Пароксизм ненависти

— Эдвард Рэй, — говорит Чонгук, переключая слайд на большом экране, и указывает пультом на изображение, где представлена фотография упомянутого человека. — Тот, кто в итоге спас детей, — поясняет он, поворачиваясь к аудитории, откуда за ним следят почти тридцать пар заинтересованных глаз. — Ни полицейские, ни агенты ФБР, ни тем более волонтеры не представляли, с чем имеют дело, потому искали следы в черте города и ближайшей окраине. Детей спас простой водитель, закопанный в землю со школьниками. Он оценил обстановку, подложил матрасы и с помощью одного из мальчишек смог открыть люк на потолке. Так они и выбрались, после наткнувшись на охранника. К счастью, он оказался не из группировки и вызвал полицию. Чонгук хмыкает, услышав с разных углов большого кабинета ошарашенные вздохи — все же забавно наблюдать за тем, как профессию постигают те, кто едва-едва преодолел порог двадцати. Наивность в их радужке горит еще огнем справедливости, а любая демонстрация того, насколько часто все решает случай, вызывает что-то сродни первобытному ужасу. Не за этим романтичные подростки идут на криминалистику, ой не за этим. Чонгук подходит к столу, кладет на него пульт и сверяется с часами. Обнаружив, что до конца пары не больше пяти минут, он огибает свое «рабочее место», чтобы то не маячило перед ним и студентами, и опирается о него бедрами, руки на груди скрещивая. Перчатки чуть поскрипывают, когда он поправляет ворот черной рубашки, продолжая: — Позже преступников поймали благодаря тому, что Эдвард вспомнил номер преградившей им путь машины. Под гипнозом, — он делает паузу, позволяя «детям» переварить еще и этот факт вмешательства чего-то извне в науку. — Но мотивы детективы так и не поняли. Выяснилось, что преступники собирались требовать выкуп, но просто не смогли дозвониться до полиции, потому что напуганные родители перегрузили телефонную связь, — он акцентирует внимание на важных словах, бровь с пирсингом вверх вздергивая. — Уже позже всплыло, что все трое похитителей из богатых семей, так что в деньгах не нуждались. — Все мажоры зарвавшиеся ублюдки! — выкрикивает парнишка-блондин с последнего ряда парт; его реплика тонет в приглушенных смешках. Чонгук снисходительно смотрит на задиру-студента, который за месяц его работы в этом колледже неоднократно привлекал внимание вызывающим поведением. — Поздравляю, мистер Джонсон, — Чонгук сладко улыбается и небрежно смахивает упавшую на лоб прядь. — Если вы все же каким-то чудом сдадите мне экзамен и попадете в какой-нибудь захолустный полицейский участок, ваш начальник выпишет не один выговор за то, что вы поймали не того. Смешки в аудитории становятся громче, а Джейс — так зовут парнишку — тушуется, но не обижается. Чонгук не стал бы говорить чего-то подобного студентам помладше, все же перваки, к примеру, люди довольно ранимые, но с выпускниками он выстроил отношения, в которых его тонкий — совсем нет — сарказм принимают закономерной частью учебного процесса. Все же повезло, что его предшественник, ушедший на пенсию из-за инфаркта очень вовремя, был тем еще нудным козлом. После него Чонгуку почти ничего не стоило вписаться в коллектив притязательной молодежи. — Итак, — улыбнувшись Джейсу и подмигнув, чтобы точно стереть любую неловкость, Чонгук обводит взглядом притихших студентов. — Что мы на самом деле должны уяснить из этой истории? В ответ — молчание. Чонгук хмыкает. Да, ему десять лет назад признавать подобное вслух тоже было тяжеловато. — Что иногда люди идут на страшное просто так, — робко раздается с первой парты, и в сторону местной скромной ботанички тут же мечется одобрительный взор — исключительно за проявление инициативы. — Не совсем, мисс Адлер, — Чонгук позволяет уголкам губ дрогнуть, чтобы точно не прозвучало укором. — В мотивах преступников всегда есть логика. Но… — подняв указательный палец к потолку, он делает эффектную паузу. — Не всегда вы сможете эту логику распознать. С серийными случаями работать гораздо проще, потому что при игре в долгую заметно больше странных закономерностей, — не забывает Чонгук уточнить. — Когда же вы имеете дело с одиночными вариантами, нередко адекватных причин нет, а неестественное проходит мимо внимания просто потому, что оно неявное. Так что всегда стоит помнить, что нет безопасных мест и безопасных людей, — подчеркнуто строго произносит он. — Каждый человек способен на убийство. — Полиция не всесильна, — звучит еще одно несмелое заявление. Чонгук поворачивается лицом к своей любимой студентке в этой группе, чтобы ей уже с одобрением кивнуть. — Совершенно верно, мисс Леон, — ему едва удается выдать обращение обычным тоном, не продемонстрировав воочию привилегированность девчонки. Он вновь обводит взором аудиторию, чтобы произнести громоподобно: — Это вы должны усвоить обязательно, иначе профессия вас разочарует в первый же год. Чонгук снова выдерживает паузу. Он следит за тем, как студенты проявляют нервозность — кто-то пальцы заламывает, кто-то хмурится. Несколько исключений, конечно, вообще не следят за происходящим, но по поводу них он не парится — маловероятно, что после выпуска они подадутся