Пароксизм ненависти

Кошмар не заканчивается. Ни через день. Ни через два. Ни через неделю. Распахнув веки по звону будильника, Тэхен сразу же поворачивается лицом вбок и находит записку, оставленную им самим на прикроватной тумбе в надежде на то, что однажды — в какое-нибудь счастливое утро — та просто исчезнет. Он читает выведенные его же трясущейся от хмеля рукой два страшных слова и жмурится. Не повезло. Он снова не проснулся. Посмотрев в потолок, Тэхен трет глаза, которые безбожно сушит, и кашляет от жжения в глотке, что до сих пор до конца не прошло. Он поглаживает ладонью горло, морщится, несильно надавив на кадык, и считает медленно до пятидесяти, вручая новому дню еще шанс. Но стоит ему скоситься, и перед ним все тот же приговор, вынесенный кривыми, утратившими весь стиль буквами: Чонгук мертв. Тэхен усаживается на кровати и недолго так и сидит, справляясь с головокружением, упавшим на него с мягкостью шали, стоило сменить положение в пространстве. После отравления угарным газом врачи требовали его пребывания в стационаре целую неделю, но он сбежал спустя всего два дня, так что лечение… У него есть заботы куда серьезнее. Он вновь смотрит на успевший собрать пыль клок бумаги и, протянув ладонь, отряхивает его, вчитываясь в каждую букву. Начертанные в пьяном бреду на первом попавшемся стикере судьбоносные строки — единственное, за что он еще держится, никак не утрачивая веру в то, что однажды его разум вернет ему реальность. Это все, что ему осталось. Тэхен проверил на ошибки все. Перелопатил собранные крохи доказательств несколько раз — до каждой мельчайшей детали. Везде его ждал тупик. Мрачный, узкий, с покрытыми плесенью стенами. С тем миром, где ничего нельзя изменить. В мире, где Чонгука больше нет. И чертова надпись — она не про обезболивающее, которое ему глотать бы литрами, ведь Тэхен не справляется. Она лишь способ быстро собраться с силами и начать очередной день, который жить не хочешь. Как пластырь сорвать, вот только Тэхен, по ощущениям, жертвует кусками плоти. С новым рассветом он вновь и вновь толкает себя в пропасть отчаяния — махом. Чтобы не мечтать напрасно. Чтобы не хвататься за телефон и не набирать номер, по которому до сих пор лгут о том, что: Аппарат абонента всего лишь выключен или находится вне зоны действия сети. Поправив стикер так, чтобы следующим утром сразу же его найти — ведь вряд ли вечером Тэхен будет способен хоть что-то контролировать, — он поднимается, ощущая себя физически немного лучше паршивого. Он задевает ногой оставленную в ночи у постели бутылку — та валится на бок с громким стуком. Приходится сразу же ухватиться за виски, потому что малейший звук до сих пор резонирует в мозгах острыми вспышками боли, грозящейся вот-вот расколотить ему черепушку. Наверное, комбинировать кучу прописанных ему таблеток с бухлом — идея не из умных, но не то чтобы это слишком уж сильно выбивается из общего нарушения рекомендаций. У Тэхена и со сном не очень, и с режимом питания, да и без эмоциональных перегрузок ни минуты не проходит. Без трезвости ему хотя бы пореже хочется ствол в рот запихать и выстрелить раз десять. И да, он помнит о всех тех проповедях мудрецов о том, что алкоголь никогда не решает проблемы, но все же дает градусу шанс. Тэхен готов представить такой чему угодно, лишь бы хоть на секунду почувствовать себя не разваливающимся на кровоточащие куски. Он шаркает до ванной и, умывшись ледяной водой, долго смотрит в зеркало. Когда ладонь шоркает о колючий подбородок, губы искривляются в гнилой улыбке. Выглядит он откровенно херово: синяки под веками такие темные, будто сажа после пожара так и не отмылась; щетина пробилась до длины, видимой глазу; цвет кожи близкий к серому. Но хуже всего радужки — мертвые. В них даже блики больше, кажется, не отражаются, сплошь кромешная пустота. Стремительно растущая черная дыра. Тэхен пялится и пялится на собственное поганое отражение, позволяя себе пару минут честности, не омраченной градусом в крови — ему удается выдерживать подобное лишь утром, ведь по ночам накатывает столь сильно, что рука так и тянется к заныканным по углам квартиры пистолетам. К счастью — или напротив — каждый раз трясущиеся пальцы натыкаются на граненое стекло с чем-нибудь адски крепким. Тэхен дает себе немного времени. Он проживает сотню с небольшим секунд, ничего с болью не решая. Он вкушает ее, позволяя себе тонуть во тьме расширенных зрачков, застывших черным пятном на амальгаме. Он даже воображению дает «шалить» на сравнения — когда они с Чонгуком разбежались по разным городам после убийства Инсона, ему казалось, что он трескается от боли. Сейчас же с него будто живьем сдирают кожу. Чтобы после — в котел и варить до плоти, отстающей от костей. Тэхен выделяет на персональный ад две минуты. Всего. Две. А после «цепляет» маску стойкости, которая — он знает точно — продержится ровно до вечера, если к ней не прикасаться. Забив на бритву, потому что сил приводить себя в порядок никаких, Тэхен направляется на кухню и еле заставляет себя запустить кофемашину — та дерьмовая в съемной квартире, но какая есть. Он отходит к крохотному окошку, сменившему панораму проданного недавно пентхауса, открывает одну из створок и закуривает крепкие сигареты — совсем не ту марку, которую предпочитал до Чонгука. Стоит пустить по гортани дым, и он сразу же закашливается так сильно и страшно, будто не все еще переживает последствия угарного газа, а вот-вот начнет отхаркивать туберкулезную кровь. Однако даже это не останавливает. Прочистив горло и стерев выступившие слезы, Тэхен тянет едкий яд мелкими порциями, пока за спиной бурчит кипящая вода, пропитывающая молотые зерна — тоже так себе, ведь времени гонять за любимыми не нашлось. У Тэхена в последние дни все минуты уходят либо на «бурную» деятельность на работе, либо на самобичевание. На улице жизнь течет привычными ритмами: на дорогах с утра пораньше собираются автомобили, чтобы всего через час скучковаться в традиционные пробки; уже заметны силуэты прохожих, очерченные тенями от фонарей, все еще горящих в ожидании позднего рассвета; снег падает крупными хлопьями, образуя невысокие сугробы — в этом году зима расщедрилась на дары. Но даже сейчас, когда мороз полноправно завладел миром, Тэхену кажется, что на улочках Сеула гораздо теплее, чем у него внутри. За неделю, прошедшую со смерти Чонгука, у него за ребрами разверзлась чертова Арктика — хер обогреешь. Даже алкоголь не справляется. А Тэхен ведь очень пытается. Докурив, он выбрасывает окурок в окно, подходит к отпахавшей свое кофемашине и долго пялится на нераспечатанные бутылки сиропов с ароматами шоколада и сицилийского апельсина, поглаживая дрожащими пальцами стенки хозяйской кружки — с каким-то цветным принтом, от которого раньше захотелось бы блевануть, а сейчас… похер. Хмыкнув, Тэхен просто наливает крепкий кофе в чашку и уходит в спальню. Не сегодня. Он не готов. Небрежно расчесавшись, Тэхен облачается в то, что первым вываливается из шкафа, — точно так он собирал базовый набор вещей, вернувшись в Пусан на пару часов, так что и разнообразия-то там не особо. Он не замечает ни оттенка джинсов, когда тянет их по ногам, ни бренда черной футболки без принта. Он успевает сделать только пару глотков терпкой горечи, прежде чем запрыгнуть в кеды — тоже надетые просто потому, что оказались ближе. На улице он скуривает еще две сигареты, пока ждет такси, с тоской вспоминая о белом суперкаре, так и оставшемся в Пусане — не у холма, его перегнали в безопасное место. Пусть до самочувствия Тэхену нет никакого дела, все же за руль садиться пока не спешит. Даже если жизнь для него совсем потеряла ценность, он все еще за нее держится. Хер знает зачем. Всю дорогу до бюро он смотрит за стекло, отстраненно наблюдая за потускневшим миром. Все вокруг будто бы превратилось в старый снимок, выцветший за годы нахождения под прямыми лучами солнца. Или же это просто зрение Тэхена сбоит — его розовые очки не разлетелись осколками, они… их словно заволокло влагой, размывшей вид в кляксу. Первый всполох яркой — яростной — эмоции, сменившей морозную тоску, ставшую для него привычной, происходит в тот момент, когда таксист паркуется у бюро, а Тэхен из окна с заднего пассажирского сиденья замечает знакомый корпус белого Porsche. И не менее знакомую смазливую рожу Марка, который сидит на капоте, высоко задрав ворот черного пальто и листая какой-то аляпистый журнал. Надо же. Кто бы мог подумать, что эта тварь еще в стране. Даже не посмотрев, сколько