вряд ли его потенциала достаточно, чтобы выложить плюс-минус тридцать тысяч баксов, — говорит он с откровенным сарказмом. — Но вот у Пака откуда столько денег — тоже интересный вопросик. — Это зарплата примерно за год. — У тебя. Благодаря званию. Пак получает в полтора раза меньше, — напоминает Чонгук. — Чимин содержит не только себя, он работает за всю семью. Харин нельзя, раз они так долго пытаются ребенка заделать, ей любая нагрузка противопоказана. С его бюджетом это дорого. — Отец Чимина тоже вроде не из рядовых работяг, — хмурится Тэхен, припоминая то, что слышал от самого Пака или кого-то другого. — Не, — отмахивается Чонгук, который с подробностями успел ознакомиться. — Он влиятельный благодаря дружбе с комиссаром, но по факту середнячковый чинуша. Там тоже не особо денег водится. Но есть еще кое-что. Когда Тэхен хмурится, ему просто подсовывают лист, где напечатано самое любопытное — информация о замятом деле у налоговиков. Из того, что смогли нарыть люди Инсона, предельно ясно, что то, откуда Чимин нашел бабки на лечение жены и последующие гормональные манипуляции, вызывало сомнения у соответствующих органов, однако дело «потеряли» почти сразу. — Хм, как интересно… — тянет Тэхен, изучив строки. Он взгляд к Чонгуку обращает и предполагает: — Чимин брал взятки? — Чонгук кивает, ведь тоже посчитал такую возможность достать деньги в короткий срок самой логичной. — Как проверим? — Воспользуемся тем, что Паук меня теперь жалует, и уточним у нее детали его службы? Бровь Тэхена скептически изгибается. — Она ответит честно? — спрашивает он таким же тоном вполне основательно — Джаин пусть Чонгука вроде как и простила за то, что однажды порушил ее дело, но дама она с характером и довольно мерзкая, чтобы на благосклонность рассчитывать. — Вряд ли, — Чонгук плечами пожимает, совершенно в перспективах не уверенный. — Но попытаться можно, — все же настаивает, потому что хоть откуда-то надо начать. Пусть слабо представляется, как Киен может быть связан с налоговиками и законом, но это уже какая-то зацепка. — Заметано, — соглашается Тэхен, и разговор вроде как кончается, но он взгляд не отводит, напротив, смотрит намного внимательнее, и Чонгук начинает подозревать о следующих репликах еще до того, как те звучат: — Юнги убил своего отца? Тэхен приподнимает документы, где, видимо, успел этот факт вычитать только что, раз раньше поинтересоваться не удосужился. Чонгук глаза прикрывает и вздыхает тяжело. Вот оно. Вот поэтому он и не хотел, чтобы Тэхен копался в прошлом Юнги — эта информация никак не указывает на возможность предательства, но она точно из того разряда, куда лезть без разрешения не стоит. — Это случайность, — отвечает он шепотом. — Уверен? — недоверчиво уточняет Тэхен. Чонгук заминается. Он взгляд к окну отводит и губу покусывает у пирсинга, обдумывая ответ. Все внутри требует поступить так, как он делает обычно — замалчивает те подробности жизни друзей, которые хранить в секрете пусть и на пьяную лавочку, но все же поклялся. Юнги взял с него обещание, что правда никогда не вылезет наружу, потому что и вслух-то она озвучена была совершенно без желания. И пусть Юнги сам много месяцев назад прекратил между ними любые теплые отношения, Чонгук все равно никогда не позволил бы себе переступить эту грань, если бы… если бы ситуация была другая. Но сейчас Мин такой же равноправный подозреваемый, как и все, кроме Тэхена, оттого детали обретают огромную важность. Он вздыхает тяжело, прежде чем скрепя сердце прошептать: — Он и сам в этом не уверен, — он поворачивается лицом к Тэхену, и тот ожидаемо бровь вздергивает в ожидании продолжения. — Еще в Тэгу Юнги с напарником на рейде в наркопритоне нарвался на нескольких мудаков в трипе, те оказались при оружии. В итоге перестрелка, погибло несколько человек, в том числе и напарник Юнги, и его отец. Он выстрелил, потому что не было другого