Пароксизм ненависти

Тэхен неотрывно смотрит на руки, прикованные парой наручников к металлическому вертикальному штырю, с двух сторон врезающемуся в каменную кладку. Он поглаживает указательным пальцем правой костяшку большого на левой и размышляет о возможностях. По сути, выбраться из оков пусть и больно крайне, но все же не так уж сложно, навыки у него имеются. Да и Чонгук прямо на его глазах умудрился как-то расстегнуть браслеты спичкой, авось тоже как-то сообразит. А что дальше? Если отпечатком Киена, скрутив его, еще можно воспользоваться, добровольно пароль он не скажет — их с Чонгуком абсолютно не боится, как и сдохнуть, впрочем, тоже. Пытать его бесполезно, а полагаться на удачу и верить, что с системой защиты он наврал или у него нет еще каких-то козырей вроде того, что код нужно вводить каждые полчаса, иначе здание изнутри законсервируется — утопично. Пока из вариантов только убедить преступника их выпустить, но как это провернуть, идей никаких. Их нет даже у Чонгука. Вон у него — куча вариантов, и в каждом кто-то умирает. Так себе перспектива. — Что с лицом-то? — внезапно интересуется Чонгук, и отвлекшийся от планирования всякого Тэхен не сразу понимает, о чем речь. А потом, посмотрев на мужчину напротив, со смешком касается языком припухшей нижней губы, где ранок не видно, потому что оцарапал при ударе о зубы он ее изнутри. Надо же, заметил. — Сокджин, — говорит он, макушкой откинувшись на стену. — Когда узнал, что я твой звонок сбросил. Различив удивление в чужих чертах, Тэхен догадывается, что звонил все же Киен. Впрочем, не то чтобы это было какой-то тайной, ведь телефон в момент вызова находился неподалеку от дома Чонгука, а того вряд ли часто выпускают на прогулку. Интересно, Киен изначально предсказал, как все будет, если набрать определенный номер из списка контактов? Что сказал бы, если бы трубку подняли? Или понимает все так хорошо, что предвидел и пропущенный вызов? Жаль, что узнать проблематично. Хотелось бы уметь мысли читать. Или вскрыть башку Киена скальпелем — это уже из праздного интереса, ведь так чужую логику даже ученые понимать не натаскались. Легкий шок на лице Чонгука на миг сменяется мелкой рябью разочарования, которое тот быстро гасит. И Тэхен точно так давит в себе извинения, неспособные им помочь. Какой толк просить прощения за уже совершенную хуйню? Да и если так припомнить, не то чтобы только Тэхен в этой самой хуйне виноват. Тут цепочка взаимосвязанных событий, где они с Чонгуком совершили прямо-таки дохера ошибок, приведших в этот момент. Так что… Поздно разглагольствовать о причинах, нужно что-то решать со следствиями. — Повезло тебе с другом, — опустив скользкую тему, констатирует Тэхен. Пусть Сокджин его малость — не малость — бесит и в последнее время частенько провоцирует на то, чтобы мордашку его симпатичную подправить парочкой кровавых рассечений, все же… Налицо нерушимая связь, которой не удается не завидовать, и такая преданность, что хер ее переломишь. Сокджина не парит, насколько он прав. Он просто стоит за лучшего друга, не боясь идти против остальных. И все. Интересно, вывез бы Чонгук свою жизнь и все вот эти удары, если бы с ним рядом не было такого человека? Тэхен сомневается. Но это не значит, что он продолжит хавать все от наглого судмедэксперта и дальше. Возможно, не продолжит именно потому, что больше никогда его не увидит, сгинув безвестно в мрачном бункере. Но это все семантика. Тэхен хмыкает от пессимистичности собственных мыслей, потирая кожу на запястьях рядом с врезающимися в плоть кольцами наручников озябшими пальцами. — Повезло, — тянет Чонгук задумчиво, позволяя губам искривиться в слабой улыбке. — Еще б он пиздел не по делу поменьше, цены б не было. Он языком цокает, но это не выглядит настоящим недовольством. Похоже на то, как Сокджин точно так «негодовал» по поводу того, что его друг убедил Чимина дать показания измором. Что-то про «ну дурак, конечно, но люблю его пиздец». — Он компенсирует твое молчание, — произносит Тэхен уже без истинной злости, но Чонгук все равно хмурится, опуская уголки рта вниз. — Как ты вообще додумался полезть на моего отца? Он не может отрицать, что чужой поступок покорил его до глубины души — после, когда понял детали, — но не отмахивается и от того, что порыв Чонгука был излишне рискованным. Какие бы причины им ни двигали, визит к Инсону больше похож на экстравагантную попытку самоубийства, а ни на какое не геройство. Но Чонгук, похоже, свое безумие не считает ни первым, ни вторым. Плечами равнодушно пожимая, он безэмоционально говорит: — Я был почти стопроцентно уверен, что сработает. — Да откуда, блядь, такая уверенность?! — Тэхен руками дергает, очень нуждаясь в экспрессивных жестах, но выходит лишь кожу металлом разодрать. Он искренне не понимает. У него опыта общения с Инсоном куда больше, однако ему никогда не удавалось предсказать ни настроение отца, ни его жестокие порывы. С раннего подросткового возраста для него любой поступок папаши превращался в гребаную лотерею. То ли похвалит за отличную атаку по противнику, то ли вынесет мозг за то, как плохо удар поставлен. То ли проигнорирует вызывающие реплики или поступки под эгидой «самодурость», то ли самолично по лицу врежет. Потому Тэхен всегда и ставил на худшее, ибо только так можно было избежать мерзких сюрпризов. Для него оценка действий Инсона — это почти как пялиться в стеклянный шар, стараясь там намеки высших сил рассмотреть. Но Чонгук вновь плечами жмет, кося под лучшего в мире колдуна-шарлатана: — Гомофобия. Твой отказ работать с ним. Ваша встреча при передаче ключа. То, как он среагировал на твоего друга-любовника много лет назад… — перечисляет он факты. — Твой отец не упустил бы шанса носом тебя ткнуть в то, какой ты дурак, — последнее слово он выделяет воображаемыми кавычками свободной от наручников рукой. Тэхен хмурится, замечая, как Чонгук двигает пальцами, которые по всем правилам должны быть жестко впаяны в гипс; мысли о том, что перелом все же действительно сросся, вновь мелькают мимолетом. — Я мог не взять маячок, — стоит он на своем, пытаясь донести до Чонгука всю дурость его затеи. — Операция началась в тот момент, как ты покинул дом, — а этого ничего не берет, он отмахивается от каждого аргумента так усердно, будто они — чушь, а вовсе не его суицидальные порывы. — Я мог встать на сторону отца, — озвучивает Тэхен ту вероятность, которая поломала бы все к чертям в одну секунду. Потому что будь по другую сторону не Чонгук, он точно до последнего бы отца прикрывал. Пусть признаваться даже себе отвратительно, Тэхен старается избежать белых тканей на плечах. Он зависел от папаши слишком мучительно, чтобы отсечь эту связь одним четким ударом. Он выбрал бы отца снова, если бы потеря второго «варианта» не чувствовалась куда болезненнее. Он сейчас даже понимает Хосока, господи. — Ой да брось, — с намеком говорит Чонгук. — Не то чтобы я хотел заниматься самолюбованием или тебя оскорблять, но вас обоих было довольно легко просчитать. Почти как математика. И Тэхена даже почти не бесит то, что его в этом контексте упоминают. Потому что куда сильнее раздражает хладнокровная уверенность в результате, который ничем, кроме предположений, не подкреплен. — Ты мог умереть! — Тэхен голос повышает. — Одна незначительная несостыковка, и он бы тебя пристрелил! — Не пристрелил же, — отмахивается Чонгук незаинтересованно. Тэхен вздыхает тяжело от бессилия. Он всегда понимал, что Чонгук чрезвычайно уперт, но он еще никогда не встречал того, кто настолько отчаянно уверен в собственной неуязвимости. — Цель не стоит таких средств, — бормочет он под нос, не стараясь реплику прямо-таки донести. Но Чонгук его прекрасно слышит, ведь вокруг них глухая тишина. — Некоторые цели стоят любых средств, — отрезает он железобетонно. Тэхен смотрит на него долгим взглядом, пока сам Чонгук изучает мигающие под потолком лампы. Он вспоминает все те слова, втолкованные ему в темноте ночи. И про необходимость позволять себе быть уязвимым. И про уместность любых эмоций. И еще много правильных обывательских вещей, которые для Тэхена синонимичны чудесам света просто потому, что все детство его учили их ошибочности. А как давно сам Чонгук позволял себе быть слабым? Тэхен может припомнить за время их знакомства лишь один миг — когда старший инспектор оказался на пороге его квартиры и выглядел битым на осколки. Он пришел не к родителям, с кем у него «все