чаевых вручил таксисту сдачей с крупной купюры, Тэхен сильно хлопает дверью; птицы с деревьев, высаженных вдоль ограждения парковки при СБУРе, с криками взмывают ввысь. Он идет к федералу широкими шагами, почему-то не сомневаясь в том, кого тот ждет. — Доброе утро, господин Ким, — приветствует Марк сразу же, стоит на желтое чтиво, впечатанное в глянцевую бумагу, упасть тени приблизившегося человека. Небрежно поправляя упавшие на лоб кудряшки, он поднимает взор и давит широкую улыбку, но та совсем не затрагивает глаз. — Что тебе нужно? — без реверансов грубит Тэхен. Он замирает ровно напротив мужчины так, чтобы их разделяло не больше полушага на случай, если кто-то из спешащих на работу полицейских будет проходить мимо и «захочет» подслушать. Стиснутые кулаки прячутся в карманах легкой куртки, совсем не спасающей от зимних температур, но Тэхену и не то чтобы надо — у него внутри трескающийся ледник. Марк смотрит из-под опущенных ресниц и прикрывает журнал, привлекая к нему внимание, и, скосившись на миг, Тэхен замечает громкий заголовок с упоминанием прозвища сгоревшего до костей Киена. Кулаки сжимаются сильнее. Тэхен играет желваками, стараясь игнорировать боль, что мелкой судорогой проносится по каждой клеточке тела, пока он адскими усилиями удерживает на лице маску. Жаль, что ему не дано прибить ее к собственной плоти гвоздями. Заметив сузившиеся глаза, скользнувшие по очередной ереси, выданной пером желтых писак, Марк начинает немного неловко: — Мне жа… — Рот. Закрой, — перебивает его Тэхен, цедя сквозь зубы. Ебал он в рот все те соболезнования, которые ему приходится слышать то и дело от тех, кто хоть немного о них с Чонгуком в курсе — пусть не как о любовниках и, быть может, даже ком-то ближе, а хотя бы о напарниках. Пустые слова не помогают. Они лишь сильнее затягивают на горле петлю. — Зачем ты здесь? — повторяет Тэхен вопрос с нажимом, придавая интонации такой жесткости, что легко бы и фуллерит обставила. Брови рыжеватые нахмурив, Марк смеряет его долгим взглядом — скользит тем медленно вниз, а после резко поднимает, чтобы установить зрительный контакт. — Ты знаешь зачем, — говорит он, перестав наконец козырять фальшивым насквозь «вы». Тэхен тоже хмурится, потому что такая простая смена формата речи очень намекает — Марк явился не как спец. Впрочем, оно ему и без надобности, ведь Тэхен уже отдал спецслужбам все, что заработал Инсон незаконно, подписал кучу документов и пообещал косить под законопослушное солнышко до скончания своей жалкой жизни. Им больше не нужно встречаться как провинившийся с «палачом», казнить который предпочитает вовсе не топором. Все внутри настораживается, ведомое внутренним чутьем. Потому что общаться с Марком о личном Тэхену не хочется. Даже видеть его вот так — лицом к лицу — невыносимо. — Я понятия не имею, на кой хер ты явился, — Тэхен и не думает сбавлять градус холода в тоне. — Тебе известна настоящая личность Киена, — поясняет Марк, выделяя акцентом ненавистное имя. Тэхен чуть разжимает левый кулак, чтобы пальцами надавить в центр ладони — где навечно впечатан угловой шрам не потому, что врачи его плохо зашили, а потому, что он постоянно швы колупает, не позволяя ране нормально зарубцеваться. Внутри разгорается адское пламя — то самое, которое он «прихватил» из мрачного подвала и которое вынужден теперь таскать в себе до последнего. Чертовски жаль, что у него нет с собой ствола. Видит блядское все, он бы даже не испугался разжечь конфликт с ФБР ради радости понаблюдать, как кровь стекает с дыры меж бровей Марка. — Ты посмел подумать, что я предам память Чонгука так? — цедит Тэхен угрожающе, понизив тон до полушепота. — Я надеялся, что ты так не поступишь, — впрочем, Марка чужая игра с голосом не впечатляет. — Но у меня есть перед Чонгуком обязательства, — произносит он и, лицо отвернув, губы поджимает, будто бы тоже скорбит. Тэхен ему и на секунду не верит. — Так что я должен убедиться, что ты не станешь творить глупости. Марк опять смотрит так, словно услышал мысленное желание о его простреленном черепе. Он плечом ведет и гаденько улыбается, прежде чем не удержаться и все же козырнуть тем, кто из них двоих тут на стороне силы: — Иначе мне придется что-то с этим решать. Несложно догадаться, к чему он клонит. Тэхена перспективы нисколько не пугают, ведь сложно переплюнуть то, что он уже видел. Однако… отчего-то вся его злость все равно сдувается. Рушится карточным домиком, на который набросился дикий ураган — в одну секунду. Он вздыхает тяжело и перестает насиловать чужую выдержку пристальным взором. Сдвигается, чтобы присесть на капот рядом с Марком, и долго пялится в пустоту, прежде чем все же спросить: — Вот чем вы заплатили Чонгуку за меня и моего отца? Тэхен интересуется не потому, что ему есть дело. Просто это единственная возможность немного коснуться того, кого ладонью больше не выйдет. Он не ждет, что Марк перестанет сходу дерзить, но именно так и происходит. Мужчина чуть поворачивается, чтобы скоситься на профиль Тэхена, молчит порядочное время, что-то обдумывая, а потом все же начинает говорить. Не мягко, не доброжелательно. Однако и без вызова: — Чонгук выдвинул много условий, — когда Тэхен к нему лицом обращается, бровь вопросительно изогнув, Марк слабо улыбается, чуть сморщив веснушчатый нос. И выдает малость ностальгически: — С ним сложно было торговаться. Не сдавал позиции вообще. Тэхен кутается глубже в куртку, но не потому, что воздух его кусает прохладой. Он просто хочет сжаться до размера мельчайшей песчинки. Быть может, тогда и тоска вместе с ним станет хоть немного меньше. Или наконец его раздавит. Что тоже неплохо, впрочем. — Расскажешь? — тихо произносит он, не рассчитывая на то, что Марк снизойдет. Но тот, будто вину какую чувствует или внезапно Тэхеном проникся, отвечает: — Изначально я просто должен был помочь скрыть все о Киене от любого, кто попытается хоть что-то найти, и перелопатить жизнь Чонгука, стерев данные из сети, способные на его брата навести, — он хлопает журналом себя по бедру, обтянутому узкими полуклассическими брюками в серую тонкую полоску. — Но потом ты с ним лично познакомился и добавил геморроя мне. Марк усмехается, но в этом не слышится издевки. Это что-то вроде: «Судьба — ироничная сука». — Чонгук согласился ловить твоего отца на живца только при условии удаления сам знаешь чего, — говорит Марк с намеком и перехватывает чужой взгляд. — Я даже тебе не могу назвать «точную цену», потому что он навесил на меня очень серьезные по последствиям обязательства. Он выделяет завуалированную формулировку пальцами в кавычки, что из-за довольно громоздкого журнала кажется малость комичным. Казалось бы, останься в жизни Тэхена место оптимизму. Тэхен опять смотрит вдаль, больно покусывая губу, пока Марк, понизив тон до громкости ветра, уточняет, что они с Чонгуком подписали какой-то суперсерьезный контракт, из-за которого никто из тех, кто в курсе о «точной цене» — о видео, то бишь, — не могут о нем распространяться, если не хотят присесть на порядочный срок. Он говорит и о том, что со всех носителей любые следы удалили и еще ближайшие лет двадцать будут периодически мониторить сеть, чтобы, если существует резервная копия, она канула в Лету моментом. Тэхен хмыкает. Он уверен, что дубликатов нет. Та запись хранилась только для того, чтобы Инсон мог периодически эго себе почесать — когда сын в очередной раз окунал его мордой в дерьмо, отказываясь присоединяться к мерзкому делу их семьи. Ах нет. Еще для того, чтобы Тэхену напоминать, что он тоже монстр. — Вторым условием стала твоя полная свобода с сохранением законных активов, заработанных предыдущими поколениями, — продолжает Марк. — Я стер все, что мы на тебя нарыли. Для тех, кто участвовал в расследовании и займется следующими, тебя не существует. Так что, если ты сам где-то не засветишься, у тебя не появятся проблемы, когда система воскреснет. — Меня не существует… — Тэхен хмыкает оттого, насколько уместно эта реплика приходится к его жизни. Правда, совсем не в положительных аспектах. — Чонгук просил хоть что-то для себя? Он вновь стискивает в карманах кулаки. Судя по тому, что ему выкладывают, Чонгуку вручили практически карт-бланш на требования. Почему он не воспользовался этим и не привлек Марка к поимке Киена? С губ рвется тоскливый смешок. Чонгук был не тем человеком, кто ищет помощи. Тем более от кого-то, вроде Марка. Тем более когда речь идет о его семье. — Он все просил для себя, — абстрактно говорит Марк и плечами