выхода, но он не может утверждать, что не хотел этого. — У них были плохие отношения? — Мягко сказано, — говорит Чонгук, но в детали не вдается. Это уж точно не дело Тэхена, пусть с его детским опытом его и мало удивит отец-алкоголик, распускающий руки на сына с трехлетнего возраста после того, как мать ушла из семьи. Юнги прошел через отвратительный путь взросления, вынужденный терпеть побои. Он вывозил как-то, пока его отец увлекался только алкашкой, но, когда нерадивый предок перешел к дешевой наркоте и начал ловить трипы каждые выходные, Юнги сбежал из прокуренной квартиры. Он в шестнадцать лет предпочел стать бездомным, потому что в родных квадратных метрах боялся однажды просто помереть, когда единственный близкий человек окончательно двинется и вместо кулака решит «воспитать» сына ножом. Он бросил школу, побирался на улицах ради какого-никакого выживания, работал где придется, пока его в семнадцать не поймали на мелкой краже полицейские и не определили в довольно консервативный интернат с церковным уклоном, где ему позволили немного прийти в себя. Там же он и решил пойти по стопам тех, кто вытащил его из отвратительной ямы бродяжничества. И внезапно возненавидел религию, что после объяснил Чонгуку тупостью строк библии, никак не натягивающихся на реальность окружающего мира. Отца Юнги на том рейде встретил впервые за десять лет. И в последний. Не к сожалению. После он долго аномально страдал по кончине чудовища, которое ненавидел куда больше церковных книжек, оттого в итоге и перевелся из Тэгу, потому что вид родных кварталов не давал отпустить. — Это ничего не значит, — торопится сказать Чонгук, потому что искренне так считает и точно так же искренне не хочет, чтобы столь болезненное прошлое пусть и бывшего, но все же друга дальше ворошили. — Значит, — настаивает Тэхен, — он способен на радикальные поступки. — Я тебе и так это мог сказать, — Чонгук тоже не отступает. Они недолго сражаются взглядами, и в этот раз первым сдается Тэхен. Он просто кивает, позволяя Чонгуку вновь вернуться к бумагам. Тот не сразу замечает, что папка в руках «соседа» больше не шуршит — он успевает изучить внимательно еще семь страниц, прежде чем сей факт пробирается сквозь барьер концентрации. Взгляд подняв, он видит, что Тэхен тупит в стену с таким отстраненным видом, как если бы кто-то талантливый подсуетился, помахал перед лицом маятником и погрузил в глубокий транс, отправив бродить по тропам прошлого. Он сам того, кажется, не осознавая, царапает большим пальцем левой руки указательный так сильно, что уже отпечаталась четкая красная полоса. Без труда приходит догадка о том, что именно может обдумывать Тэхен, и от одной мысли об этом ладони холодеют, а страх сжимает острые челюсти на горле. Даже постаравшись, Чонгук не может представить, каково это — фантазировать о смерти отца от собственных рук. В его мире это просто невозможно. Пусть между ним и родителями сейчас непримиримый конфликт, решения которому не существует, все же и при худшем раскладе подобный исход в его разум даже случайным сквозняком не занесет. В мире Тэхена такие вопросы вызывают дилеммы, своей серьезностью гипнотизирующие. Чонгуку не нужно много времени на сомнение. Он убирает папку на стол, делает то же самое с папкой Тэхена, что быстро выводит последнего из прострации, и, развернувшись боком, беспардонно бухается головой на чужие колени, вытягивая ноги по дивану. — Я устал, — пожимает Чонгук плечами на удивленный взгляд. Он довольно наблюдает за тем, как растерянность стирает марево тяжелых дум из темных радужек Тэхена, и улыбается шкодно, когда тот, замерев ненадолго, поднимает ладонь, но на волосы Чонгука опустить не решается, робко пальцами подрагивая. То, как настолько уверенный мужчина, не боящийся прямо в глаза смотреть одному из страшнейших людей их страны и бросать вызовы серийным убийцам, опасается пресечь