сложно». Не к Хосоку, ведь тот одна из причин его «усталости». Не к Юнги, когда-то бывшему другу, который позже начал лить словесное дерьмо прямо на голову, чтобы с собственными демонами как-то договориться. Намджун, Джису, еще кто-то мелькающий рядом и вроде как радостный от встречи — никто из них. Даже не Сокджин. У Чонгука много близких — так кажется, если просто смотришь со стороны, не вникая. Но покой он искал не у них. С губ Тэхена рвется горький смешок осознания. Твою же гребаную мать. Тут не только он готов себя размазать по асфальту. — Что смешного опять? — спрашивает Чонгук без доли негодования; его тон звучит чертовски утомленно, на самом-то деле. Тэхен головой покачивает. — Совершенно ничего смешного. Я просто только сейчас догнал… — он ищет чужой взгляд и бровь изгибает. — Ты хоть раз за последние годы рассказывал кому-то, что чувствуешь? По-настоящему честно? То, как быстро лицо Чонгука мрачнеет, дает ответ. После того, как тебя предает любимый человек, как появившийся из ниоткуда брат пытается тебя убить, и тем более после того, как вскрывается многолетняя ложь родителей, вряд ли просто довериться хоть кому-то. Тэхен вообще не понимает, как этот мужчина до сих пор держится. — Частично, — облачает Чонгук все это в короткое слово. — Сокджину? — предполагает Тэхен единственный вариант, потому что на другие Чонгук бы не решился. Не после того, как все остальные приложили руку, чтобы побольше трещин на сердце «нарисовать». Кивок служит вместо ответа. — Почему не все? Чонгук почесывает гипсованной рукой щеку; трение о щетину противно шебаршит. — Он и так излишне озабочен моими чувствами, — отвечает он что-то невразумительное и осознает это даже быстрее, чем Тэхен, ведь хмурится на секунду раньше. — Нет, не так, — он губу жует, взгляд отводит к стене. — Я очень его люблю… Тэхен морщится оттого, как преданно громкое слово звучит. Однако следующая реплика Чонгука чуть сбавляют градус неуместной ревности: — Но некоторые вещи даже Сокджина не касаются. Как натасканный на вынюхивание тайн пес, Тэхен чует за абстрактными словами историю. Что-то застарелое, глубоко мучительное, быть может, оправдывающее то, почему Сокджин так рвется Чонгука защищать вопреки любой логике. — Почему? — спрашивает он, затаив дыхание, но в ответ лишь плечами ведут, явно не желая распространяться. — Расскажи мне. — Про Сокджина? — вопросом на вопрос реагирует Чонгук и лицо к Тэхену обращает; в тоне слышатся предупредительные нотки, но не то чтобы особо убедительные. Он явно расколется, если надавить. Но Тэхен головой снова покачивает. Ему чертовски любопытно, что произошло между двумя друзьями, раз один из них очертил какие-то границы, но самому Чонгуку нужно выговориться явно не об этом. Вряд ли ситуация с нахальным судмедэкспертом парит его больше, чем: — Твои родители, — говорит Тэхен мягко. На непонимающе вздернутую бровь он тоскливо усмехается. Пусть Чонгук вроде как стал ближе, он все еще очень далеко. — Я знаю, что Совон убил твоего отца. — Не называй Художника так! — тут же щетинится Чонгук, голос повышая; его плечи напрягаются, брови ползут к переносице, обозначаются от натуги желваки. Но это всего секунда, прежде чем он осекается и делает глубокий вдох, чтобы затем произнести куда спокойнее: — Он мне не отец. Тэхен хмыкает от очередной параллели. Он все еще помнит, как считал их с Чонгуком людьми совершенно полярными. По факту же между ними куда больше общего, чем показалось на первый взгляд. Он часто сравнивал и превозносил Чонгука по лестнице «счастливая жизнь» на пару уровней выше, а на самом деле… Судьба «щедро» накинула им вводных плюс-минус равных, вон даже биологические отцы у обоих натворили дел, за которые не прощают. А все остальное с их жизнью решили уже люди, учившие их с этими вводными справляться. Хотя все же Чонгуку повезло на «одну ступень» больше — он Художника лично не знал. Быть может, потому ему настолько просто от него откреститься. Или, возможно, дело в том, что его моральные догмы куда прочнее тех, коими руководствуется Тэхен — а это опять про «людей» и «справляться». — Киен сказал? — интересуется Чонгук и покачивает головой, когда ему кивают. Он губу нижнюю облизывает, косится на валяющуюся в углу бутылку и гулко сглатывает, прежде чем сухо произнести: — Да, получается, мой настоящий отец убил биологического. — Ты поэтому на родителей так злишься? — «пытает» наводящими вопросами Тэхен точно так, как раньше делали с ним самим, убеждая между строк, что не осудят. Чонгук долго молчит. Он явно борется с собой, взвешивает на воображаемых весах желания и страхи, и Тэхен мимолетно морщится от того неприятного чувства, которое рождается чужими сомнениями. И да, он понимает, что дело далеко не в нем — сидящий у стены напротив мужчина таится ото всех. Но как же хочется стать для него тем, кому не страшно рассказать что угодно. Стать тем же, кем для самого Тэхена — Чонгук. И кажется, что он на верном пути, потому что сегодня груз тянет чашу весов в его сторону. — Я не злюсь. Просто… — решается Чонгук, но реплику не договаривает, запинаясь. Он жмурится на пару секунд, ударяется макушкой о стену довольно неслабо и едва ли зубами не скрежещет — так сильно челюсти стискивает. — Я говорил: между нами все довольно сложно. И по виду ему озвучивать каждое слово очень трудно. Но он все равно это делает, пусть и вновь прячет взор, блуждая им по стене, двери, потолку. По всему, что не Тэхен. — Тут совокупность, — продолжает Чонгук, и невооруженным глазом заметно, что он себя буквально заставляет переступать границы недоверия к миру, навязанные ему паршивой жизнью. — Отец вбивал мне в голову определенные моральные стандарты, а потом выяснилось, что сам их не придерживается. Мама натворила полнейшую дичь, а потом все детство задвигала мне за важность человеческой жизни и приверженность семье, — он нос в отвращении морщит. — Я как профессионал, повидавший кучу дерьма, понимаю, почему они тогда сделали то, что сделали. Но как человек, непосредственно к этому причастный… Он заминается, кажется не находя подходящей характеристики в лексиконе. — Не можешь смириться? — подсказывает ему Тэхен, за что его награждают мимолетной улыбкой и косым взглядом — лишь на миг. — Вся моя личность выстроена на них. На всех тех вещах, которые во мне усердно воспитывали и словами, и примерами, — озвучивает Чонгук очередные прописные истины о том, как много дети тащат от родителей в собственную взрослость. — И в какой-то момент я узнал, что все было ложью. Буквально вся моя жизнь, — он плечом передергивает мелко и резко, будто ему на кожу медленно кислотой из пипетки капают. — Я первый год вообще не понимал, кто я такой. Глобальное переосмысление мира, но совсем не положительное. Тэхен втягивает спертый воздух приоткрытым ртом. И выдыхает вместе с тихим: — Мне жаль. Чонгук не ершится на формулировку. Он и на секунду не задумывается о том, что они обсуждали когда-то — девчачьих приколах типа «Я путаю жалость с сочувствием». Тэхен даже завидует тому, как этот мужчина реагирует на всякие обыденности, на которые он сам всегда выдает что-то из ряда — он и сейчас на чужом месте точно покрылся бы шипами. А потом он вспоминает, что у Чонгука и своих заебов сложных столько, что тут группа людей бы не справилась вывезти. А он тащит. И тащит. На одном упрямстве пока как-то функционирует. Самое печальное, что рано или поздно любой ломается. И Чонгук выглядит так, будто и его время вот-вот наступит. Затянув молчание на пару минут, Чонгук говорит то, от чего все тело Тэхена мурашит слабым восторгом, потому что речь о совсем уж глубоком — том, что про самый узкий круг доверия: — Знаешь, что самое поганое? — спрашивает он явно риторически и, дождавшись внимательного взгляда в свою сторону, на который в этот раз отвечает так же открыто, конкретизирует: — Мне просто повезло. — В чем? — Дважды выиграть в генетическую лотерею, — цитирует Чонгук себя из недалекого прошлого. Тэхен очень живо слышит продолжение: «Похож на мать. Не похож на отца». Лишь теперь он понимает, что много дней назад подразумевалось на самом деле. — Одна крохотная мутация, и моя мать попыталась бы убить обоих детей, — Чонгук цепляет кончиками оголенных пальцев черную вьющуюся прядь. Натянув ее так, чтобы ниже лба оказалась, он пялится на нее пристально с горькой усмешкой. — А мой отец отдал бы меня на воспитание чудовищам, — выдает он полушепотом, отрывисто. — И тогда