жмет. — Просто Чонгук — это дорогие ему люди. Сказано чертовски верно, вот только восторгаться совсем уж нечем. С трактовкой понятия «эгоизм» старший инспектор Чон нормально так проебался. — Я буду молчать, — произносит Тэхен. — От меня никто не узнает о том, кто скрывался за личиной Двойки. — Надеюсь, что мы с тобой больше не встретимся, — заменяет Марк длинной формулировкой то, что можно облачить в короткое: «договорились». Он поднимается с капота, Тэхен делает то же самое и отшатывается, когда мужчина пытается похлопать его по плечу. Он все еще ебал в рот и сострадание, и поддержку, и все остальное. Марк приложил руку к страданиям Чонгука, так что пусть катится к черту. Правда, вслух Тэхен его не посылает. Он лишь подбородком указывает на журнал, высказывая: — Дай почитать, — и это совсем не звучит просьбой. Марк брови к переносице сводит, подняв издание так, чтобы оба могли прочитать заголовок. — Не стоит, — бормочет он едва разборчиво, но не то чтобы Тэхену есть дело до советов. — Как хочешь, — вздыхает тот, когда на него пристально смотрят, не роняя и звука, и журнал передает. Отступая на шаг, Марк вновь давит широкую лыбу: — Бывай, Тэхен. Тэхен морщится, потому что и эта реплика у него ассоциируется с тем, что за ребрами пульсирует подобно страшному вирусу, грозясь в ближайшее время его изнутри сожрать. — Прощай, Марк, — бросает Тэхен и отворачивается, чтобы направиться в бюро и больше никогда мерзкого мужчину не увидеть. Он на это очень надеется. Однако стоит ему сделать два шага, и Тэхен замирает, заслышав, как за спиной тихо щелкает закрывшаяся дверь тачки. Он через плечо оборачивается и пялится на тонированное лобовое, столь темное, что за ним силуэта водителя никак не рассмотреть. Внутренний компас сходит с ума, его стрелки указывают вовсе не на север, и никак не удается понять причину этого ощущения. Будто за ним кто-то следит. Тэхен вздыхает и отворачивается. Такими темпами ему до крохотной палаты с мягкими стенами осталось вот совсем чуть-чуть: пара пьяных ночей, несколько снов, в которых Чонгук жив и улыбается, с десяток мерещащихся знакомых силуэтов в толпе. И все. Ремни на запястьях, сильные таблы и зажатая в зубах мокрая от слюны подушка. Когда Тэхен пересекает турникет на входе, приложив магнитный пропуск к нужному экрану, охранник провожает его недоумевающим взглядом, что, впрочем, совсем не взывает к удивлению. На него часто пялятся так в последние дни, ведь для всех он находится в отпуске по состоянию здоровья и должен быть если не в больнице, то хотя бы дома. Сотрудники шушукаются по углам, строят предположения и натянуто улыбаются, стоит пересечься с ними лицом к лицу и посмотреть из-под низко опущенных бровей. Скрывшись за углом от внимания жадного до сплетен мужчины, Тэхен хмыкает. Узнай хоть кто-то лишний в здании о том, что на самом деле его не отправили отдохнуть, а тупо отстранили из-за неадекватных поступков, пригрозив увольнением по статье, в коридорах начался бы настоящий цирк. Еще больший разразился бы, если бы прошел слух о том, что первую психологическую экспертизу — та состоялась вчера — он завалил, но ввиду заслуг ему дали еще неделю, чтобы оправиться и повторить, а не стали сразу выносить в личное дело пометку. Тэхен и сам не знает, зачем сегодня явился на работу, ведь ему это запретили. Просто… Когда он наедине с собой, маски слетают быстрее. Запираясь в холодных стенах съемной квартиры, Тэхен едва держится, чтобы не всадить лезвие в собственное сердце. В окружении людей, раздражающих его до дрожи, хотя бы выходит отвлекаться. Ему удается переключиться на ненависть к миру, забыв ненадолго о той, из-за которой он снедает себя самого. Его потряхивает, пока он едет в лифте, проглядывая по диагонали очередную статью о развязке дела Двойки. Он прочел таких за последние дни довольно много, ведь каждое мало-мальски большое издание напечатало хотя бы по паре абзацев. Из важного в них лишь то, что преступника удалось устранить до наступления Нового года — совсем как требовал от них с Чонгуком суперинтендант в далекие времена, угрожая расплатой в виде выговоров и снятия с дела. Видит блядское все, лучше бы их обоих действительно отстранили. Хотя, вероятно, Чонгук бы все равно ловить брата не бросил. Сумасбродный идиот. Звяк прибытия на нужный этаж раздается в тот момент, когда Тэхен остервенело мнет журнал, отчаянно желая растопить им какой-нибудь камин, потому что только в этом его практическая ценность и заключается. И то можно травануться токсичной пропиткой страниц, если переусердствовать с «топливом», — той почти столько же, сколько лжи отпечатано в мелких строках. Ни в одной статье, прошедшей через руки Тэхена, не упомянуто имя Чонгука. Журналисты не удосужились хотя бы на секунду задуматься о том, что до населения стоит доносить не проступки погибшего преступника, а восхваления тому, кто его поборол. Никто не почтил память детектива, который угробил — буквально — свою жизнь, чтобы спасти «несчастных» гражданских от серийного убийцы. Ведь остренькое продается лучше. СМИ просто забили на те факты, которые привел Тэхен в своих показаниях, рассказывая Намджуну о том, что на самом деле произошло в подвале перед пожаром, — он утаил личность Киена, но в остальном выложил все. Пресс-служба полиции сократила его рассказ, принизив роль Чонгука. Желтые писаки свели ее практически до нуля, уделив все внимание тому, что Двойка творил в «лучшие» годы, а его смерть преподнесли под соусом краткого «Погиб при задержании». Сволочи. В кабинете второй следственной группы тянет в объятия глухая тишина — такая, что падение журнала в пустую урну на ее фоне слышится ударом в гонг. Тэхен отряхивает руки, стараясь сбросить с себя чужое лицемерие, и снимает куртку, чтобы откинуть на свой стул. Он озирается по сторонам и брови к переносице сводит, пялясь на пустое место Джихена, которое выглядит слишком уж непривычно, учитывая, сколько их техник обычно проводит на работе. Вздохнув тяжело, Тэхен направляется в закуток начальника, где дверь приоткрыта. Стоит ему переступить порог с тихим «Доброе утро, босс», и Намджун голову поднимает от бумажек, которыми уже занимается спозаранку. Он смеряет движущегося к окну Тэхена внимательным взглядом, но ничего не говорит о его внешнем виде. И не удивляется чужому приходу на работу — тоже. Вот уж кто точно понимает зачем. Пока Тэхен беспардонно открывает окно, не спрашивая разрешения, Намджун поднимается, чтобы обойти стол и, опершись о него ягодицами, руки на груди скрестить. Он наблюдает за чужими действиями напряженно, будто опасается, что Тэхен вот-вот что-то выкинет. Впрочем, винить его за это нельзя, его подчиненный успел за неделю натворить столько, скольким, наверное, и Чонгук в лучшие времена не отличился. Зажимая сигарету уголком губ, Тэхен хмыкает, припоминая все свои проебы, кои и привели его к отстранению. Как только смог более-менее передвигаться, он повыдергивал катетеры из тела и сбежал из больницы, проигнорировав все требования врача и подкупив медсестру, перехватившую его на пути. Позже без распоряжения и разрешения от тех, кого назначили закрыть дело Двойки после смерти одного ведущего детектива и полной недееспособности второго, вломился на финальное место преступления и все переворошил, нарушив целостность. Остановился только для того, чтобы провернуть все то же самое в чужом кабинете, потому что ответственными стали представители другой группы. Ну и финалочкой, когда не смог успокоиться ни на месте пожара, ни среди вороха документов, Тэхен задолбал судмедэксперта, констатировавшего смерть и подтвердившего личность погибшего Чонгука. Он потребовал, чтобы ему дали посмотреть на труп собственными глазами, и опустился до мордобоя, когда Сокджин послал его в места ниже пояса, тоже нихера не пребывая в порядке. Тэхен не мог иначе. Он должен был убедиться. Свалил из больницы он сразу же, как ощутил себя хоть немного в себе, потому что стены давили, а наружу манила неизвестность. И вера. Вера в то, что все кругом ошибаются. Что Чонгуку совсем не к лицу столь простая смерть. Ему пошла бы та, что является в гости к старикам. По той же причине он отключил телефон, когда ему начал трезвонить Намджун, ведь ему сразу же доложили о пациенте, за которого он взвалил ответственность. Ровно из-за этого же сорвал чуть позже желтые ленты на складе-бункере. Тэхену до невозможности дышать требовалась хоть какая-то подсказка. Сущая мелочь. Любая. Но он не нашел ничего, кроме покореженного высокими температурами