личные границы, очаровательно. Если забыть о причинах. Чонгук веки опускает, чтобы совсем уж не смущать, и молча подталкивает руку Тэхена своей. Пальцы в волосы зарываются сначала крайне неуверенно, а после уже смелее, и, приоткрыв один глаз, Чонгук видит глупую улыбку на чужом лице, чуть отвернутом вбок. И тепло так внутри становится, словно пашущие на максимум в этой квартире радиаторы прямо в грудь запихали. Они сидят так долго. Усталость в какой-то момент догоняет, и Чонгук даже успевает задремать под мерные поглаживания головы и тихий бубнеж Тэхена, который рассказывает дурацкие истории из того его детства, что прошло под эгидой счастья и в компании маленькой, очень бойкой Сохи. В какой-то момент и тот прекращается, оба отключаются, и, когда Чонгук резко просыпается, за стеклом уже рассвет занимается. Он тормошит скрюченного в неудобной позе Тэхена, они перебираются в кровать, раздевшись без особых разговоров, и Чонгук даже успевает снова окунуться в дрейф разума, прежде чем тот, словно молнией, разрезает внезапной мыслью — он ведь согласился изучать материалы в этой квартире по очень важной причине. Он дожидается, пока хватка Тэхена на его талии расслабляется, а жар по шее стихает под звуки тихого сопения. Однако, когда он выдерживает еще десять минут, чтобы позволить поглубже провалиться в небытие, и пытается выбраться, Тэхен тут же настораживается, вновь крепче обнимает, водя носом по границе роста волос, и никак не хочет отпускать. Чонгук застывает, задумываясь о том, чтобы дать еще времени, но быстро решает, что совершенно бессмысленно — Тэхен в принципе спит слишком беспокойно. Так можно все минуты до утра истратить. Когда он вновь старается встать, Тэхен бормочет что-то невнятное, в его талию вцепляясь, и Чонгук с фальшивым смешком выдает: — В туалет пустишь? — Точно надо? — все еще едва разборчиво спрашивает Тэхен, скользя губами по позвонкам. — Точно. Тэхен отпускает, но делает это с видимым усилием и тихим стоном и, стоит Чонгуку подняться, тут же обнимает подушку, подтянув ее под себя. К нему оборачиваются, изучают долгим взглядом, но он вновь начинает посапывать, создавая впечатление того, кто вряд ли в ближайшее время сможет адекватно реальность воспринимать. Эмоциональные потрясения выматывают куда сильнее физических. Чонгук натягивает джинсы, выходит из спальни и аккуратно притворяет дверь, стараясь излишне не шуметь. Ему мерзко оттого, как сильно его впустили в личное пространство, но это то, с чем приходится мириться, когда берешь на себя слишком большой груз ответственности. Если хочешь достигнуть того, что не способен обычный человек, и усилий прикладывать придется много. Как и жертв на алтарь цели бросать — тем более. Как водится, у Чонгука нет иного варианта. Разве что раскрыть все Тэхену, но он не может делать ставку на адекватную реакцию. Он задумывался о подобном пару раз еще до того, как самолично лицезрел общение сына и отца по фамилии Ким. После сегодняшнего «зрелища» он убежден, что Тэхен просто не вывезет, если его поставить перед реальным выбором. Далеко не Чонгуку определять, какой поступок для другого человека станет верным — он не столь самонадеян, чтобы брать подобную ответственность. Он не стал бы лезть в принципе, если бы… если бы речь, к сожалению, не шла о жизни и смерти. И пусть его собственные выборы отдают затхлым привкусом падали, у него на это есть ресурс. Он в эпилоге их истории хотя бы сможет справиться — упавший на плечи моральный груз его точно не раздавит. Справится ли Тэхен, если его вынудить пожертвовать последним родным по крови человеком ради собственного благополучия?.. Слишком сложный вопрос, чтобы получать ответы на практике. Чонгук и правда заходит в ванную, чтобы выждать еще несколько минут. Вновь оказавшись в коридоре, он вострит уши, но слуха касается лишь тихое тиканье часов в одной из комнат, в остальном вокруг жизнь