уже мои «геройства» печатали бы на первых полосах. — Ты никогда бы не стал Киеном, — отрезает Тэхен, нотами стальными вовсю орудуя. Он не может представить ситуацию, при которой Чонгук поступает хоть вполовину так же жестоко, как делает его брат. — Уверен? Отпустив сальную из-за недели заключения прядь, Чонгук смотрит на «напарника по несчастью» так остро, что Тэхен не сдерживается — ежится. Перед ним взгляд человека, действительно верящего в то, что говорит. Чонгук убежден, что живет вот так только потому, что ему повезло. Он не ставит на себя, не кичится железным характером, не выпячивает те качества личности, что уважение вызывают вовсе не фальшивое. Он сетует на условия. На гребаное везение в том, что невозможно проконтролировать, потому что вся ответственность — она на природе, вооруженной банальным рандомайзером. — Мне приятно, что ты в меня веришь, Тэхен, но у меня куча проблем с импульсивностью. Меня просто научили с ними справляться, — Чонгук хмыкает и на руки собственные смотрит так пристально, будто те реально запачканы литрами крови, пролитой его братом за многие годы. — В детстве я был крайне агрессивным чуваком, любил насилие и использовал при любом удобном случае. Я до сих пор не понимаю, почему хорошее — это хорошее, и поступаю, опираясь на свое «правильно», а оно не всегда про «по-человечески». Если бы я попал в другую среду… Он многозначительно замолкает, позволяя Тэхену додумать. И тот хочет поспорить, привести аргументы, в которых его любимый человек просто не способен на что-то истинно страшное. Но молчит. Потому что вряд ли сможет переубедить. Потому что вряд ли Чонгук хочет, чтобы его переубеждали. — Они ведь даже не проверили, куда его запихнули, — Чонгук головой покачивает с тяжелым вздохом, прежде чем тоскливый опус завершить: — Просто бросили в ад и больше ни разу не обернулись. — Ты все равно их любишь, — полушепотом выдает Тэхен, опять находя между ними много параллелей. Пусть их родители отличились ошибками, никак друг другу не соразмерными, он слышит в тоне Чонгука то же разочарование, что бередит и его душу даже после пристального наблюдения за тем, как память об Инсоне ссыпали пеплом в мелкую урну. — Люблю, конечно, — говорит Чонгук как само собой разумеющееся. — И понимаю. Но не принимаю, — а вот последнее произносит сожалеюще. Как если бы хотел встать на сторону родителей всей душой. — Я много раз пытался. Но эта хуйня выше моих сил. — Ты же не думаешь, что мог бы Киена спасти? — с подозрением спрашивает Тэхен, слыша между строк не только неприятие поступков родителей, но и скорбь по упущенным шансам. — Вряд ли, — Чонгук ведет плечом свободной от оков руки, будто все равно ощущает вес чужих ошибок. — Но если бы хоть в один переломный момент его кто-то направил… — он вздыхает тяжело, и это тоже что-то про сожаления. — У него могла быть совсем иная жизнь. — Ты слишком много на себя берешь, — резко говорит Тэхен, и звучит он так, словно хочет огрызнуться. — Я уже как-то предупреждал: однажды ты просто не утащишь ту ответственность, которую на себя взваливаешь. — Довольствоваться малым — удел идиотов, помнишь? — иронично спрашивает Чонгук, когда их взгляды вновь схлестываются. Но после серьезнеет и говорит куда мягче: — Я всегда забочусь о себе и никогда не берусь за то, что не способен вывезти. И улыбается вроде искренне, даже ямочки на щеках себя обозначают. Вот только Тэхен ни единому слову не верит, но Чонгука не винит. Потому что, быть может, тот и сам не осознает, насколько бредово звучит. Или, возможно, лишь так на плаву и держится — взваливая на себя все подряд, чтобы просто не задумываться о лишнем. Совсем как Тэхен, который часто себя расследованиями загружал, чтобы не вспоминать и не дать внутреннему стержню окончательно переломиться. Вероятно, Чонгук собой так сильно и так часто рискует по той же причине. Попрятанные по его шкафам скелеты способны его доломать. — Чонгук, — окликает Тэхен через пару минут молчания, для обоих, похоже, выступившего сигналом о том, что тяжелый разговор пора свернуть. Упомянутый бровь с пирсингом вздергивает в немом вопросе, и его просят очень настойчиво: — Никогда мне больше не лги. Улыбка Чонгука вновь по щекам расползается, утопая в ямочках. Он совсем не тратит время на раздумья, прежде чем сказать тихо: — Не буду. И да, он профессиональный лжец, Тэхен убедился в этом на собственной шкуре. Но сейчас он не сомневается, что Чонгук слово сдержит. Он понятия не имеет, откуда такая уверенность. Просто внутреннее чутье, как во все предыдущие недели и месяцы, не бунтует. А Тэхен снова на него полагается, впустив в узкий круг доверия. — И никогда так больше не делай, — шепчет он едва слышно, царапая ногтем указательного пальца ребро среднего. — Перестань играть со смертью, — просит отрывисто. — Такие игры всегда заканчиваются могилой. А вот здесь Чонгук сомневается, опять заставляя чужое сердце стучать с перебоями. Он недолго молчит, почесывая гипсованной рукой ниже колена — как если бы хотел отвлечься чем-то приземленным, обыденным. — Когда точно смогу выполнить, тогда пообещаю, — вновь делая вид, что стена куда интересней собеседника, бурчит он под нос. От неприкрытой попытки уйти от разговора Тэхена передергивает. Ему опять мерещатся кошмары, весь месяц выигрывающие бой с его сном всухую. — Чонгук, — давит он, добавляя расплавленного металла в тембр — вроде и настойчиво, но с намеком на ласку, чтобы чужое доверие не спугнуть. — Ты только что просил больше никогда тебе не врать, — парирует тот и смотрит в глаза, слабую грубость в тон пропуская. Что-то сродни банальному «дальше не лезь, может быть больно». — По одному обещанию за раз. И слышать такое, когда ты прикован серийным убийцей к железке в каком-то подвале, а напротив тебя сидит человек, уже успевший рискнуть из-за тебя жизнью в ситуации куда более ужасной, страшно. Потому что пусть они с Чонгуком, по ощущениям, сегодня переступили какую-то очень важную грань, Тэхен все еще не способен предсказать, что выкинет его взбалмошный напарник — теперь уже не по документам, по сути. И повлиять на его безумные поступки, как ему кажется, тоже. Тэхена отвлекает от поганых, совсем безрадостных мыслей то, как внимательно наблюдает Чонгук за мигающими лампами все те пару минут, что они молчат, — смотрит пристально, уже начиная щуриться. — Что? — задает наводящий вопрос Тэхен. Чонгук переводит на него взгляд, показывая ресницы, успевшие увлажниться от яркости вспышек, с которым свет то и дело вспыхивает, чтобы после вновь «притихнуть» до тусклости. — Генератор, — поясняет он, руку в гипсе приподнимая, чтобы на потолок указать. — Сбоит. — Спасибо, кэп, — издевательски саркастично комментирует Тэхен и только потом понимает, что взял на вооружение слишком много реплик Чонгука. С кем поведешься, называется. — Понахватался, — со смешком говорит Чонгук, тоже мимо ушей не пропустив. Но потом серьезнеет и оглядывает помещение, которое напоминает складское, разве что стеллажи, идеально в антураж вписывающиеся, куда-то утащили. — Это здание похоже на правительственный объект с очень серьезной направленностью. Должен быть большой генератор, чтобы хватило на все здание. — И? — все еще не понимает Тэхен. — Это… — Чонгук опять указывает на потолок, — не большой генератор. — Запасной? — предполагает Тэхен самое логичное. Вряд ли Киен мог запитать несколько комнат и замки от линий электропередач, которых тут днем с огнем не сыщешь. Логично, что он притащил извне что-то не сильно громоздкое, к чему можно подрубить пару проводов. — Может быть, — задумчиво говорит Чонгук, почесывая гипсом подбородок. — Значит, должен быть близко, — он брови хмурит и озирается по сторонам, видимо пытаясь представить планировку. — И может работать не на дизеле… — тянет Чонгук едва разборчиво и шумно вдыхает через нос. Тэхен повторяет за ним, стараясь уловить ароматы топлива, но увы, сквозь дверь те не просачиваются. И вздрагивает, когда Чонгук смотрит на него резко и выпаливает: — Сколько времени? — Серьезно? — Тэхен вновь не скупится на ядовитую иронию. — Ты хоть раз видел на мне часы? Он дергает руками, чтобы воочию продемонстрировать запястья, где всегда мотаются лишь изящные браслеты, кои он любит всей душой, но сейчас даже их нет. Тэхен собирался провести на холме весь день рождения до самой ночи, упиться в хлам и дождаться вызванного заранее трезвого водителя, чтобы единственный раз в жизни доверить свою