металла, вони обугленной и промокшей насквозь древесины и огромных луж воды — пожарные потратили, по виду, целое озеро, чтобы купировать очаги возгорания. В подвалы судмедэкспертов Тэхен дверь вынес едва ли не с ноги, все так же ведомый манией найти несостыковку. Когда он явился на порог, Сокджин поприветствовал его грубым «На хуй пошел» и долго стоял на своем, не меняя формулировки. Его упрашивали. Умоляли. Требовали. Шантажировали. Дрогнул Сокджин лишь тогда, когда Тэхен не сдержал всего месива эмоций в себе и выплеснул любимым способом. Тот Ким, что с трупами предпочитает общаться на «ты», не ответил на удар, разбивший ему губу, нет. Он посмотрел таким взглядом, от которого Тэхену захотелось вены себе вскрыть первым попавшимся скальпелем, коих в кабинете аж целый арсенал. Но все же сдался. Сокджин выдавил тихое «зря ты над собой издеваешься» и выдвинул один из ящиков — с обугленными костями. Тэхен не специалист, потому скелет с поджаренными остатками мышц ничего ему не сказал. Он и не стоматолог, так что по сохранившейся челюсти ничего не определил. Но он стоял там, в кабинете Сокджина, под его молчаливое сочувствие, смешанное напополам с осуждением, и неотрывно пялился на труп человека, без которого никак. Уточнил, проверили ли все, и, узнав, что сверяли не только со стоматологическими картами, но и с данными обо всех переломах Чонгука, и все до единой детали сошлись, крепко зажмурился. И наконец поверил. — Где Джихен? — подкурив дешманской зажигалкой, спрашивает Тэхен, обратив взор к посеревшему пейзажу на улице. Спрятав то, что выполнило функцию огнива, он достает из другого кармана ту зажигалку, которая уже больше никогда не сгодится на выделенную ей роль, ведь пусть металл кое-как выжил, все внутренности вместе с остатками бензина выгорели. Выпуская кольцо дыма в окно, он поглаживает изуродованную гравировку, и усмехается оттого, что лишь за несколько дней точно запомнил каждый изгиб изувеченного рисунка. Это «наследство» Чонгука — почти как расхуяренная до фундамента жизнь Тэхена. — Уволился вчера без отработки, — без деталей объясняет Намджун. Ожидаемо. В последние дни Джихен выглядел тем, кто только и ждет удобного случая, чтобы под стол залезть и спрятаться от любого желающего до него докопаться. — Причины сказал? — продолжает Тэхен любопытствовать. — «Я больше не могу», — цитирует Намджун. Наблюдая за тем, как его последний подчиненный сам себе потихоньку роет могилу, он не ругается, не останавливает. Лишь выдыхает тихо: — Разве тебе не запретили какое-то время курить? — Запретили, — Тэхен равнодушно ведет плечом и позволяет себе еще маленький глоток дыма. Еще один мах лопатой на кладбище. — Как жаль, что мне похуй. С губ Намджуна срывается горький смешок. — Чонгук так говорил, — произносит он полушепотом. Тэхен мрачнеет, силясь удержать маску на лице, но та лопается крупной трещиной, позволяя мышцам у глаз сокращаться. Он касается мизинцем уголка и надавливает, стараясь унять нервный тик. Намджун недолго молчит, опустив моменты «воспитания», ведь Тэхену совсем не нужно, чтобы о нем кто-то заботился. Он готов принять это лишь от единственного человека, но тот усыпает дно невзрачной урны в ожидании того, как его транспортируют в центральный колумбарий Сеула. — Что планируешь делать дальше? — спрашивает Намджун после краткой заминки. Тэхен смотрит на ту стену, куда впаяно межкомнатное окно, позволяющее начальнику видеть основной кабинет. Обычно что Мару, что Намджун предпочитали держать жалюзи на них закрытыми, чтобы и самим не отвлекаться, и основной состав группы вниманием босса не смущать, но сейчас те распахнуты. Взгляд замирает на столе Чонгука, где до сих пор по ящикам распиханы какие-то его личные вещи, ведь никто пока не решился разобрать. Тэхен затягивается глубже нужного и глухо кашляет, рот прикрыв тыльной стороной шрамированной ладони. — Я остаюсь, — сипло говорит он, когда горло перестает дергаться, раздраженное табачным дымом. Ему нахер не сдалась полиция больше — он чертовски вымотался и смысла во всем этом не видит. Но… Стоит свалить из бюро, и он во всю мощь вкусит привлекательность идеи затворничества. Наедине с собой он точно никогда не снизойдет до глупого «нужно жить дальше». — Хорошо, — комментирует Намджун, добавив слишком уж очевидного облегчения в тон; Тэхен переводит на него взгляд и бровь изгибает в немом вопросе, касаясь повлажневшего фильтра губами: — Возьмешь отдел? Тэхен хмурится, высовывает руку из окна, чтобы позволить ветру подхватить в танце истлевший табак, а паре мокрых снежинок раствориться о кожу на пальцах. — А ты? — спрашивает он хрипловато и потирает грудь, привлекая внимание Намджуна. К счастью, тот так и не включает режим папочки. — Ухожу, — ошарашивает Намджун, уводя взор на ту же стену, за которой видны столы и пустующие стулья. Он вздыхает тяжело, волосы растрепанные ерошит огромной пятерней и, тугой галстук на горле ослабляя, заканчивает едва ли слышно: — Лина пообещала подать на развод, если я не сменю приоритеты. Тэхен понимающе кивает. Мало какой партнер полицейского, работающего в насильственных и подобных направлениях, выдерживает напор стресса. Именно поэтому чаще всего зрелые детективы чрезвычайно одиноки — сложно сохранить семью, когда работа отнимает львиную долю времени и постоянно грозит белыми цветами вокруг безжизненно застывшего портрета. Жена Намджуна еще долго продержалась. — Из-за переработок? — уточняет Тэхен для проформы. — Из-за того, что половина моей группы мертва? — конкретизирует Надмжун, но так неуверенно, что реплика выходит больше похожей на вопросительную. Тэхен прослеживает за его взглядом, делая последнюю затяжку, и хмыкает, выбрасывая окурок в окно. Впервые за неделю он задумывается о том, что их не самый большой кабинет превратился в настоящее кладбище. Не только он вышел из расследования с рассеченным надвое сердцем. Каждый в той или иной степени потрепался. Некоторым не осталось и жизни. Джихен не выдержал стресса и смерти друзей и явно уже подыскивает занятие куда спокойнее. Ему всегда были нужны деньги, он потому и пахал без продыху, и тот факт, что со своими способностями он давно мог свалить в местечко получше, намекает — их личный технарь любил то, чем много лет промышлял. Но сейчас сломался и решил пожертвовать интересами ради безопасности. Судя по тому, что до Тэхена доходило в последние дни, Чимина Судьба наказала гораздо хуже, чем он того заслужил. Суд прошел, присудили ему столько, сколько упоминал Чонгук, и очень скоро должны выпустить, если спецслужбы сдержат слово. Однако вряд ли мужчина рад тому, как все сложилось, ведь он не успеет сделать важную вещь. Чимин не попадет на похороны жены. Харин не выжила. Как Тэхен слышал, несчастная женщина после родов провела три дня в реанимации и испустила дух, так ни разу и не подержав на руках сына. Думается, что ребенка Чимину все же отдадут, ведь за него хлопочет сам Марк, обязавшийся доделать дела Чонгука, однако со своей колокольни Тэхену видится, что это так себе утешительный приз. Пак проведет не один год в самобичевании. Быть может, то останется с ним до могильной плиты. Юнги и Мару пали жертвами расследования. Мару даже вряд ли поняла, что случилось на самом деле. Не хочется так думать, но все же существует риск, что она до последнего не признала в напавшем на нее мужчине не Чонгука. Юнги в этом плане был уведомлен о деталях лучше, однако… в его крови оказалось столько алкоголя, что критическое мышление, должно быть, шпарило на холостом ходу. А Тэхен… — Так возьмешь? — вышвыривает почти что пинком из безрадостных мыслей Намджун очередным уточнением. — Я отстранен, если ты забыл, — прикрывая окно, напоминает Тэхен. Он опирается ягодицами о подоконник и руки прячет глубоко в карманы джинсов, продолжая стискивать зажигалку-якорь. — И моя лицензия приостановлена. «Не то чтобы это мешает мне мотаться в бюро каждый день и хранить целый арсенал огнестрела в квартире», — остается замолчанным. Намджун хмыкает безрадостно, полностью ослабляя узел галстука, чтобы снять его через голову и отбросить на стол. Лишь в этот момент Тэхен позволяет себе получше пока-начальника рассмотреть. То, что он видит, сверлами тонкими врезается в сердечную мышцу, потому что их история не пощадила никого. Намджун сильно опаршивел за последние четыре месяца. — Тебя не продержат долго на скамейке запасных. Кто еще работать-то будет, если больше никого из второй следственной группы не осталось? — Намджун добавляет иронии в тон, но