так мертва, как в запечатанном наглухо склепе. Он осторожно ступает до коридора и свет предпочитает не включать, когда выдвигает верхний ящик тумбы, где Тэхен бросил конверт из бардачка после того, как они переступили порог квартиры. Небольшой клочок картона оказывается залеплен с одной из сторон, так что вскрыть его не представляется возможным, но Чонгуку этого и не требуется: внутри не просто листы бумаги, там крохотный прямоугольный предмет, легко прощупывающийся пальцами — контуры напоминают грубый ключ с небольшим утолщением на кончике. Убрав тайны семейства Ким обратно, Чонгук идет на кухню и, набрав стакан воды из-под крана, подходит к окну. Нахмурившись, он делает несколько щедрых глотков, изучая мерцающие в ярких красках рассвета высотки. Он не может быть уверенным наверняка, но все крохи информации, полученные им в последние недели от наблюдений и прямых слов Марка, намекают, что Инсон передал сегодня Тэхену то, что в будущем может спасти ему жизнь. Если Чонгук правильно распорядится этим знанием, конечно. Вернуться в нагретую постель оказывается гораздо приятнее, чем ее покидать. Тэхен сразу же снова обнимает, бормоча что-то, подозрительно напоминающее: «где тебя черти носят?». Чонгук накрывает его ладонь сверху своей, теснее кутаясь в тепло чужого крепкого тела, и, пялясь в стену, не сдерживает слабой улыбки. Ему до ужаса нравится ощущение надежды, которое в груди скручивается от понимания, что другой выход, кажется, все же действительно есть. Реален, осязаем и хранится буквально в нескольких шагах — в коридоре элитного пентхауса.

* * *

Пена стекает по рукам, щекочет шрамы лопающимися пузырьками, и Чонгук улыбается, наслаждаясь этим ощущением. Он омывает губкой бак мотоцикла, позволяя пыли с улиц вместе с водой скапливаться на полу гаража Сокджина, куда едва ли добираются лучи заходящего солнца через поднятые наполовину ворота-шторы, и дрейфует спокойно по мыслям, стараясь хаос в голове максимально упорядочить. Из колонок доносится тихое андеграундное музло; обоняние щекочут ароматы мыла, металла и масляного — смазки; слышны шепотки птиц из ближайшего пролеска. Такая спокойная царит атмосфера, что будто из другой жизни. Для Чонгука нет никакой проблемы сдать мотоцикл на мойку — все же не такие великие деньги, чтобы в чем-то ущемляться. Но порой мерный процесс, приводящий к насквозь мокрой одежде, ему просто необходим — что-то сродни ритуалу. Четкие физические манипуляции не отвлекают от метаний разума, но при этом невозможность ошибиться в рутинном процессе ненавязчиво умиротворяет. Почти как аутотренинг, только еще и с практической пользой. Он переходит к переду, присаживается на корточки, чтобы счистить распятые трупы насекомых с металла, и вновь улыбается, уловив тихие шаги за спиной. — Полтора часа еще не истекло, — бросает он, надавливая на губку, чтобы фару хорошенько протереть. — Ты обещал не мешать. — Мойка байка не ебаться какое ответственное мероприятие, — раздается голос совсем не того, кого Чонгук ожидает услышать. Он застывает на пару секунд, пялясь на линии мотоциклетного фонаря, все изгвазданные в мелких следах сплюснутых тварей, а потом с тяжелым вздохом поднимается. Обернувшись к Юнги, он не предлагает руки не только потому, что весь уделанный в моющем средстве, но и потому, что уверен — Юнги ту вызывающе проигнорирует. Поведение этого человека спустя семь лет знакомства и год близкой дружбы вообще элементарно предсказать. — Юнги, — так что он лишь кивает и тут же головой качает, когда подошедший вплотную Мин, облаченный в повседневные серые футболку и джинсы, одну из двух бутылок пива ему предлагает. — Я за рулем. — Я тоже, поэтому безалкогольное, — поясняет Юнги, и Чонгук подбородком влево ведет, безмолвно принимая «подгон» и прося оставить до лучших времен — когда по рукам не будет мыльная пена растекаться. — Решил поумерить пыл с