белую малышку чужаку. Он не планировал ни в свет выходить, ни тем более коротать секунды за стенами, за которыми постоянно бдит псих-убийца. — Во сколько Киен тебя поймал? — задает Чонгук наводящий вопрос и звучит сбивчиво, будто едва-едва сдерживается, чтобы не начать подгонять с ответами. — Около шести, — коротко уведомляет Тэхен, забив на уточнения о том, что никто его не ловил, он сам решил с преступником «прогуляться». Ради кое-кого. Несущего очередной бред кое-кого. — В семь вы были здесь, два часа на отключку и еще час мы с тобой примерно пиздим, — бубнит Чонгук еле разборчиво. — Около десяти. Скоро конец суток. Он пялится четко перед собой, замолчав, и Тэхен готов поклясться, что у него перед глазами лишь пустота и ворох гениальных мыслей. — И что это значит? — осторожно спрашивает он, боясь спугнуть чужое воображение, но не выдерживая густой тишины, стекающей по напряженной спине крупными каплями пота. — Он кормит меня дважды в день — утром и перед сном, — продолжает бормотать Чонгук. — И позволяет мне ровно две сигареты в сутки. — Ты что-то придумал? — вновь аккуратничает с тоном Тэхен. Его тормозят от любых реплик острый взгляд и сказанное чуть резче: — Помолчи. И Тэхен слушается. Просто наблюдает за тем, как эмоции Чонгука меняются со скоростью света: брови то хмурятся, то морщинка меж ними разглаживается; он то поджимает губы, тщательно изучая обстановку, то слабо улыбается и кивает сам себе, будто с внутренним голосом диалог ведет. В какой-то момент он задирает подол джинсов, чтобы нащупать один из шнурков на массивном ботинке. Когда он смотрит на Тэхена спустя то ли десять минут, то ли целую вечность, в его глазах так ярко светится идея, что почти обжигает. Чонгук будто несколько кинофильмов с их участием в своем воображении прокрутил и выбрал тот, где концовка получше. Тэхен надеется, что в его фантазиях нашелся хоть один, где главные герои выживают. Наводящий вопрос, что отчаянно зудит на языке, не успевает прозвучать — его прерывает загудевшая вентиляция, тут же заставляющая напрячься. Всего через десяток секунд воцарившееся молчание нарушает лязг металлической двери. Тэхен прижимается плотнее к стене, когда Киен заходит, толкая перед собой что-то вроде тележки, только ободранное и чертовски скрипучее. Чонгук же встречает «гостя» с насквозь гнилой улыбкой, широко раздвинув ноги и вальяжно развалившись — ну точь-в-точь хозяин положения, если забыть о том, что к трубе прикован и задницей протирает пол. Киен закатывает нечто на колесиках, брякающих подобно костям мертвецов, засунутых в тесный мешок, и притворяет дверь — та снова звонко лязгает. Он подхватывает с металлического полотна глубокую тарелку и, опустившись перед Тэхеном на корточки, сообщает: — Тебя покормлю позже. Приоритеты, сам понимаешь. Киен улыбается доброжелательно, подбородком указывая на еду, которая пахнет умопомрачительно — либо брат скопировал брата и в готовке, либо вовремя подсуетился и сгонял до ближайшего магазина. Тэхен бы точно весь истек слюной, если бы его от присутствия убийцы рядом не тошнило. И если бы Киен, взгляд вбок резко уведя, не рявкнул, отвлекая от всего: — Не пялься на него, не смущай нашего гостя. Пока он встает, Тэхен взор переводит ровно туда, где якобы сидит его сестра, и сглатывает тяжело. Все происходящее чертов сюр, напоминающий ему что-то вроде «Алисы» Бертона, где и так нестандартные ситуации возведены в абсолют и щедро сверху присыпаны психоделом. Вот бы не закончить как дракон — тот ведь тоже посмел дорогу сумасшедшим перейти. Тэхен медленно голову поворачивает, стараясь сфокусироваться на Киене и Чонгуке, но он настолько под впечатлением от родственничка любимого человека, что ему мерещится взгляд воображаемой Сохи — тот щиплет кожу на щеках слегка. Господи, какой пиздец. Киен берет вторую тарелку с «подноса на колесиках» и вальяжно подходит к такому же вальяжному Чонгуку. С братом он уже не экономит время — аккуратно усаживается по-турецки и «преподносит» тарелку, щурясь с улыбкой. Которая, впрочем, сразу с его лица бесследно стирается, стоит Чонгуку демонстративно отвернуться с едким: — Не буду. Тэхен глаза широко распахивает, наблюдая за рябью недовольного мрака, ползущего по чертам Киена. Какого хера Чонгук творит? Сам же говорил о том, как опасно шизофреника в приходе провоцировать. Киен застывает на пару секунд, деревянными движениями достает из кармана драных джинсов пачку сигарет и зажигалку — металлическую, точно принадлежащую Чонгуку, — и кладет их рядом с тарелкой. Он неловко пальцы мнет, озабоченно наблюдая за братом. — Но… — мямлит он, точно застигнутый врасплох чужими словами, но его перебивают еще более грубым: — Я. Сказал. Нет, — чеканит Чонгук, к брату поворачиваясь. Он смеряет Киена презрительным взором с головы до пят и кривится так брезгливо, будто перед ним разлагающийся труп, в чьих глазницах скрутилась пара комьев червей. — Не хочу есть. Киен жмурится ненадолго и щелкает пальцами у уха несколько раз. Но прекращает почти сразу, потому что Чонгук вставляет издевательское: — Твоя подружка даже за это тебя отчитывает? — Нет, Чонгук, — выдохнув шумно сквозь приоткрытый рот, говорит Киен. — Прямо сейчас она предлагает отрезать тебе голову. То, как предвкушающе он произносит возможную расплату за грубость, заставляет руки Тэхена дрожать, и он едва держится, чтобы тоже что-то не ляпнуть. Отчасти потому, что боится сделать еще хуже, раз уж Чонгука понесло. Отчасти потому, что тот самый Чонгук кидает на него косой взгляд и, губы поджав, чуть головой качает, призывая не влезать. — Какая она у тебя затейница, — обращаясь к Киену, Чонгук протягивает последнее слово, впрыснув ядовитого сарказма в тон. — В постели вы такие же развлечения практикуете? — он гадко насмехается, заставляя Киена ладони в кулаки сжать. — Что по бладплею, братец? И вроде стоит ожидать бури, но недовольство Киена лопается, как проткнутый иглой шарик. Тэхену даже кажется, что он слышит звук спускаемого воздуха, но выходит, что не кажется совсем — он замечает, как мужчина сквозь тесно сжатые зубы выдыхает, чтобы всего через миг расплыться в жизнерадостной улыбке. Какого хера? А потом Тэхен понимает то, что заставляет брови неконтролируемо ползти вверх. Чонгук ведь негодовал, стоило назвать Художника его отцом. Видимо, Киена он еще ни разу родственником вслух не нарекал. А тот и рад: глаза блестят как у ребенка, которому впервые вручают сладкую вату — целиком ему одному. — Не хочешь — как хочешь, — Киен жмет плечами, опять играясь доброжелательными интонациями — сладкими, тягучими, будто мед, стекающий по ложке. Он наклоняется, чтобы чуть дрожащими пальцами добраться до пачки, и, выудив сигарету, осторожно вставляет ее в послушно приоткрытый рот Чонгука. Лязгнув крышкой металлической зажигалки, он щелкает по колесику точно так, как делает брат, но с первой попытки у него не выходит. Со второй он добивается крохотной искры, неспособной разжечь пламя на пропитанном бензином фитиле. После третьей неудачи Чонгук в голос хохочет — он позволяет сигарете свалиться ему на бедро и отскочить на пол, пока сам голову запрокидывает и жмурится от веселья, звучащего слишком искренне, чтобы поверить. Широко веки распахнув, Тэхен наблюдает за совсем уж неуместным театром комедии. А Киен вновь аккуратно убирает зажигалку на пачку, но лишь для того, чтобы ладони стиснуть в кулаки так сильно, что и с расстояния заметны побелевшие костяшки. — Господи, — сквозь смех выдает Чонгук и тянется гипсом к глазам, но вовремя останавливается, не успев подрать нежную кожу век трением. Он смотрит на Киена иронично и фыркает: — Все же мама правильно поступила, что выбрала не тебя. Сердце Тэхена замирает. Честное слово, ему кажется, что у него в организме все нахер встает в преддверии катастрофы, блядь, местечкового масштаба. — Что ты сказал? — глухо спрашивает Киен, голову опустив; и нет в нем больше ничего от того, кто от брата пытается внимания добиться. Тэхен слышит в каждом слове рычащего тембра угрозу. — Повто… — Я сказал, что мама правильно поступила, — перебивает его Чонгук на полуслове. Он макушкой на стену откидывается и смотрит так, что создается впечатление иерархии сверху вниз даже вопреки тому, что их с братом лица на одном уровне. — Мама выбрала нормального сына, — продолжает он подчеркнуто надменно, прищуренным взором силуэт напротив очерчивая. И припечатывает, посмотрев в глаза: — А не полного