та вымученная, выстраданная. Номер лучшего по показателям коллектива в бюро теперь не звучит гордо. Вся доблесть осталась лишь тенью всех людей, которые исчезли. Либо рассыпавшись прахом, чтобы стать экспонатом в музее Славы. Либо утонув в бессилии, чтобы позже спиться в одиночестве. — Так и? — напоминает о себе Намджун, когда между ними затягивается молчание — слишком тяжелое и мерзкое, чтобы его выдерживать. — Нет, Намджун, — отвечает Тэхен. — Подумай все же две недели, пока я отрабатываю, — просит тот с явной надеждой, ведь вряд ли ему так уж хочется вручить детище Мару кому-то левому. Хотя не то чтобы от этого детища что-то осталось. — Подумаю, — сжаливается Тэхен, хоть и знает, что даже украдкой размышлять не станет. Из него теперь и рядовой детектив получится так себе, потому что ни сил, ни желания лезть в грязь не осталось. Какой из него лидер? Просто смешно. Он же поубивает всех к херам, чтобы глаза не мозолили. Тишина вновь затягивается, обволакивая вязкими объятиями. Тэхен в ней тонет, ощущает, как та волнами густыми накатывает, будто с неба проливают растопленную смолу в надежде, что она всех вокруг поглотит и позже, застыв, превратит лишь в беззвучный сюжет. Линия судьбы, замершая в мировом кинопроекторе после прожатой паузы. — Придешь завтра? — нарушает молчание Намджун то ли через минуту, то ли через пару вечностей. Тэхен мрачнеет. Он касается кончиками пальцев щеки, проверяя, — может поклясться, что слышал очередной треск. Он глаза прикрывает и проглатывает всхлип. — Приду, — шепчет он едва слышно, заведомо страшась гребаного завтра. Прошла целая неделя, а с похоронами Чонгука до сих пор не разобрались. Процедуру затянули из-за тяжб опознания, из-за требований следователей, на которых повесили обязательством итоговое закрытие дела Двойки со всей бюрократией. Его кремировали то только два дня назад, до этого «удерживая» и труп и душу там, где Чонгук больше всего любил находиться — на службе. Тэхен пропустил кремацию, пусть и знал, где и когда ее проводили. Он смалодушничал, заперся в квартире и даже из окна не высовывался все те часы, в которые близкие Чонгука позволили огню завершить то, что пламени в темном подвале не удалось — превратить его любимого человека в пыль. Тэхен раздумывал и о том, чтобы и прощание оставить кому-то другому, пока он сам скоротает очередной мерзкий день своей биографии в четырех стенах, ведь до чертиков боится вида улыбающегося лица любимого человека на снимке, который родители Чонгука украсят белыми цветами, чтобы отдать последние почести. Но… Всегда есть гребаное «но», верно? Полдня Тэхен с Намджуном слоняются по кабинету неприкаянными призраками. Они это не обсуждают, но повторяют друг за другом, не сговариваясь: то и дело хватаются за отчеты якобы перепроверить; долго смотрят в окно, как тоскливые полтергейсты, запертые в местах собственной кончины; раз в полчаса заводят убогую кофемашину, наполняя желудки паршивой химозой. Тэхен постоянно находит себя с застывшим взглядом на столе Чонгука. Намджун давно мог разобрать хлам почившего старшего инспектора, чтобы найти там что-то важное для отдела, а все остальное ссыпать в мусорку, но не приближается и на шаг — от этого разит данью уважения чужим чувствам. Тэхен его за это не благодарит. И к ящикам не приближается. Как и с сиропами — просто не готов. Он ссыплется херовым пеплом на пол, как только смирится с тем, что стол Чонгука самому Чонгуку больше без надобности. С наступлением обеденного перерыва Тэхен выходит на улицу, сам не понимая зачем, ведь с нормальным питанием он распрощался задолго до этого дня — его тошнит почти постоянно, оттого он и выживает на перекусах, до которых снисходит в те минуты, когда уже еле ноги волочит. Одновременно с тем, как по лицу прилетает морозным воздухом, в кармане вибрирует телефон. Тэхен медленно вышагивает по парковке, пялясь на экран, где яркими буквами светится имя Миджу. Сначала он хочет сбросить, но потом, хмыкнув, просто убирает гаджет обратно в куртку. Перезвонит под вечер перед очередным алкотрипом и выдаст виртуозную ложь о том, что не услышал. И даже тон расшевелит, придав ему большей живости, чтобы подруга к нему тут же не сорвалась. У нее и так все непросто, ей ведь приходится еще и Сокджина спасать от смерти лучшего друга. Остановившись посреди парковки, Тэхен случайно цепляется взором за вывеску над кофейней Хосока и едко ухмыляется. Он никогда не придавал значения выбранному названию — «Карма», — но сейчас то ему кажется очень глубоким. Но все же недостаточным. Потеря любимой профессии — совсем не то, что подходит в качестве наказания для Хосока. Тэхену больше нравится идея закопать его в землю. Заживо. Он сам не знает, зачем идет внутрь — есть не хочет, от кофе скоро начнет выворачивать. Но его будто цепью туда тянет. Стоит пересечь порог, и он сразу же натыкается взглядом на двух мужчин, которых всей своей прогнившей душой ненавидит — горько и отчаянно. Обоих за то, как много боли они Чонгуку причинили. Почти сразу Совон, договорив что-то Хосоку за стойкой, кивает и, улыбнувшись надтреснуто, подхватывает кружку вместе с маленьким блюдцем. Он направляется к дальнему столику у большого окна, игнорируя многочисленные приветствия от заскочивших на скудный обед полицейских, знающих его лично. Тэхен же идет к стойке и с садистским удовольствием наблюдает за тем, как Хосок вздрагивает, заметив его зловещий взгляд. Они давно не виделись, ведь сначала Тэхену было на этого мужчину как-то похер, потому что все активно завертелось с Чонгуком. А потом Чонгук умер, и ему стало похер на все. — Здравствуй, Хосок, — тон Тэхена сочится невыплеснутым ядом, когда он приветствует человека, больше всего подходящего на роль груши для битья. У него даже настроение улучшается. Если, конечно, считать улучшением то, как ярость раскаляет кровь, впервые за многие дни позволяя согреться. — Здравствуй, Тэхен, — отвечает ему Хосок спокойно. — Американо? — интересуется как ни в чем не бывало. — Нет, — отрезает Тэхен грубо. — Ту паршивую бурду, которую ты всегда наливал Чонгуку, — он добавляет требовательности в тон и опять радостно отслеживает, как плечи Хосока опускаются от звучания его имени. — И без сахара, будь добр. Он провожает взглядом силуэт удаляющегося в подсобку мужчины с внимательностью орла, вычленяя в облике детали. Хосок заметно похудел, осунулся, его когда-то ярко-алые пряди потускнели вместе с улыбкой, что теперь воспринимается по-настоящему фальшивой. Тэхену хочется, чтобы он еще больше посерел. Чтобы мучился каждый прожитый день. Чтобы жрал себя изнутри гребаную бесконечность. Он нетерпеливо отбивает пальцами дробь на барной стойке, пока ждет паршивую бурду, и, стоит Хосоку удовлетворить его мазохистское желание, делает жадный глоток. Дрянь редкостная, как он и думал, но слезы копятся на ресницах вовсе не от противного вкуса — еще одна трещина на маске. — Как дела? — едко спрашивает Тэхен, отставляя на стойку картонный стакан, врученный точно намеком поскорее свалить, ведь тем, кто планирует остаться, всегда готовят изысканную посуду. — Как ты считаешь, как у меня дела? — парирует Хосок вопросом на вопрос, пододвигая к себе фарфоровую чашку. Тэхен косится вниз и хмыкает, замечая на белой пенке кривые рисунки, которые Хосок, похоже, выводил еще до того, как к нему зачем-то подошел Совон. — Ты жив, — произносит он с укором. — Должно быть, дела у тебя потрясающе. Тэхен и не думает скрывать истинное отношение. Но и Хосок вырос не в теплице, оттого легко находит, как ударить в ответ: — Ты тоже жив, — впрочем, его тон, пока он выводит деревянной палочкой рваные узоры на молочной пенке, остается равнодушным. Он поднимает взгляд, смотрит сквозь упавшую на лоб челку и бровь изгибает, прежде чем пустить прицельный в сердце: — Нравится так жить? А Тэхен зубы сжимает от бессилия, потому что он и может разве что ядом плеваться. Он бы хотел — очень, если по-честному, — отыграться на Хосоке так, как тот заслуживает за все мерзкие решения. Но ему нельзя светиться. Не потому, что он свободой, заработанной ему чужой кровью, дорожит. А потому, что не желает впустую спускать не свои заслуги. Чонгук ведь хотел, чтобы он нормально жил. Вряд ли в понятие «нормально» вписываются садистские пытки и убийства с особой жестокостью. — Тебе хочется причинить мне боль, Тэхен? — догадывается Хосок. Он вновь опускает взор к пенке. Дрожащими пальцами выводя очередной завиток, выходящий крайне кривым, он тянет уголки губ вверх, но даже такой мелкий