алкоголизмом? — Чонгук интересуется без доли осуждения в тоне, пусть и подразумевая его между строк. Он споласкивает губку в ведре, пару раз пористым куском жмякнув, и начинает натирать седло, краем глаза следя за тем, как Юнги взбирается на стол неподалеку, чтобы сесть, отодвинув инструменты Сокджина в угол. — Решил, что при разговоре с тобой не стоит терять бдительности, — ядовито парирует Юнги и, достав из кармана ключи, ловко срывает крышку с узкого горлышка прочным кольцом; та валится на пол и под громкий недовольный цык укатывается под машину Сокджина. — Блядство. Он смотрит на Чонгука с вызовом, делая первый глоток, и, раздраженный вкусом, видимо, морщится на пару едва уловимых секунд, позволяя напускной броне пойти мелкими трещинами. — Как ты меня нашел? — отведя взор, будто между делом интересуется Чонгук. Отбросив мыльную губку в ведро, он снимает с обода не первой свежести тряпку, оборачивает ее вокруг указательного пальца и проводит с нажимом по эмблеме марки мотоцикла, оттирая въедливые кусочки грязи между металлическими линиями. — Ты не так виртуозно прячешься, как тебе кажется. Просто игнорировать звонки — так себе маскировка, — фыркает Юнги. — Хватило позвонить Джину. Он тебя моментально сдал. Он прямо-таки усердно старается придать тону как можно больше презрения, что дает лишь обратный эффект, ведь раскрывает мотивы чужого визита. Усмехнувшись на предъявы, возникшие из-за того, что телефон опять валяется дома, Чонгук уверяется в необходимости потрещать с другом о том, что стоит учитывать и его мнение тоже. У Сокджина куча потрясающих качеств, главное из которых — никогда не навязывать свою позицию; но вот то, что он не считает нарушением личных границ подстроенные разговоры, в его восприятии важные, — неоспоримый минус. Чонгук все же бросает тряпку в ведро, решив, что спокойно продолжить релакс ему просто не дадут. Обтерев руки о безбожно испорченные спортивки, он отходит к противоположной от Юнги стене, чтобы подцепить бутылку безалкогольного пива. Он срывает крышку, уперев ее края в границы полки и ладонью хлестко шлепнув, и, вновь установив зрительный контакт, делает большой глоток не самого приятного пойла. — Стресс налицо, — выдает Юнги совсем не то, чего от него ждут, и выразительно косится на байк. — Двойка настолько выебал тебе мозг? — Не то чтобы он хоть когда-то этого не делал, — жмет плечами Чонгук ненапряжно, абсолютно не удивляясь тому, что Мин прекрасно распознал порывы отвлечься за счет рядового рабочего труда. Семь лет знакомства и год близкой дружбы работают в обе стороны. К сожалению. — Раньше ты справлялся лучше, — шипы Юнги смягчаются, когда он высказывает справедливое замечание. Но Чонгук совсем не готов обсуждать с ним свое психологическое состояние — не то время, не тот человек. Поэтому он любопытствует, придав тону строгости: — Зачем ты здесь? — Чонгук голову чуть наклоняет, чтобы взглядом исподлобья придать веса вопросу, и ногтем дерет аляпистую этикетку на бутылке. — Поспрашивать о разном, — жмет плечами Юнги будто бы равнодушно, но бравада легко прослеживается в том, как сухожилия на костяшках пальцев вырисовываются отчетливее, стоит ему сильнее сжать бутылку. — Как расследование? — Это больше не твое дело, не так ли? — говорит Чонгук вроде как мягко, но в его суженых глазах, он верит, читается непримиримая сталь. — Ты знаешь, что я не выдам тебе деталей, — он руками разводит слегка, не рискуя пойло расплескать экспрессивным жестом. — Тайна следствия, все дела. — Ах точно. Юнги притворно вздыхает и делает глоток, не спуская взгляда с собеседника — тот ощущает это противной моросью мурашек по коже, которую с себя мыльной водой тоже хочется стереть. Отставив бутылку — та звякает стеклом о стоящий тут же рядом металлический ящик, где Сокджин хранит богатый ассортимент гвоздей, — он ногу на ногу закидывает, на отставленные назад ладони опирается