неудачника. Тэхен дергается вместе с Киеном — опаздывает только на секунду, но, как и положено прикованному псу, лишь натягивает с лязгом цепь. Ему остается разве что наблюдать за тем, как один брат прижимает второго к стене, вдавив в его горло лезвие, да шипит что-то тихо, что с расстояния не расслышишь. В руках Киена никакой не скальпель, которым он орудует обычно с жертвами, он стискивает охотничий нож, бликующий кровожадно в свете мерцающих ламп, и черт его знает, где убийца умудрился его спрятать, потому что оружие просто огромно. — Киен… — начинает Тэхен, но его тормозит предупреждающий взгляд Чонгука, брошенный искоса. А потом Чонгук переводит взор на брата. Он широко улыбается — никакой доброжелательности, один сплошной яд в каждом изгибе. — Давай, — тянет он искушающе, вперед подаваясь так, чтобы клинок сильнее вдавило под челюстью. — Может, тогда ты сможешь оправдать свое жалкое существование. Каждое слово безумного идиота в висках Тэхена шумит роем оголодавших мух. Он чует зловонное дыхание Смерти — мерзкой разлагающей падали, пока открывает и закрывает рот, не в силах выдавить и звука. Словно Киен угрожает не Чонгуку, а вырезал севший голос Тэхена прямо из глотки. Ему удается сделать вдох лишь тогда, когда Киен спустя целое столетие, кажется, отшатывается. Тэхен гулко сглатывает, неотрывно следя, как двойник Чонгука поднимается, бросает на брата разъяренный взгляд и быстро уходит, оглушительно лязгнув напоследок дверью. Когда охуевший от этой жизни Тэхен смотрит на напарника-идиота, тот сразу же выпаливает без надменной презрительности, стершейся бесследно: — Прости, некогда было советоваться. — Ты что делаешь? — ошарашенно спрашивает Тэхен севшим к чертям тоном. — Тебя спасаю, — отмахивается беззаботно Чонгук, цитируя, и, приблизив гипсованную руку к прикованной, шипит от неудобства. Он дергает онемевшими пальцами за бинт у верхних фаланг, стараясь ослабить. Когда удается немного, он помогает себе зубами; по комнатушке разносится треск натянувшейся ткани и полимерного пластика, выполняющего функцию фиксатора. Кое-как приручив панику и гулко сглотнув, Тэхен вновь подает голос: — Чонгук… — Помнишь, я обещал, что дам попиздеть с Киеном? — спрашивает тот, и вопрос ощущается риторическим. — Пришло твое время. Он сдвигается насколько может вбок и руку в фиксаторе вытягивает, чтобы под пристальным вниманием Тэхена сцапать оставленную братом поверх пачки сигарет зажигалку. Довольно улыбаясь, он усаживается ровно и проталкивает металлическое «огниво» с гравировкой под гипс прямо в ладонь, которая точно не сломана. — Чонгук! — прикрикивает Тэхен, беспокойно скосившись на дверь, а после — на потолок, когда слышит, что звук вентиляция изменился, агрессивно зарычав проржавевшими лопастями. Чонгук чертыхается, тоже смотрит наверх с тихим «быстрый ублюдок», и только потом удостаивает внемлющего Тэхена взглядом. — Нет времени на реверансы, слушай внимательно, — он не просит, а приказывает, разжигая на потухших углях злости новое пламя, потому что точно что-то задумал. Опять. — Заранее извини, тебе, скорее всего, будет очень больно. Но я не могу придумать ничего другого. Он слишком непредсказуемо мыслит, чтобы им манипулировать, я могу поставить только на важность моей жизни. — Не смей снова… — Заткнись и слушай! — теперь прикрикивает Чонгук. Тэхен хмурится, уже хочет выдать такую сбалансированную тираду о чужих выкрутасах, которой и самый высокооплачиваемый диктор позавидует, но его вновь прерывают — немного мягче: — Тэхен, пожалуйста. Доверься мне. И все нутро противится. Внутренний голос, вновь Тэхену ставший другом, прямо-таки не затыкается, призывая остановить. — Говори, — цедит он все же сквозь зубы, соглашаясь лишь потому, что вот-вот ждет лавины сонливости на плечи. Ведь гул вентиляции очень похож на тот, когда Киен пускал в систему усыпляющий газ. — Я его выбесил, — откровенно частит Чонгук, превышая все нормы скорости адекватного диалога. — Он явно планировал ритуал позже, но, если нам повезло, начнет сейчас и подготовка будет халатнее. Он будет нервничать, торопиться, отвлекаться на разбушевавшуюся галлюцинацию и не сможет проконтролировать все. И накачать нас обоих до невменяемости не успеет тоже. — Дверь… — пытается вклиниться Тэхен. — Она открыта, — перебивает Чонгук и рукой дергает, чтобы наручники о трубу звякнули. — Мы же прикованы. Куда мы денемся? — произносит он иронично. — Я слышал замок, — убежденно настаивает Тэхен. Он может поклясться. — Это ручка, — Чонгук в твердости тона не отстает. — Просто такой механизм. Она держится на честном слове. Когда его «радуют» лишь изогнутой скептически бровью, он вздыхает тяжело и выругивается — возможно, на то, что никто не собирается его слушаться. И продолжает, тараторя: — У меня было время за неделю оценить его меры предосторожности. Ему хватает тех двух дверей, чтобы порой выпускать меня погулять. — Насколько хорошо ты знаешь планировку? — с подозрением спрашивает Тэхен, понимая, что минутами ранее Чонгук не фантазировал, а вспоминал. — Достаточно, чтобы сориентироваться, — убеждает Чонгук, и ему сложно не верить. Уж этот человек точно с виртуозной скрупулезностью подходит к оценке обстановки. — Через пару минут он усыпит нас чем-то не самым щадящим, но эта хрень выветривается так же быстро, как и вырубает. Так что очнешься почти не сонным, — говорит он со знанием дела, тут же рождая мысли о том, сколько раз за последние семь дней на нем проводили эксперименты с газом. — Ему важно держать тебя в сознании, пока он работает с руками и спиной… Чонгук замолкает и смотрит прямо. Он не задает вопросов о том, готов ли Тэхен рискнуть собственной «шерсткой». Но все равно ждет чужого одобрения — это светится в глазах почти неоновым транспарантом. — Я понял, — вместо согласия выдыхает Тэхен. Чего стоит боль, когда речь о выживании? — Заболтай его, — слабо улыбнувшись, бросает Чонгук. — Что угодно, но ты должен не просто его отвлечь, но и максимально замедлить. Мне нужно время. — Скажи, что это не самоубийство, — бормочет Тэхен, потому что пугается чертовски. Чонгук выглядит слишком… Такая решительность свойственна разве что смертникам. — Говори с ним о Сохи. Дави на жалость — к себе и к нему, — продолжает частить Чонгук, отмахиваясь от чужих страхов. — Затри что-нибудь про понимание, я не знаю, — он матерится под нос и вновь зубами дергает бинты, чтобы пальцы сильнее оголить. — Спровоцируй его на пиздеж. Он ногу к себе подтягивает и начинает колупать шнурок остервенело. И буквально через пару секунд окружение черных тугих нитей поддается и обнажает тонкий кусок дерева. Спичка? — Что ты задумал? — перехватив чужой, удовлетворенный взгляд, спрашивает Тэхен грубо. Он предчувствует что-то очень плохое. — Что-то очень глупое, — обозначает Чонгук свой план в иной формулировке, выуживая то, что действительно оказывается спичкой, и со следующими словами прячет ее туда же, где уже скрылась зажигалка: — Но я почти уверен, что сработает. — Чонгук, — настораживается Тэхен, которого «почти» не устраивает. И бормочет куда тише, ощутив, что глаза начали слипаться, а мышцы размякать под действием инородных веществ: — Блядство. — Все будет хорошо, — Чонгук вновь улыбается и опять, кажется, искренне. — Я обещаю — ты выживешь. И вот снова — Тэхен прямо чует ебучий подвох. Потому что «ты». Не «мы». — Не смей… Однако его опять прерывают: — Выберемся — выскажешь мне все претензии. Это тоже обещаю, — произносит Чонгук. То, что он подразумевает сейчас все же «нас», никак Тэхену не помогает. Как и всплывшие внезапно давние слова Юнги о том, что ради близких Чонгук забивает на то, что обычно помогает ему решать все проблемы — на риск. Что ж, сейчас безбашенный старший инспектор юзает откровенно агрессивный подход. А Тэхен буквально чувствует, как по его венам течет жидкая паника вместе с частичками газа, что уже растворяется на слизистой, быстро всасываясь в кровь. — И да, — озвучивает Чонгук слишком уж весело, чтобы поверить в его отчаянную смелость. — Чем ниже к полу, тем меньше опасность. — Опасность чего?.. — затаив дыхание, чтобы продержаться в реальности подольше, выдавливает из себя сипло Тэхен. Чонгук же не устает придуриваться, улыбается широко и подмигивает, прежде чем уведомить заплетающимся языком: — Отравиться дымом насмерть, конечно. Конечно, блядь. Тэхен даже обдумать эту фразу не успевает. Он лишь считает до трех. И теряет любой контроль над сознанием.