жест выглядит вымученным. Тяжелым. Как тонны голыми руками ворочать. — Я хочу, чтобы ты страдал хотя бы вполовину так, как он, — цедит Тэхен так токсично, что, если бы древние скифы обмазывали наконечники стрел не ядом, а его слюной, точно умудрились бы завоевать мир. — Не хочу тебя разочаровывать… — Хосок прерывается на смешок, который, впрочем, совсем не звучит весело, — но вряд ли у тебя выйдет сделать все хуже, чем уже есть. — Тебе настолько поебать на его смерть? — шипит Тэхен, припав на стойку локтем, чтобы точно не позволить кому-либо их разговор подслушать. — Кто тебе такой бред сказал? Хосок вздыхает тяжело, отодвигает от себя чашку с рисунком, который, похоже, для него что-то вроде аутотренинга, ведь вряд ли хоть кому-то приглянутся убогие художества. Он подается вперед — к Тэхену, — руками упирается в стойку и смотрит прямо, не скрываясь. — Худший суд, происходящий в жизни человека, — это суд здесь, — говорит Хосок и постукивает пальцем по собственному виску; на его губах играет тоскливая улыбка. — Из моей жизни ушли два человека, которые были важны для меня гораздо больше, чем я сам. Так что уж прости, но я прекрасно справляюсь с самобичеванием. Тот ад, где мне приходится жить не первый год, страшнее всего, что ты можешь предложить. Он руками разводит; его пальцы еще больше трясутся, словно где-то под стойкой к нему пару проводов крепится, по которым пустили хороший такой разряд. Тэхен мог бы пожалеть Хосока. Понять, что им двигало. Теоретически. У него ведь даже вышло на пару секунд — еще до того, как Чонгук… Но теперь понимание в их случае — что-то про утопию. В памяти Тэхена слишком жива картинка надтреснуто улыбающегося Чонгука и его извечно шутливый тон, призванный спрятать черную ауру душевной боли. Он до сих пор слышит ироничное «Круто, да?». — Ты меня недооцениваешь, — продолжает давить Тэхен, не теряя спеси. — О поверь, я прекрасно понимаю, что ты за человек, — с усмешкой говорит Хосок. В его глазах мелькает то, что слишком уж сильно выдает многолетнее знакомство с Чонгуком. Эмоция так похожа, что Тэхен снова слышит фантомный треск. — После меня Чонгук не смог бы запасть на кого-то, кто не был бы готов ради него если не на все, то на очень многое, — продолжает Хосок и сам себе кивает, опуская уголки губ. — Он ни за что бы еще раз не купился на что-то опасное и больное, — он на себя пальцем указывает, чтобы через секунду перевести «стрелку» на Тэхена. — Только на чертовски преданное. На того, рядом с кем ему не нужно быть единственным взрослым в комнате. И последнее прилетает по Тэхену сильнее всего. Потому что какой толк, если Чонгуку все равно пришлось разруливать проблему практически единолично? Хосок опять срывается на тяжелый вздох. Мотает головой, но, не добившись успеха, еще и губы округляет, чтобы сдуть челку с бровей. Он смотрит на Тэхена исподлобья, выдерживая прямой обвиняющий взгляд, и говорит совсем не то, чего от него ждут: — Я тебе завидую, знаешь. — И чему тут завидовать? Рот Хосока растягивается в горькой улыбке, подходящей разве что экранизации какой-нибудь душераздирающей трагедии. — Ты встретил их в правильном порядке, — глубокомысленно заявляет он. Взгляд отводит к стеклу и недолго молчит, пока Тэхен тоже не находит слов. А потом звучит тихое: — Если хочешь убить меня, я не стану сопротивляться. Назови место и время, — Хосок возвращается к маранию молочной пенки инвалидным искусством. И заканчивает отрешенно: — Ты сделаешь мне одолжение. А Тэхен проглатывает собственный яд, грозясь им отравиться. Потому что сложно мстить тем, кому нечего терять. — Ты забрал Пса? — спрашивает он то, что куда полезнее бессмысленных препирательств, от которых Хосоку ни горячо, ни холодно. — Нет, — покачивает тот головой, посыпая корицей рисунок, чтобы сделать тени глубже; рука вздрагивает, порошок просыпается мимо, усеивая тонким слоем столешницу. Хосок недовольно губы кривит и вновь мажет по Тэхену взглядом, но лишь для того, чтобы бросить: — Джин решил, что я не достоин даже того, чтобы забрать своего же кота. Он ведет плечами будто бы равнодушно, но слишком уж неумело маскирует отчаяние. И, кивнув на прощание, удаляется в подсобку черт его знает зачем. А Тэхен отшатывается от стойки, прихватив поганую бурду, и слабо улыбается от благодарности Сокджину, которую вряд ли когда-то лично выскажет. Он отходит к одному из столиков и садится к стойке спиной, чтобы больше себя не провоцировать, когда Хосок вновь вернется на кассу. Он мелкими глотками цедит паршивую горечь, мечтая о том, как бывший Чонгука обязательно выполнит то, о чем только что вещал. Как однажды сожрет себя чувством вины до самых костей. Тэхен достает телефон из кармана и долго пялится в экран, нервно постукивая по боку гаджета пальцем. А потом отбрасывает его подальше на стол, не зная, зачем вынул. Ведь: Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Он не понимает и то, почему остается в кофейне. Просто это снова цепь, которая на горле скручивается, кожу звеньями щипает и звенит. Подсказывает: уйдешь и станет хуже. Тэхен не ожидает, что спустя три горьких глотка и сотню пессимистичных мыслей напротив него опустится тот мужчина, видеть которого хочется еще меньше, чем Хосока. Он совсем к этому не готов, потому чуть не давится только пущенным по глотке напитком. — Здравствуйте, Тэхен, — приветствует Совон, ставя перед собой наполовину опустошенную чашку с тем, что оказывается чаем — пахнет смесью лаванды с чем-то терпким. — Совон, — Тэхен позволяет себе кивнуть. — Чем обязан? Он звучит куда грубее, чем общался с Хосоком, потому что к отцу Чонгука у него претензий аж на порядок больше. Хосок был партнером — почти случайным гостем в чужой жизни, просто задержавшимся дольше положенного. Совон же нарек себя родителем. И очень херово с этой ролью справился. Сейчас он воспринимается даже тем, кто хуже Инсона. Отец Тэхена хотя бы не прикидывался солнышком, сразу было ясно, что от него ничего хорошего ждать нельзя. Совон же мимикрировал под заботливого. А потом изувечил собственного сына ложью. — Я в ближайшее время планирую вывезти все из квартиры Чонгука и подумал… — приступает сразу к делу Совон, тут же заставляя Тэхена ощетиниться. Слишком. Быстро. — Хосок уже забрал то, что ему было дорого, но, возможно, там осталось что-то ваше… — тянет отец Чонгука многозначительно, а внутренний голос Тэхена срывается на фальцет, упоминая его истерзанное сердце. — Я бы хотел, чтобы вы туда сходили. — Я… — Тэхен мнется, застигнутый щедрым предложением врасплох. Он взгляд уводит за стекло, наблюдает за вновь начавшимся снегопадом недолго, прежде чем спросить на грани шепота: — Я могу сделать это один? Когда он опять устанавливает зрительный контакт, Совон хмурится, пристально изучая его черты, будто ищет в них какие ответы. А у Тэхена появляется время, чтобы оценить то, как на отце сказалась смерть сына. В это сложно поверить, но Совон, в сравнении с последней встречей, кажется постаревшим лет на десять. Он и так вполне тянул на свой возраст, но сейчас, несмотря на ухоженный вид и костюм с иголочки, он похож на того, кому в могилу топать осталось не так уж и долго: морщины глубже впали в плоть, глазницы ввалились, а в радужке жизнь будто бы померкла бесследно. Даже седых волос и тех как будто бы прибавилось. Но и это не пробуждает в Тэхене жалость. Потому что: «И в какой-то момент я узнал, что все было ложью. Буквально вся моя жизнь». — Кем вы были для моего сына, Тэхен? — спрашивает Совон, выдержав недолгую паузу. Он многозначительно косится на стакан, который упомянутый как раз обнял подрагивающими пальцами, чтобы терпкую горечь еще раз пригубить. Похоже, химоза аромата ему прекрасно знакома, как и заскоки сына на разного рода отвратительные привычки. Он так же выразительно оценивает прикид Тэхена — черную футболку и кожаную куртку, — видимо и здесь находя параллель. Ведь в прошлый раз, когда они встречались, Ким предстал совсем в другом образе. Тэхен демонстративно делает глоток и жмурится, изображая высшую степень удовольствия. Пялится на мужчину вызывающе и признается: — Я люблю его. Так просто. Настоящее время, потому что на прошедшее Тэхен не согласен. Оно для него — та самая красная линия, за которой пиздец. — Вот как, — задумчиво бормочет Совон, впрочем растерянно при этом не выглядя. Как если бы подозревал. — А Чонгук? — спрашивает, бровь изогнув местами поседевшую. И снова — снова, блядь, — застает врасплох. Все же вот у кого Чонгук научился задавать каверзные вопросы, попадая