и выдает презрительно: — Четыре четверки. Чонгук застывает. Молча препарирует Юнги долгим прямым взглядом, потому что, несмотря на отличную просвещенность в профессионализме бывшего напарника, все же полагал, что тот часть своей наблюдательности утопил в бутылке и слежку за собой так быстро не заметит. Но озвученный вслух пафосный номер черной тачки Тэхена эту надежду изничтожает. — Давно заметил? — спрашивает он. — Давно, — не утаивает Юнги. — Не сразу понял, что следят за мной, потому что я теперь подозреваемый, но хвост обнаружил быстро, — поясняет детали. — Из твоего любовничка так себе шпион, если честно. А вот это уже становится сюрпризом. Чонгук взор уводит к выходу из гаража, скользит им по замысловатым теням вдоль кромки между полом и асфальтом уже на улице, царапая язык о клык. Если в случае слежки он предвидел, что тайность наблюдения будет лишь делом времени, то про их недоотношения с Тэхеном… Чонгуку не стыдно и не боязно. Он таких вещей никогда не стеснялся и в будущем менять этот паттерн не собирается. Да и Юнги никогда не был гомофобом, пусть в лихие деньки их дружбы порой и позволял себе скабрезные шутки ниже пояса. Проблема вообще не в Юнги. Проблема в том, что Чонгук не подозревал, насколько их с Тэхеном увлеченность друг другом может быть заметна со стороны — они вроде как не переходили границ, если находились не в замкнутых помещениях наедине. А если знает Юнги… Волосы на татуированных предплечьях становятся дыбом, пуская противную щекотку по коже. Может ли знать Киен? Если да, то дела хуже некуда, ведь ситуация тогда получается очень символичная. А Киен считает символизм занятным. — Как давно ты знаешь? — спрашивает Чонгук, надеясь понять, в какой момент все стало очевидно. — Чон, Чон, Чон, — с насмешкой выдает Юнги, головой покачивая, и пару раз языком цокает. — Ладно Тэхен, его рожа и с кирпичом может посоревноваться, хотя… — он ухмыляется и, спрыгнув со стола, к стене отворачивается. — Когда думает, что на него не смотрят, он тебя буквально взглядом жрет… Честное слово, как оголодавшее животное. Он хмыкает иронично, изучая крепленные на доску листы, где у Сокджина всякие заметки о правилах его небольшого коттеджного поселка. Встав на носочки, Юнги дотягивается до самой верхней страницы, чтобы пригладить потрепанный угол. На улице начинает лаять собака, практически заглушая следующие слова, произнесенные отрывистым шепотом: — Ты всегда западаешь на каких-то неадекватов, — ляпает Юнги с тем самым налетом осуждения, которым обычно друзья предостерегают от ошибок; чужой тон ощущается на языке пеплом — остатками выстроенных между ними когда-то мостов. — Хосок тоже уничтожал злобной миной тех, кто к тебе ближе чем на метр подходил. — Ауч, — Чонгук не скрывает, что слова о прошлом его все еще задевают. Ведь для Юнги это, даже если вслух откреститься, всегда будет очевидно. Он наблюдал за их с Хосоком близостью в отношениях из первого ряда и, пусть не знает причины разрыва, его болезненность точно уловил. К счастью, у Юнги тоже есть границы, так что он не продолжает препарировать то, что давно мертво и прочным слоем ледяной корки обросло. Он вновь на Чонгука смотрит ровно в ту секунду, как тот губами касается стекла бутылки, и улыбается гнилостно. — А ты вообще такие вещи прятать не умеешь, — Юнги возвращается к обсуждению Тэхена. — Эти твои блевотные глаза-сердечки жутко бесят. Чонгук кривится, пустив по горлу безалкогольную терпкость. Легко считать себя гениальным лжецом, пока не пытаешься обмануть тех, кто знает тебя много лет. Он убирает бутылку, руки на груди скрещивает и спрашивает устало: — Зачем ты на самом деле пришел, Юнги? Тот цыкает на чужое нежелание продолжать личные темы и опять взбирается на стол. Он начинает ногами раскачивать, придавая себе видимость беззаботности, однако его пальцы с таким остервенением врезаются в край столешницы, что даже