* * *

Первой мыслью, когда Тэхен очухивается, становится то, что он банально заебался постоянно вырубаться. Он за всю жизнь, кажется, меньше проспал, чем в последнее время проводит без сознания. Второй приходит понимание того, что, сколько бы Инсон ни натаскивал его на грамотное поведение в экстренных ситуациях, сложно подобными знаниями распорядиться, когда ты в отключке. И следующей — самой мерзкой — накатывает предвкушение того, что с его удачей вполне возможно, что еще одна бессознанка превратится в последнюю. Дальше только огонь, узкая урна для праха и адские котлы преисподней. От философских размышлений — следствия газа, не иначе — его отвлекает звяк, и тогда все внутри сжимается, потому что лавиной обрушиваются обстоятельства. Тэхен приподнимает голову с белой, пропахшей сыростью тряпки, куда впечатан лицом, и дергает руками, вновь слыша набивший оскомину звон. Он осматривается, ощущая животом то, что лежит на простыни уже без рубашки и толстовки, и, нахмурившись, пялится на собственные запястья, прицепленные наручниками к двум толстым столбикам в изголовье кушетки. Что там по «ситуация дерьмо»? Освещение вокруг тусклое, мигающее, однако его хватает, чтобы разглядеть крупные красные точки, нарисованные маркером на кистях — между второй и третьей пястными костями. Внутри все холодеет, будто целый айсберг под кожу запихнули, потому что понять не сложно, что Киен запланировал на ближайшие часы. — Очнулся? — подает голос тот самый Киен и показывается, ступив в поле зрения откуда-то сбоку. Он присаживается на корточки так, чтобы оказаться с пленником лицом к лицу, и улыбается доброжелательно, будто не он собирается вот-вот всадить распятому на кушетке мужчине штыри в плоть. Тэхен дергается и кривится, услышав звяк наручников и снизу — от обуви его тоже избавили, чтобы ступни оголить и защелкнуть на них металлические браслеты. Он ощущает кожей лишь то, что брюки все еще стягивают бедра. Но, на счастье, его сознание кристально трезвое. Как обещал Чонгук, никакой сонливости. И никаких наркотиков — похоже, Киен действительно взбесился настолько, что решил упустить часть ритуала. — Тебе повезло, — жизнерадостно объявляет «наследие Кукловода», рассуждая о той, кто тоже таковым является: — Первой не было больно, так что и тебе не будет. Он демонстрирует скальпель и показательно тычет острием ладонь Тэхена, оставляя каплю крови в побелевшем от нажатия углублении. Как ни странно, боли на самом деле нет. Но не то чтобы она хоть немного Тэхена пугала. Ему куда страшнее от последних реплик Чонгука, которые он даже спросонок запомнил до каждого звука. Этот чрезмерно смелый идиот опять придумал что-то гениальное. Жаль, что в его случае гениальное — синоним суицидальному. — Сохи не было больно? — Тэхен помнит и то, что ему нужно убийцу заболтать, потому он и выдыхает первый вопрос хрипло и робко, стараясь задвинуть панику подальше. — Ее звали Сохи? — отвечает вопросом на вопрос Киен, уткнув локоть в колено и подперев подбородок кулаком, в котором зажимает скальпель. Он причмокивает губами, как если бы имя хотел распробовать на вкус, и взгляд уводит над головой Тэхена, чтобы с улыбкой сказать: — Слышала? Ты Сохи, оказывается. Дыхание мерзко сбоит, и Тэхен сухо сглатывает, ощущая привкус сладости на языке — то ли последствие газа, то ли самовнушение. — Так ей не было больно? — повторяет он, запоминая, как просто Киена сбить с мысли. Это может пригодиться. — Только посвящение сопровождалось болью, — вновь посмотрев ему в глаза, отвечает Киен, кажется, честно. — Ну и последующее воспитание. А новые имена и цепи — подготовка. Они не требуют лишних мучений. Насилие не имеет смысла, когда не несет в себе практической ценности. «Насилие всегда порождает новое насилие. Вот и вся его практическая ценность», — парировал бы его брат. К несчастью, Чонгука поблизости нет. Тэхену приходится себя заставлять, чтобы решиться на следующий вопрос: — Она не помнила своего имени? И черт, он две трети жизни мечтал узнать, что же случилось с Сохи. Но сейчас он отдал бы все, чтобы никогда в подробности не погружаться. Чтобы никогда не оказываться в этом моменте. Его обжигает пристальный прищур Киена, который теряет улыбку за секунду. — Не помнила… Он чуть ладонь сдвигает, чтобы сместить скальпель и несильно похлопать себя лезвием по щеке. Будь ситуация другая, Тэхен точно вставил бы комментарий о возможном наличии у себя ВИЧ или чего похуже и адской антисанитарии. Но вряд ли Киену не похуй. — Но она помнила твое, — мужчина вновь ладонью играет, чтобы острием указать на Тэхена, почти ткнув ему в широко открытый глаз. — И что-то про розы, вроде. Он хмурится усердно, видимо в памяти о прошлом копаясь. А Тэхен жмурится крепко, ощущая, как в переносице зудит. Ведь до сей секунды подтверждения не было. Но теперь оно есть — перед ним сидит убийца Сохи. Который вот-вот собирается отправить на тот свет остатки семьи Ким. — И про смех. Она говорила, что ты заразительно смеешься, — Киен пялится на распахнувшего веки пленника с немым укором в пожравших мятную радужку расширенных зрачках. — Ты ни разу не делал этого при мне. Тэхен едва сдерживается от того, чтобы не вбросить что-то вроде саркастичного: «Интересно почему?». За исключением сегодняшнего дня они вряд ли виделись часто и точно ни разу не разговаривали — он уверен, что иначе подмену бы распознал даже в начале их с Чонгуком знакомства. Киен слишком очевиден, если проводишь с ним наедине дольше пары минут. — Как это было? — выдавливает из себя Тэхен, остро вспоминая о том, что еще один участник кровавой вечеринки сейчас где-то за стенами воплощает убийственную идею с поджогом, чтобы как-то их отсюда вытащить. Тэхен может быть крайне недоволен чужими решениями. Но не то чтобы у него много вариантов: «поддержать молча» или «поддержать через трехступенчатый мат» — на разнообразии, в общем-то, все. Хотя есть еще один — более привлекательный. «Поддержать, а потом дать пизды». Но для этого надо выбраться. Значит, в любом случае поддержать. Блядство. — Больно, страшно, — покачивая скальпелем, отвечает Киен. И улыбается широко, прежде чем выдохнуть тоном, очень уж похожим на восторг: — Умопомрачительно, — он опять губами чмокает, прежде чем стать крайне серьезным и предложить так, будто у Тэхена правда есть выбор: — Мы пока начнем, не против? Время — деньги, все дела. Киен поднимается, но лишь для того, чтобы подвинуть себе стул на колесиках, а пленнику — что-то вроде металлической подставки, на которую он укладывает левую ладонь Тэхена внутренней стороной вверх. И кажется, действительно ждет, что пленник смиренно все примет. Но так не происходит. Тэхен в силу возможностей дергается, пытаясь уйти от прикосновений горячих пальцев в татуировках и шрамах, однако замирает, стоит ему под подбородком уткнуться скальпелю. — Тихо, — цедит сквозь зубы Киен, приблизив свое лицо так, что едва не задевает нос носом. Он немигающе пялится в широко распахнутые глаза Тэхена и продолжает, строго чеканя слова: — Не шевелись, если не хочешь снова отрубиться. Предпочтительнее, чтобы ты участвовал, но это необязательно. Тэхен глубоко дышит, не отрываясь от чужого взора. Он понятия не имеет, как не шевелиться, потому что дело не в банальном страхе боли. Дело в том самом первобытном ужасе, который про мобилизацию инстинкта самосохранения, опоясывающего дикой лианой и заставляющего выбирать: «Бей», «Беги» или «Застынь». А Тэхен никогда не практиковал второе и третье. Он всегда дико сопротивлялся, давая всей скопившейся агрессии выход. Но за стеной Чонгук. И ему нужно время, а не вырубленный напарник, неспособный ни на что повлиять. Тэхен расслабляет ладонь, даже с лютой дозой обезболивающего ощущая холод стали под каждым выпрямленным пальцем широко расставленной пятерни — видимо, его все же накачали анальгетиками, чтобы отрубить лишь мучительные импульсы, оставив тактильные. — Умничка, — хвалит Киен, усаживаясь на стуле удобнее. — Первая очень любит послушных мальчиков. И слышать подобное отвратительно, потому что насквозь пропитано мерзким подтекстом — Тэхен все еще помнит, что Кукловод заставлял делать детей, чтобы справиться с импотенцией. — Почему ты ее убил? — спрашивает он отрывисто. И не мигая следит за тем, как пропитанный вонючим антисептиком бинт скользит по лезвию скальпеля, а после по его коже, чуть стирая красный след маркера — надо же, кое-кто вспомнил о чистоте. И плевать, что вокруг куча пыли, забивающейся в ноздри смрадом заброшенности, которую даже едкий медицинский аромат не в силах перебить. — Не дергайся, иначе поврежу сухожилие или сосуд, — бубнит Киен под нос, прежде чем нанести первый поперечный разрез чуть выше обозначенного точкой места для крюка. Тэхен жмурится на секунду вовсе не от боли — той совсем нет, лишь скверное ощущение скольжения стали. Просто наблюдать за тем, как тебе обнажают мышцы, исчерченные тугими сухожилиями… Почти так же мерзко, как слышать: — Первая убила бы меня, — задумчиво произнесенное едва ли уловимо ухом. — Сохи была хорошим человеком, — парирует Тэхен, заставляя себя открыть глаза, чтобы хоть так отвлечь от «разделывания» своей кисти — внимательным взором. — Она никогда бы не причинила никому вреда. Киен тормозит, к счастью, попадает в плен зрительного контакта и хмурит густые брови неестественного для себя оттенка. — При знакомстве Первая перерезала мне ахилловы сухожилия, — говорит Киен снисходительно, никак не отходя от прозвища почившей девушки. — А сейчас перечисляет этапы вскрытия полости для штыря. Он кончиком скальпеля ведет вбок, чтобы указать туда, где, похоже, стоит его галлюцинация. А потом приподнимает ладонь, чтобы очертить острием круг у виска: — Снова и