каждым четко по десяткам. Кому нужна точность в стрельбе, когда тут такие читерские навыки? По тому, как Тэхен тушуется, Совон ответ, похоже, прекрасно понимает. Он берет с блюдца ложку с длинной ручкой и помешивает свой явно изрядно остывший чай, не спуская с мужчины напротив пристального взора. — Он знал? — любопытствует Совон; уголки его губ слабо приподнимаются в намеке на улыбку, когда ему молчаливо кивают. — Но вам не признавался? — Не успел, — говорит Тэхен только потому, что очень хочет верить в верность такого оправдания. Что будь у них чуть больше времени… Видимо, его тон все же дрожит достаточно, чтобы Совон уловил фальшь. Или же играет роль то, кто научил Чонгука тонко чувствовать окружающих. Причина не важна, важно лишь следствие — он улыбается шире и говорит мягко, постукивая ребром ложки по ободу чашки негромко: — Не обижайтесь на него, Тэхен, — Совон откладывает прибор и хватает черную салфетку из подставки, чтобы обтереть руки. — Чонгук любил поболтать о чуши, но в серьезных вещах считал, что слова не так уж и важны, — он сворачивает бумагу аккуратно в четыре слоя и прячет под блюдце, прижимая сверху. — В этом есть наша с Сонэ вина. В нашей семье принято выражать чувства через заботу, а не пустой болтовней. Чужой ностальгический тон проходится по выдержке Тэхена силой карборановой кислоты. — За вами с госпожой Чон есть куда более тяжелая вина, — ляпает он, не сдержавшись. Ведь его боль — она живая. Питает злость, пока сама голодает. Она копится в нем изо дня в день, рычит внутри стайкой одичавшим гиен, только и ждущих, как бы наброситься и растерзать первого попавшегося. Совон — идеальная кандидатура. То, что ему удается тоже застать отца Чонгука врасплох, противоестественно ласкает зверей внутри, заставляя их урчать от удовольствия. — Вы знаете, — Совон не спрашивает, утверждает; его тон перестает казаться выверенным и четким, он сочится сомнением. — Я был там, когда все случилось, — говорит Тэхен, опять добавляя грубости словам, и Совон брови вверх поднимает так сильно, что почти до границы роста волос. — Вам не сказали? — любопытствует Тэхен с таким же удивлением. Он не интересовался тем, какие подробности новые детективы по делу донесли до родителей Чонгука, но не задумывался о том, что его просто могут не упомянуть. — Нет, не сказали, — бубнит Совон под нос, нервно вцепляясь подрагивающими пальцами в очередную стащенную из подставки салфетку. И что-то подсказывает, что у него это точно не старческий тремор. — Я не стану об этом трепаться, — уведомляет сквозь зубы Тэхен, видя в реакции Совона испуг тем, что правда все еще может всплыть. Но осекается, стоит Совону посмотреть ему без утайки в глаза, потому что в чужих кровоточащая рана. Тэхен видит слезы, но они мерещатся ему с алым проблеском. Будто прямиком из сердца — на ресницы. — Я потерял сына, Тэхен, — укоряет Совон, головой покачивая, и голос выдает, как сильно гниет все внутри него ту же неделю, которую Тэхен борется с желанием прострелить себе череп. — Вы думаете, мне есть дело до того, расскажете вы кому-то или нет? Тэхен гулко сглатывает и морщится — горло ведь все еще саднит. Он пялится на не менее скорбящего мужчину и чувствует внутри эту хрень — желание чьи-то поступки оправдать. Пожалеть. Сказать мерзкое: «понимаю». Но стоит зажмуриться, и под веками снова Чонгук. Тот самый — прикованный наручником к батарее и рассказывающий о том, что его от участи Киена уберегли лишь темные оттенки во внешности. — Вы позволили ему в одиночку бороться с Киеном, — Тэхен непомерными усилиями не дает голосу сорваться, когда наклоняется над столом и цедит это прямо отцу Чонгука в лицо. — Вы все это время знали и ничего не сделали, — продолжает он на шипящих децибелах даже тогда, когда щеки Совона расчерчивают дорожки слез. — Вы дали ему умереть, — припечатывает Тэхен, кулаки на столе остервенело сжимая. Он откидывается обратно на спинку кресла и руки на груди скрещивает, ни за что себя не коря. Потому что Чонгук заслужил, чтобы кто-то за него вступился. И Тэхен с радостью взвалит эту роль на себя. Даже если воевать нужно с его гребаными родителями. Совон недолго молчит, но взгляд не отводит, позволяя видеть всю свою боль воочию. А потом шепчет, едва перебирая сухими губами: — Вы правы. Смерть Чонгука — моя вина, — он опускает голову, роняя соленые капли на стол. Жмурится крепко, прежде чем выдохнуть так, что вряд ли и сам слышит, а Тэхен кое-как прочитывает по движениям рта: — Полностью моя вина. — Почему вы так с ним поступили? — Тэхен не останавливается. Он продолжает добивать, пусть и предчувствует, что после его совесть с костями сожрет. — Я привык защищать Сонэ, Тэхен. Я делаю это почти всю жизнь, — отвечает Совон все так же сломлено. Он позволяет себе остекленевший взор к собеседнику поднять, но смотрит будто бы сквозь. — Когда мы узнали, кем стал Киен… — Вы сконцентрировались на ней? — догадывается Тэхен. И вновь хрустит костяшками пальцев, сжатых в кулак. Он понимает, честное слово, понимает, что Сонэ, вероятно, непросто было пережить то, что один из ее сыновей стал серийным убийцей. Но у нее, черт возьми, и второй сын был тоже. — Чонгук всегда отличался феноменальной силой духа. А Сонэ… — Совон заминается. Тянет воздух приоткрытым ртом надрывно и шумно, как если бы задыхался из-за вставших поперек глотки слов. — Я учил его тому, что любая его эмоция — это нормально и правильно. Что не страшно показывать слабость, что это не стыдно, — он утирает рукавом пиджака глаза, размазывая по нему влагу. — Но когда нужно было доказать ему это на практике, я потребовал от него забыть о себе ради нее. С каждым словом Совона Тэхен все шире глаза распахивает, наконец понимая, что же все это время пряталось за закрытостью Чонгука. Все оказалось куда проще — дело ни в упрямстве, ни в теории заговоров, ни даже в том, что тот, кто гордо носил звание старшего инспектора и еще более громкое прозвище «Кангал», был самовлюбленным придурком, решившим, что неуязвим и все вывезет в соло. Чонгук просто вынужден был стоять за себя сам. Больше никто за это не брался. Тэхен так четко видит детали, что ему даже стыдно, ведь это такая простая херня. Инфантильный Хосок, на которого нельзя было положиться и во времена их отношений, не то что после, потому что бед с башкой у того на целую страну. Пережившие ад родители, которые сначала решили, что их сын просто должен как-то принять правду и смириться с ней, а потом не смогли уследить за тем, как сами же его сделанными выборами ломают. Родной брат, гребаное отражение в материальном воплощении, в первую встречу изуродовавший тело Чонгука, а во вторую добившийся его смерти, пусть и не своими руками. Чонгук держался семьи. Он буквально кричал, как много та для него значит. Он жертвовал ради нее здоровьем, силами, временем. Жизнью, черт возьми. Но никто из этих людей не сделал для него то же самое. — Он обижается на вас, — говорит Тэхен, снова забывая о том, что уместнее употреблять прошедшее время. — Я знаю, — не теряется и на секунду Совон. — Чонгук был не из тех, кто молча терпит, когда ему причиняешь боль. Мой сын превосходно умел давать сдачи, — он вновь слабо улыбается и вкупе со слезами, продолжающими марать ресницы, выглядит жутковато. — Поэтому я не стал вмешиваться, когда он сказал, что решит проблему сам. Он требовал, чтобы я ничего не делал… — Совон губы поджимает и хмурится. Заламывает пальцы, заставляя их трещать. И на выдохе заканчивает: — Я малодушно согласился. Мне казалось, что так я исправлю хоть часть ошибок прошлого. Он смотрит на Тэхена жаждуще. Не прячась и не боясь. Он будто молит. Тэхен понимает без слов, что Совон ищет в его лице искупления. А как водится, то всегда приходит через боль. — Этим решением вы его убили, — Тэхен не скупится на самый мощный удар. И Совон, хмыкнув, поверженно глаза закрывает. Он лезет во внутренний карман пиджака и двигает по столу бумажку, где, скосившись, Тэхен видит набор цифр — похоже, новый код от двери Чонгука. Он забирает и поднимается, оставляя недопитый кофе на столе. Отворачивается от Совона, не прощаясь, и тот не удостаивает его зрительным контактом, продолжая смотреть под веками фрагменты утерянного по его же вине прошлого. — Можете забрать все, что хотите, — шелестит он Тэхену вслед. А тот лишь хмыкает. Не так он надеялся когда-то познакомиться поближе с тем, кто воспитал из Чонгука лучшего в мире человека. Он оставляет за собой пепел чужого сердца. И ему не жаль.

* * *