странно отсутствие трещин на дереве. — У тебя под подозрением весь отдел? — любопытствует он вкрадчиво. Чонгук опять пытается сыграть в непонимание, но тут «знает» и «много лет» работают в связке с профессионализмом. Оттого Юнги и опережает скользкое «не понимаю, о чем ты» резким: — Не беси, Чон. Я не дебил и дважды два складывать умею, — этой ядовитой тональностью только тараканов травить — хуже любых химикатов по токсичности. — Двойке помогает кто-то из легавых, и ты считаешь, что это один из нас. — Тебя я подозреваю меньше всех, — пытается сгладить Чонгук то, что априори сгладить невозможно. Потому что для Юнги вопросы доверия, как и для него самого, ключевые. Они могут быть в контрах, постоянно друг на друга гавкать, но что касается работы и уверенности в чьих-то поступках — эти вещи лично у Чонгука никуда не делись. Даже если сейчас он откровенно копает под бывшего напарника, он делает это просто «за компанию», потому что причастность Юнги к Двойке в его мире невозможна. Не с убеждениями Мина. Не с теми красными от недосыпа и слез глазами, которыми он смотрел на перебинтованного, с половиной тела в гипсе Чонгука, прежде чем услышать: «Это только мои проблемы» и выдать в ответ: «Ну и на хуй тогда иди». — Какая честь, — ядовито тянет Юнги, искренними словами ни капли не тронутый. Он вновь со стола спрыгивает, выдавая нервозность, и начинает расхаживать по гаражу в попытке зацепиться хоть за что-то взглядом, лишь бы на бывшего друга не смотреть. Он точно знает, что его эмоциональный раздрай легко считывается, но почему-то совершенно не таится. Чонгук следит за ним пристально, ногтями впиваясь во внутренние стороны ладоней, и откровенно напрягается, когда Юнги все же замирает к нему спиной; его плечи опускаются, делая фигуру еще меньше, а с губ срывается протяжный выдох — такой громкий, что улавливается, даже если лицо не видишь. — Ты поэтому мне не сказал? — спрашивает он так тихо, что, будь ветер чуть смелее, точно горькие слова бы замаскировал. По тону Чонгук сразу понимает потаенное между строк. И торопится разуверить: — Тогда я тем более тебя не подозревал. Не допускал ни единой мысли. Никогда. Кто угодно, только не Юнги. Он бы скорее в себе начал искать предателя, чем в этом человеке. Юнги резко оборачивается и буравит колким взглядом, который через зрачки жалит, по ощущениям, напрямую в душу. — Ты можешь сказать почему? — Тебе настолько сложно жить без ответов? — Чонгук, кажется, вслух не произносит, лишь беззвучно шевелит губами, но то ли Юнги овладел навыками чтения по ним, то ли по смыслу догадался, ведь упрямо кивает. — Потому что дело было в Хосоке, Юнги, — отвечает Чонгук полуправду, ведь откровенно лгать ему сейчас невыносимо. — Не просто в подозрениях. — Ты знал, куда шел, — делает почти верный вывод Юнги. — Знал, — не отрицает Чонгук, и это ведь даже не целиком вранье. Он шел за пьяным Хосоком, а не на встречу с Двойкой. Но кому важны такие детали, когда взгляд Юнги хоть и немного, но все же проясняется. И это не про возвращение тепла между ними. Это про часть груза, что с хребта Юнги валится, когда он все же понимает, что дело и правда вовсе не в нем. Ему говорили об этом много раз еще до того, как они окончательно перестали общаться. Но вот альтернативу не представляли, так что в разуме просто не укладывалось. Что ж. Чонгук рад, что хоть кому-то стало легче. А что в собственной груди свербит — так это мелочи. Пройдет. — Еще больший еблан, чем я всегда считал, — вздыхает Юнги будто бы расстроенно, но смена тона выдает облегчение. Все же тяжко таскать пустую вину на себе столько лет кряду — кто угодно подтвердит. — Давно не новости, — со смешком говорит Чонгук, но совсем не веселится, а лишь тоску собственного тона умело маскирует. Он выбирается из плена чужого пристального взгляда, чтобы притянуть бутылку с полки и сделать сразу несколько жадных глотков, не