снова. Ни на секунду не замолкает, — скучающе сообщает Киен, будто подобные «радиопередачи» давно стали обыденностью. — Она куда лучше меня разбирается в том, как резать людей. Старик очень усердно ее учил. А она его обожала даже больше, чем меня, — это он произносит тоном, лишенным всего человеческого. Просто как заученную пластинку. Обычная констатация факта. — Так что впитывала все, что он ей показывал. Штыри Третьей она устанавливала. — А Четвертому? — сухо сглотнув, интересуется Тэхен. Киен смотрит затравленно, но всего секунду, прежде чем отмахнуться, не прыская в голос и капли жизни: — Либо штыри Четвертому, либо боль мне, — он вновь уводит взор к кистям Тэхена. — Ты или тебя. Логично. Такому умению скидывать с себя ответственность, присваивая ее другим, только подивиться и остается. Видимо, появление галлюцинации с самого начала было попыткой психики справиться с чувством вины. И вот вроде подобных Киену людей даже наказывать за проступки противоестественно, потому что их деяния лишь болезнь, никакое не желание. Но Тэхен все еще профессионал. Он все еще отличает вменяемого от невменяемого по способности связно общаться и строить причинно-следственные циклы — пусть извращенные, но как есть. И потому он прекрасно понимает, что Киена сто процентов закроют за решетку, а не в дурку, потому что психиатрическая экспертиза сделает весьма однозначный вывод: осознавал, руководил собственными действиями, мог остановиться. Киену никогда не помогут справиться с галлюцинациями. Если его все же удастся арестовать, он сгниет в клетке наедине с убитой его руками Сохи. — Как ты ее убил? — говорит Тэхен, но не успевает мучителя затормозить. Ровно вместе со словами на его кисти появляется второй разрез, направившийся к запястью ровно по линии то ли жизни, то ли судьбы — тут только хироманты разберутся. И приходится наблюдать за тем, как Киен какими-то щипцами поддевает треугольно отсеченную кожу, чтобы перекинуть ее вбок. Впрочем, «хирург» при этом не забывает бубнить, будто кайф от абсурдности ситуации ловит: — Гуманно, — он голову к плечу склоняет, изучая тугие подкожные канаты сухожилий на руке Тэхена с таким любопытством, словно меж ними тайна мироздания какая запрятана. — Перерезанная глотка. Она умерла быстро, — он морщится, взгляд уводит в угол и «прислушивается» к чему-то, что ему воображаемая Сохи «вещает»: — Ты бы не стала жалеть, — цедит он сквозь зубы. А потом в улыбке широкой, дьявольскую напоминающей расплывается и кивает то ли себе, то ли придуманной девушке: — Тебе нравилось причинять боль, детка. Это все знали. Тэхену больше не приходится стараться, чтобы оппонента разговорить, и будь он чуть понаивнее, реально решил бы, что Сохи помогает ему с того света, ведь Киен совершенно забывает о частично вскрытой руке, когда в его голове разражается какой-то скандал. Он подскакивает, тычет скальпелем в сторону угла, припоминает какие-то фрагменты прошлого, которые не удается оценить полностью, ведь чем ожесточеннее становится «спор», тем менее связно прикрикивает преступник на «галлюцинацию». А потом Тэхен его чувствует — тонкий флер едкого дыма, пока только щекочущий слизистую, но еще не въедающийся в дыхательные пути кислотой. Он тут же голову поворачивает к выходу, который успел заметить, пока осматривался, однако в полумраке не различить, начала ли уже мутнеть обстановка. Но судя по тому, что вонь уже ощущается — Чонгук развел там нехилый костер в надежде спалить мечты брата на воплощение ритуала. Все же нашел бензин, идиот удачливый. Киену нужна еще примерно минута, чтобы резко умолкнуть, тоже почуяв. Он чертыхается под нос и широким шагом следует к двери, чтобы ее распахнуть и отшатнуться. Потому что там уже заметно рыжее марево — отражения языков пламени на темных стенах коридора. А отсутствие преграды бьет под дых, заставляя кашлять обоих, притаившихся в комнате-операционной. — Следи за ним, — цедит Киен сквозь зубы, но даже так страх в его тоне слышится отчетливо. Он возвращается к кушетке, но только для того, чтобы отбросить скальпель и найти бутылку с водой. Он хватает первую попавшуюся белую тряпку со стула рядом и щедро ее мочит, прежде чем приложить к лицу, закрыв нос и рот. И уходит, даже напоследок на Тэхена не взглянув, будто реально верит, что воображаемая Сохи способна пленника на месте удержать. К счастью, он прикрывает за собой дверь, не позволяя дыму сильно валить в помещение. Сам того не понимая, он безвозмездно вручает Тэхену несколько минут, которые тот даром не теряет. Он сразу же озирается по сторонам, оценивая обстановку, а после пристально смотрит на прикованные руки, громко цыкая. Чонгука отец учил освобождаться от наручников спичками. Что ж. Преподаватель Тэхена отличался куда большей любовью к садизму. Он ненавидит это делать, честное слово, потому что и боль неимоверная, а восстановление потом крайне долгое. Но сейчас Тэхен, к счастью, под каким-то лютым обезболивающим, да и не видит других вариантов, ведь запах дыма становится гуще — уже обжигает, забиваясь в легкие. Он максимально поднимается вверх по кушетке, ощущая, как зубья нижних наручников впиваются в подъем стопы, оставляя глубокие царапины. Когда правая рука тянется к левой, на запястье надрывается металлом кожа, но это все херня. Дальше — хуже. Грохочет стойка, к которой крепится один из браслетов, но Тэхену удается все же достать правой ладонью до левой. Он сжимает челюсти, переворачивая ту, где мотается лоскут кожи, и давит на кость, смещая так, чтобы сустав выскочил из суставной сумки. Он жмурится от волн адской боли, с которой не справляется даже анестезия, когда большой палец неестественно проваливается. Он кое-как протаскивает деформированную руку через обод наручника, цепляя свежую рану и стараясь не повредить ни одного сухожилия, потому что, если что-то откажет, можно смириться и помирать. Еле-еле освободив запястье, Тэхен проворачивает то же с другим, и приходится потратить больше времени, потому что вскрытая кисть, пусть и сделано всего пару надрезов, функционирует хуже обычного. К счастью, ему все же достает опыта, не зря в подростковые годы он долго доводил это дело до автоматизма — теряет не дольше минуты. Тэхен прикусывает до крови губу, вправляя суставы на место, и проверяет, шевелятся ли большие пальцы, делая каждым по обороту. Жить можно. Он тянется к металлической стойке с полками рядом и хватает оттуда бинт, запримеченный еще в самом начале. Тэхен наматывает пару небрежных, но тугих оборотов поверх обнаженного мяса, не парясь тем, что ткань может прилипнуть или чего еще похуже. Видит блядское все, у него есть проблемы поважнее. Пока он возится с руками, дым начинает смело просачиваться в комнату сквозь щель под дверью и постепенно размывает обстановку сизыми лапами. Тэхен трет глаза, размазывая едкие слезы, и давит на грудь, где уже безбожно жжет. Он ощущает, как постепенно поднимается температура, лижущая жаром кожу, будто за стеной не просто что-то подожгли, а буквально разверзли пропасть в преисподнюю, выпустив на жатву адское пламя. Когда Тэхен усаживается на колени, по спине ползут вниз капельки пота. Он старается дышать поверхностно, глотая как можно меньше угарного яда за раз, и переносит вес на ступни, толкнувшись обеими ладонями; большие пальцы вновь обжигает приглушенной болью. Кушетка покачивается, едва не лишая равновесия. Тэхен кое-как дотягивается до подставки на колесиках и двигает к себе лоток с инструментами. Он бегло осматривает богатый арсенал из скальпелей и щипцов и хмыкает, заметив штыри с отвинченными круглыми шляпками, которые должны были впиться в ладони насквозь. И не может поверить, что удача все же отвернула от него свою поганую задницу, когда видит изогнутый зонд. Пока острие приобретает форму волны и скрывается в замке, упираясь в фиксатор, Тэхен уже практически не может дышать, не срываясь на кашель. Еще по тридцать секунд тратится на каждое кольцо наручников на ступнях, ведь любой профессионализм гаснет, когда в венах торжествует паника. А Тэхен не может думать ни о чем, кроме того, что это ему приходится воевать всего лишь с бездушными железками и воображаемой сестренкой, якобы за ним наблюдающей. У Чонгука там распоясавшийся огонь и попытка спровоцировать психа открыть дверь — это куда страшнее. Когда он спрыгивает на пол, обжигая ступни успевшим нагреться полом, он температуры практически не замечает, потому что вокруг успела натопиться чертова сауна. Стоит ему дверь открыть резким рывком, и он отшатывается, крепко жмурясь, ведь по лицу прилетает дыхание в пару сотен градусов. А в коридоре — чертов хаос. Хрен его знает, как Чонгук это провернул, но пламя везде: ползет по перекрытиям, слизывая жадно топливо, явно щедро разлитое по тем точкам, которые легко охватываются огнем. И ни одной живой души. Ни Киена. Ни Чонгука. Тэхен вспоминает о воде и тряпке слишком поздно, уже когда успевает выйти в коридор и тесно прижаться к каменной преграде, еще не успевшей заняться пламенем. Он пригибается максимально близко к полу, где еще можно урвать хоть что-то, отдаленно напоминающее кислород, и трет слезящиеся безбожно глаза. Он слепо шарит руками по стене, понятия не имея, где выход, и зубы сцепляет крепко. Ему кажется, что кожа плавится на костях — буквально. Тэхен двигается вперед. Вдыхает остатки кислорода, растворенного в вони горелой древесины, забивающей трахею подобно густому желе. И все равно двигается. Даже когда о что-то спотыкается, валится на колени, ударяясь ладонями о пол. Легкие жжет адски, будто наполненные жидким огнем. Где-то трещат перекрытия. Через секунду — что-то оглушительно гремит. Кажется, раздается топот. Но Тэхен уже его не слышит. Воздух кончается.