Тэхен с полчаса трется на улице, никак не в силах зайти в дом Чонгука. Он сидит на скамейке у подъезда, дымит не первую сигарету, игнорирует бубнеж проходящих мимо жильцов, зациклившись лишь на том, каким слабым себя чувствует. Поистине жалким. Он смотрит и смотрит на пустой асфальт, где Чонгук всегда парковал мотоцикл, и проклинает всех, кто держался с этим мужчиной рядом до него, но так ничего и не заметили. Он ненавидит весь этот человеческий мусор за то, что в какой-то момент решили принять самопожертвование мужчины до́лжным. Что наделили его в своих умах какой-то сверхъестественной силой, забыв о том, что он просто человек. Люди пропустили, как Чонгук сгорел. Просек, быть может, лишь Сокджин, ведь не зря выпячивает несгибаемую верность, но другие… Тэхен жаждет, чтобы ад существовал. Он даже готов вариться в самом горячем котле, если с ним по соседству будут коптиться родители Чонгука, его брат и Хосок. Потушив окурок о бок скамьи, Тэхен прицельно бросает его в урну и встает. Он медленно подходит к подъезду, дергает дверь сильно, вспомнив, что ее легко открыть и без ключа. Едва ли быстро поднимается по ступеням, с каждым шагом ощущая, что идти все тяжелее — будто ноги постепенно накачивают свинцом. Дойдя до шестого этажа, он опять теряет минуты на поиск смелости. Введя новый код и дождавшись, как дверь отворится, Тэхен долго стоит на пороге, не решаясь войти. Он пялится и пялится во тьму коридора, ища в глубинах нутра остатки стойкости, и, тяжело вздохнув, позволяет гнетущей пустоте чужой квартиры себя поглотить. Стоит замку за спиной Тэхена звякнуть, оповестив о закрытии, как на него накидываются воспоминания со рвением одичавшего хищника. Он спиной прижимается к двери, разрешая им в себя вгрызаться, а маске на лице трещать, отваливаясь крупными кусками. Он обводит взглядом помещение и хмыкает — в прошлый раз, когда сюда приходил, он точно так же был опустошен, но у него еще имелась в запасе надежда, так что хотелось торопиться. Теперь спешить некуда. Чонгук из комнаты при поминальном зале, где прахом дожидается начала церемонии прощания, уже никуда не сбежит. Тэхен кривится, замечая свежие следы подошв на полу — Хосок и кто бы еще тут ни был не запаривались о чистоте, ведь теперь о ней требовать некому. Он же опускается на корточки и расшнуровывает обувь. Он снимает и куртку, ведь остаться в уличном ему кажется кощунственным. Выждав пару минут — или столетий, кто знает, — Тэхен направляется на кухню. Пока он медленно идет, вдыхая отдушку застаревшей пыли, тени прошлого по углам клубятся, собираются в мерцающую паутину шепотков. Он их почти видит и буквально — чувствует. Он знает, что скоро увязнет. Его часы выдержки практически истекли. Маска вот-вот рухнет. И реальность вдарит наотмашь по лицу. На кухне он находит все почти так, как оставил, уйдя с Киеном. Все тот же не до конца задвинутый верхний ящик стола, откуда доставали ножницы, чтобы снять гипс. Все та же книга о шизе, перевернутая раскрытыми страницами вниз. Пистолета, правда, нет — похоже, забрал Совон. И фотографии, выдавшей истину, Тэхен тоже не видит. Он проводит на кухне минут двадцать, уныло наблюдая за пылинками тут и там, которые серостью на всех горизонтальных поверхностях слишком уж выдают заброшенность. А потом замечает на стуле скомканную футболку, прошедшую мимо его внимания в первый раз. Тэхен подходит и дрожащими пальцами ее приподнимает, легко распознавая домашнюю. Он прижимает ее к лицу, но аромата знакомого не ощущает, как и в квартире в целом — прошла еще неделя, успел выветриться. Теперь мерещится лишь зловонный аромат смерти. Оставив ткань там же, где взял, Тэхен идет в гостиную-спальню. На самом деле он не собирается отсюда ничего забирать — квартира Чонгука слишком стерильна, он практически не хранил здесь личные вещи. То, что он носил с собой постоянно, уже лежит у Тэхена в кармане — тяжелеет выгоревшим металлом, напоминая и о хорошем, и о плохом. А все остальное лишь хлам. В коридоре он застывает, когда ему кажется тихое: Тэхен. Он резко оборачивается через плечо и осматривает проход на кухню жаждущим взглядом, вздрагивая от волны мурашек по всему телу, будто сфантазированный тоскующим разумом тон осел на кожу искрящейся крошкой. Конечно, в тенях прошлого никого нет, это всего лишь разыгравшееся воображение, сдружившееся с надеждой для того, чтобы своего хозяина доломать. Но голос Чонгука показался слишком живым. Томным. Вязким, как подогретая патока. Таким, каким был, когда короткое слово произносили нараспев. Так странно. Чонгук часто козырял прозвищами типа «инспектор Ким», когда юморил, подкалывал или же издевался. Но имя он всегда облачал в нечто, очень уж напоминающее благоговение. Как молитву на алтаре читал. Тэхен замечал и раньше, но лишь сейчас понимает, какой вес для него имела такая мелкая деталь. Много недель и месяцев назад, только познакомившись с Чонгуком, Тэхен никак не мог понять, каково это — жертвовать жизнью ради близкого. Сейчас он, не думая, от собственной бы избавился, если бы на нее можно было выменять звучание имени из уст конкретного человека. Того, чьи голосовые связки превратились в прах. Вздохнув, Тэхен все же идет в спальню и опять застывает, но уже на пороге. Он пялится и пялится на обстановку, запоминает, складывает каждую деталь в прочную мысленную шкатулку, чтобы после запереть и поглубже запрятать — как самое что ни на есть ценное. Когда он шагает вперед, стык паркета под ногой скрипит, и еще кусок маски отлетает, стоит припомнить, как Чонгук чертыхался, когда сам извлекал тот же звук. Комната кружится, и Тэхен бегло изучает предметы мебели, стараясь хоть где-то найти якорь. И быстро его видит — провод зарядки, уходящий за край стола. С тихим хмыком он подходит и, потянув, достает упавший перед встречей с Киеном телефон, который не слетел с питания. Тот оказывается заряженным. Тэхен открывает раскладушку, включает его соответствующей кнопкой — экран загорается с задержкой. Первым делом он лезет в список контактов и истерически смеется, обнаружив там один-единственный: принадлежащий Киену и нареченный не иначе как «Любимый братец». Несложно додумать, что такой сарказм даже для Чонгука стал бы крайностью. Тэхен просматривает звонки, которых на самом деле оказывается не так и много, и скудный список успевших поступить Чонгуку сообщений: одно с неизвестного номера и еще несколько уже от Киена и обратные с точкой геолокации и незначительными мелочами. Он хмурится, заметив краткую переписку: Тэхен в курсе, кто я? Он не знает. И после непрочитанное от Киена: Мне жаль, что Мару умерла. Тэхен стискивает телефон в ладони; дешевый пластик скрипит. Эта тварь даже свою вину не признала. Гнев вновь накатывает волнами и еще сильнее становится в тот момент, когда взгляд поднимается к полкам и Тэхен замечает ту самую фотографию. Он отбрасывает гаджет на стол и подходит, чтобы снимок в рамке стащить и рассмотреть внимательнее. Хосок стер кровь, оставив лишь красный налет, въевшийся в глубокие трещины. И поставил это недоразумение так, чтобы все видели. Живо вспоминается, что Чонгук никогда фотографии не поднимал, предпочитая хранить картинками вниз. Теперь Тэхену предельно ясно почему. Каждый снимок — чертова выставка предателей. Тэхен касается кончиками пальцев застывшего в краске лица и все же признается хотя бы себе в том, что винит всех этих людей в том, что слом Чонгука мимо пропустили и дали ему погибнуть, только потому, что поступил ровно так же. Он изливал душу этому мужчине постоянно, радовался, что его наконец принимают без осуждения. Тащился от внимания, захлебывался участием. И ни разу не придал должного значения тому, как сильно Чонгук между строк кричит о себе. Просит о помощи, запрятав их за отстраненными: «чем реже полагаешься на других, тем меньше разочаровываешься», «я легко сам со всем справляюсь» и «я думал о возможности тебе не врать, но…». Тэхен всхлипывает. Чонгук спасал его неоднократно. От зависимости от отца — верными словами. От самого отца — радикальными выборами. От заключения — собственной кровью. От второго заключения — целой жизнью. Но с самого начала спасать нужно было Чонгука. А теперь… Аппарат абонента не выключен и не находится вне зоны действия сети. Маска стойкости окончательно слетает в ту же секунду, как рамка впечатывается в дверцу шкафа и осыпается звоном осколков на паркет. Тэхен оседает на пол, съеживается, прижав колени к груди и утопив лицо в ладонях. Абонент мертв. Плечи Тэхена дрожат. О стены разбивается эхом обезумевший вой.