рассчитывая на то, что отпустит. Оно и в алкоголе топить эмоции — дело гиблое, а в имитации и вовсе бесполезно. Юнги делает то же самое, к столу вернувшись, но допрос не прекращает, изрекая следующую реплику перед тем, как пустить по горлу суррогат с привкусом хмеля: — А что сейчас? — он гулко глотает, тыльной стороной ладони губы вытирает и спрашивает: — Ему сливает инфу кто-то из нас? Чонгук вновь руки на груди скрещивает, в этот раз оставляя бутылку в ладони вместо якоря. И плечами жмет, прежде чем сказать: — Это всего лишь предположение. — Твое или Тэхена? — напирает Юнги, и это выглядит как попытка оправдать того, кто когда-то был дорог. Чонгук теряется от быстрой смены настроений и не успевает обдумать, прежде чем ляпнуть: — Намджуна. И именно это имя становится критическим. Юнги меняется в лице так скоро и так откровенно, что даже сам среагировать не успевает. Лишь отследив, как знакомые много лет черты, обычно легко подражающие камню, идут рябью разочарования, Чонгук догоняет, что именно сказал. Чонгук, подозревающий Юнги, — штука, которую, в силу их отношений, относительно просто принять. Тэхен, подозревающий Юнги, — вообще пустяк, они едва знакомы. Намджун, привлекший Чонгука из-за подозрений не менее «старых» членов группы — лакмусовая бумага того, насколько все хреново. А для Юнги их коллектив — та самая семья, которой у него не было и, вероятно, с таким отношением к жизни, где работа и саморазрушение делят верхнюю ступень иерархии приоритетов, никогда и не появится. — Юнги… — аккуратно пробует Чонгук, но его тут же перебивают: — Не утруждайся, — отмахивается Юнги, совладав с эмоциями. — Переживу. И жадно припадает к бутылке, противореча словам. Он осушает ту наполовину и сразу же выбрасывает в урну, не удосужившись проверить, не протекут ли остатки мимо. Спрятав ладони в карманы джинсов, он направляется к выходу, ясно давая понять, что ничего больше обсуждать не собирается, однако Чонгук окликает его, не позволяя на такой ноте скрыться: — Юнги. — Тот оборачивается и смотрит исподлобья, наглухо закрывшись. — Будь осторожен с Паком. Чонгук пытается хоть как-то уберечь, ведь ясно понимает, что еще одного потрясения Юнги просто не вынесет — окончательно сопьется. Тот смеется — скрипуче, безрадостно, абсолютно, блядь, убито. — Это не он, Чон, — выдает ядовито — снова. — Лучше подозревай меня, — разрешает великодушно и губы кривит в гнилой ухмылке. — Не так паршиво будет в итоге обосраться. Чонгук не утруждает себя ответом, ведь до Юнги у него все равно достучаться не получится. Он лишь смотрит бывшему другу вслед, пока тот, нагнувшись, чтобы головой ворота поднятые не задеть, не скрывается на улице. Только потом Чонгук позволяет себе веки опустить, макушкой о стену ощутимо приложиться и вздохнуть тяжело. Видит просто, блядь, все, он никогда не хотел, чтобы их с Юнги приятельские отношения закончились вот так — с обидами и претензиями. Он безмерно уважает бывшего напарника до сих пор, потому что не каждый способен вырасти человеком после всего, через что тот прошел, однако… Чонгук знает, что, даже если когда-то сможет рассказать все причины и следствия, как раньше уже никогда не будет. И дело не во лжи. Не в разочаровании поступками друг друга. И не в пренебрежении. Дело в беспрекословном доверии. В убеждении, что, если так случится, что сложатся совсем уж паршивая ситуация, могут друг на друга положиться, которое они умудрялись сохранять и в натянутых отношениях. Воскрешение теплых чувств между ним и Юнги было маловероятно, но оно было, а после всего мракобесия с подозрениями от своих же, всплывшее наружу, оно перестало существовать. Испарилось подобно кляксе морской воды на асфальте, остающейся лишь жалким соленым напоминанием — почти таким же, как сдержанные слезы на слипшихся ресницах. И Чонгук вроде давно ни на что не надеялся. Но кто объяснит это воющей в груди тоске?