* * *

Кто-то кричит. Верещит, вторя вою сирен полицейских машин и карет скорой помощи. Сквозь прикрытые веки слепят проблесковые маячки. Красные. Синие. Красные. Синие. Ветер завывает, щекочет под скулами и обжигает холодом, кусая голую кожу. Щеки касаются ледяные пальцы, а в нос ударяет знакомый запах горьких апельсинов, едва пробивающийся сквозь едкую вонь дыма. Кто-то задушенно кашляет — будто задыхается. А потом тихо шепчет: — Я же обещал. Тьма обволакивает, вырубая любые звуки. Она спокойная. Умиротворенная. Такая, что разве что в могиле. Когда Тэхен приходит в сознание в первый раз, он плохо понимает реальность. Его хватает лишь на то, чтобы обнаружить себя в больнице, ощутить резь в глазах от ярких ламп на потолке, подивиться паскудному ощущению пластиковых трубок глубоко в носоглотке, рассмотреть силуэт медсестры и после нескольких манипуляций с оборудованием сделать пару глотков воды — та кажется чертовски сладкой. И звук. Тэхен слышит настойчивый мерзкий звук. Попеременный писк — точно в бит его размеренному сердцебиению. Второй раз Тэхен просыпается ночью. Ему не хочется зажмуриться, ведь вокруг полноправно царит полумрак — видны очертания мебели, освещенные маревом луны, просачивающимся сквозь щели полузакрытых жалюзи. Он больше не чувствует инородные тела во рту и носу, однако, приподняв голову, различает катетер в руке и подставку для капельницы рядом. Он поворачивается лицом вбок, замечает медицинский монитор и только тогда прислушивается к ускоряющемуся сердцебиению, рисующему линию кардиограммы на экране. А затем смотрит на лежащие поверх белого одеяла ладони, обе из которых туго обмотаны фиксаторами, удерживающими на месте вывернутые суставы. Левую еще и поперек опоясывает толстый слой повязки, прикрывающей, видимо, швы — именно там, где так и не появился штырь. Тэхен озирается по сторонам, сухо сглатывая и морщась оттого, как в горле саднит — у него там будто бы пустыня с потрескавшейся слизистой вместо почвы. Он замирает, различив в кресле в шаге от себя крупную фигуру спящего мужчины — тот сидит, закинув ногу на ногу и уронив голову в ладонь упертой в подлокотник руки. — Чонгук?.. — предполагает Тэхен первое, пришедшее на ум; голос выходит сорванным, даже не хриплым, а трескучим — как если бы звук издавался не обожженными связками, а затухающими углями. Когда мужчина просыпается и лицо свое Тэхену «показывает», внутри все сжимается в предвкушении чего-то плохого. Даже в сумраке его удается узнать сразу, и негоже совсем семейному человеку просиживать ночи у того, кто ему всего лишь подчиненный. — Привет, — тихо говорит Намджун, поднимаясь. — Привет, — шелестит Тэхен и сухо сглатывает, торопливо облизывая потрескавшиеся губы. — Пить… — Молчи, — прерывает его просьбы Намджун, подходя. Он берет со столика рядом стакан, из которого торчит тонкая трубочка, и подносит к Тэхену. Помогает ему удерживать голову, чтобы сделать несколько глотков, и, увлажнив горло, пациент валится макушкой на подушки с тихим стоном. Даже что-то столь простое сил отнимает немерено. Тэхена хватает лишь на пару секунд бездействия, прежде чем он старается сесть, чему сразу же пытаются помешать: — Тебе сказали лежать, — осторожно произносит Намджун, убирая стакан с трубочкой на столик рядом, где краем глаза Тэхен замечает непонятные склянки, маленький букет полевых цветов и еще какое-то барахло, чье назначение ему неизвестно. — Я заебался… все время… лежать… — хрипит Тэхен, делая паузы на вдохи, и, скривившись от слабости в теле, все же приподнимается, активно орудуя руками. Хотя активно — громко сказано. Со стороны он точно напоминает инвалида, давно свое «отбегавшего». Намджун его поддерживает и ладонь стискивает на чужом предплечье крепко, стоит Тэхену зашипеть — как только он приподнимает голову, в висках разрываются маленькие снаряды. Начальник поправляет подушку, чтобы он мог опереться о нее спиной, и Тэхен разжимает и сжимает пальцы обеих ладоней, которые едва шевелятся из-за повязок и адски ломит из-за кислородного голодания. Он поглаживает горло под кадыком и пытается вдохнуть через рот, но тут же закашливается — дыхательные пути сильно раздражены, по ним воздух проходит с мучением, будто каждая молекула кислорода вооружилась серпом и все на своем пути царапает. — Средняя степень отравления угарным газом, — комментирует Намджун, сделав тон непривычно ласковым. Чем еще больше настораживает, потому что какого хера он тут забыл?! — Придется полежать недельку здесь, чтобы восстановиться. — Как Чонгук? — спрашивает Тэхен то, что куда важнее его собственного физического состояния. Потому что уже подозревает. Пусть сам еще не осознает. Намджун застывает на пару секунд, а после отстраняется, чтобы встать во весь рост. Он долго смотрит на Тэхена сверху вниз, сохраняя молчание, и тоска в его широких зрачках такая вязкая и глубокая, что ту только ложками черпать и в вену загонять жизнерадостным людям, чтобы склонить их к самоубийству через депрессивные приходы. Мужчина тяжело вздыхает и делает шаг назад. Еще один, чтобы позже отвернуться, ладонью провести по лицу — подозрительно близко к глазам — и отступить к окну. — Намджун?! — повысив голос, который все еще трещит затухающим костром, напоминает Тэхен о себе, когда названный, покрутив регулятор жалюзи, запускает чуть больше лунного света в палату. — Они не выбрались, — произносит Намджун, кажется, совсем без эмоций. Но это не про равнодушие. Оно — про кладбище. — Я не понимаю, — мотает головой Тэхен, игнорируя то, как в висках вновь детонирует лютая боль, стекающая по горлу вместе с вязкой слюной. — Чонгук остался там, — перефразирует Намджун, но Тэхен совсем его слов не догоняет. Зачем остался? — Тела обгорели. Пока ты был в отключке, успели провести опознание, — он продолжает пороть чушь, явно со временем для «пошутить» допустив ошибку. — Чонгука идентифицировали по слепкам зубов, второй мужчина числится неизвестным, но я полагаю, это Двойка? Он поворачивается и препарирует Тэхена острым взглядом, в котором тот, себя обманув, легко находит издевку. — Ты несешь какой-то бред, — шепчет Тэхен, голову сжимая ладонями с силой тисков. В висках гудит, легкие болят, а слизистую носа будто толстым слоем кислоты смазали — настолько она жжется. Он уверен, что слышал голос Чонгука — Тэхен готов руку к сердцу приложить и поклясться на всех возможных алтарях. Во всей другой какофонии звуков леса, криков, хлопков лопастей вертолета и сирен он точно различил один-единственный — исключительный. Самый важный. Без которого никак. — Тэхен, — говорит Намджун, делая шаг навстречу; и звучит он тоже трескуче — с болью необъятной. — Ты должен это принять. — Не смей, Намджун, — умоляет Тэхен, мечтая остаться в иллюзии. Но его не слушают. — Чонгук мертв, — произносит Намджун отрывистым шепотом, снова подходя. Он лезет в карман и кладет на столик перед Тэхеном зажигалку Чонгука — потерявшую блеск из-за густого слоя сажи и выгоревшего металла, всю покореженную, с местами оплавившейся гравировкой. Тэхен задыхается — легкие словно до отказа накачивает свинцом. Его мир — громко звенит. Сердце замедляется, не справляясь с резко остывшей кровью, что жалит изнутри снежинками так, будто стала ртутью, выкинутой на мороз. Намджун говорит еще что-то. О том, что все произошло на территории старого склада, где подвальные помещения строили еще без требований к пожароопасности, из-за чего его давно и вывели из эксплуатации. О том, что полицию и пожарных вызвала оказавшаяся случайно рядом группа туристов, почуявших острый запах дыма, а после обнаруживших во влажной траве бессознательного мужчину. О том, что Тэхен два дня провел в полубреду в больнице, и за это время успели выявить сухие факты: пожравшее весь нижний уровень пламя — результат поджога. О том, что причиной всего этого мракобесия стал не кто иной, как Чонгук. По уцелевшим после тяжелого тушения деталям обстановки восстановили основные события: он выбрался из наручников, пустил в ход бензин для генератора — того оказалось внутри аж целых три большие канистры. Затем он вырубил преступника, каким-то образом раскрыл замки внутренних ворот и вытащил успевшего потерять сознание Тэхена на улицу. А потом ринулся обратно, потому что Двойка оставался внутри — где-то на выходе с подземного этажа, куда успело добраться пламя. И задохнулся. Под землей. Вместе со вторым мужчиной. Они оба погибли от дыма, и лишь потом до них дорвался огонь, слизав мышечную массу с костей. Это не было самоубийством. Поступок Чонгука стал жертвоприношением. Все, что тараторит Намджун, Тэхен слышит размыто. У него в ушах только оглушительное: «мертв, мертв, мертв». И мысли, нескончаемый круговорот мыслей о том, что все это просто не может быть правдой. Не в этой истории. Пожалуйста?.. Тэхен сам не понимает, что всхлипывает. Не слышит этот звук, ощущая лишь то, как дрожит в груди. Он ладонь прикладывает к солнечному сплетению, давит сильно, стараясь удержать грохочущее сердце, ребра проламывающее. А потом приходит облегчение. Это всего лишь кошмар — один из многих других, что постоянно его по кровати размазывают. Тэхен застывает. Щипает себя прямо под торчащим из вены катетером, черпая силы из упрямства, и ему больно, блядь, чертовски. Но и это он напрочь отрицает. Тэхен смотрит на Намджуна, но не видит его силуэт сквозь пелену. А потом прикладывает пальцы к щекам и ошарашенно пялится на указательные, отстранив руки от лица. Он размазывает по подушечкам влажную соль, думая, что все это ему только мерещится. Такое ведь возможно и во сне, верно? — Намджун, — зовет он сипло, шепотом и так отчаянно, будто от названного мужчины зависит все его дальнейшее существование. Он вновь взгляд поднимает. Перехватывает ответный — глубоко сочувствующий — и часто-часто моргает, чтобы лучше чужое лицо различить. Стирает тыльной стороной ладони капли, что дорожками стекают до подбородка. — Пожалуйста, — молит так, будто от каждого слова жизнь собственная зависит. Словно, если «нет», можно голову в петлю и без раздумий вниз — с табуретки. Надмжун лишь тоскливо смотрит, ничего не говоря. Даже тогда, когда раздается совсем уж тихое: — Я прошу тебя… — шепчет Тэхен одними губами. — Разбуди меня.