куда-то, где халатность может их быстро убить. — Уровень раскрываемости любых преступлений, особенно тяжких, чрезвычайно низок. Вы неизбежно столкнетесь с висяками, и таких будет большая часть дел, — продолжает Чонгук разочаровывать молодую кровь. — Вам придется сотни раз объяснять плачущим матерям, что вы бессильны. А потом вам придется годами жить с пониманием, что вы бесполезны. Он нагнетает обстановку, возможно, даже излишне переусердствует, но по собственному опыту знает, как такая подготовка помогает в профессии. Совон сделал все, чтобы Чонгук ступил на порог бюро без розовых очков, и именно потому он и продержался столько лет, не теряя энтузиазма. Это же, бесспорно, обеспечило ему высокие показатели и аномальную выживаемость. Детектив, не видящий сути, либо ничего не добьется, либо крайне быстро найдет пристанище в чем-то вроде зала Славы в СБУРе. — Чтобы не выгореть, вы должны понимать, что ваша основная обязанность — сбор доказательств и последующее заключение преступников под стражу. А все остальное, увы, — он разводит руками, — решает случай, — Чонгук хлопает в ладони. — На этой прекрасной ноте свободны. Сегодня без дополнительных заданий. Просто почитайте что-нибудь о самых странных мотивах похищений. В понедельник обсудим. Его последние слова тонут в одобрительном гуле. Отворачиваясь, Чонгук хмыкает. Конечно, кто хочет в двадцать два учиться? Тем более он слышал, что на выходных в студгородке планируется какая-то грандиозная туса, так что бессмысленно требовать быть ответственными, молодежь легко променяет будущее на пару стопок в веселой компании. Чонгук уже предвкушает в понедельник эти убитые лица, над которыми будет все занятие беззлобно подтрунивать. Пока студенты собирают монатки, чтобы отправиться по домам или в другие аудитории, Чонгук стягивает волосы в низкий пучок резинкой с запястья, выключает проектор и пакует распечатки лекций в рюкзак, ведь его рабочий день кончен. Он кивает тем, кто высказывает ему прощание, и титаническими усилиями старается не кривиться, когда в обращении к нему упоминается чужая фамилия. После десятого озвучивания он все же цыкает, копаясь в маленьком кармане рюкзака в поисках ключей от мотоцикла. В следующий раз, когда Марк-не Марк явится на его порог со стандартной проверкой процесса адаптации к новой личности, стоит раскрошить ему ебало за дебильное чувство юмора. Чонгук точно уверен, что три буквы, отпечатанные в его теперешнем паспорте, — никакая не случайность. Это форменное издевательство. Очередная стайка студентов проскакивает мимо, со смехом прощаясь с преподом, грозящимся из-за нестандартных форм обучения и отсутствия страха перед панибратством стать у многих любимым, и Чонгук слабо улыбается, смотря им вслед. Скажи ему кто десять лет назад, что Судьба в итоге приведет его к преподавательскому столу в захолустном колледже Окленда, он хохотал бы до припадка, одновременно с этим протягивая шутнику какие-нибудь таблеточки от бреда. Ибо какого хера, да? Но вышло так, что Чон Чонгук — старший инспектор из Сеула, раскрывший множество сложных дел, — мертв. А этот Чонгук — побитый, но все же мастерски увернувшийся от косы Костлявой — больше нихрена по жизни не умеет. Первые недели в Окленде, которые он почти безвылазно провел в больнице, прошли в серьезных думах о том, куда податься дальше. Ему было херово в той степени, когда размышляешь о петле в контексте «меньшее из зол», и Чонгук прекрасно понимал — если хоть на пару дней позволит себе безделье, обязательно потонет. До поимки Киена он не тратил время на то, чтобы спланировать будущее, и когда это будущее свалилось на голову с тяжестью пушечного ядра, решать необходимо было крайне быстро, ведь обстоятельства его уже выпотрошили. Добить себя самобичеванием, запершись в четырех стенах и погрязнув в рефлексии, ему вообще ничего бы не стоило. Жить дальше мотивировало осознание того, что нужно поскорее выкручиваться из скверной финансовой ситуации, ведь Пиздюк все еще жрет как среднестатистический слон, да и самому перехватывать хоть какие-то крохи тоже следует хотя бы изредка, ибо иначе его физическое состояние из задницы будет вытянуть проблематично. Ему нужно было собирать волю в кулак. Даже если получалось лишь марать пальцы в пепле его жизни. К счастью, стряпая ему новую личность, Марк подсуетился с фальшивыми дипломчиками и грамотами, по которым знания Чонгука не аннулировались, да и опыт в целом не принизился, разве что заработан был в якобы местах поспокойнее и с преступниками потише тех, с кем он реально имел дело. В какой-то момент мелькнула идея податься в какой-нибудь посредственный полицейский участок, но он истребил ее еще в зародыше, потому что у него совсем не осталось желания вершить скверное правосудие. Чонгук катастрофически устал бороться. Да и светиться ему никак нельзя, а с его удачей он обязательно напоролся бы на какую-нибудь глобальную муть. А там пресса, социальные сети и требование от Марка срочно переезжать. Ему ведь и так со скрипом разрешили выбрать именно эту точку на карте и то только потому, что в прошлом Чонгук особо здесь ни с кем не общался, а с кем успел, так виртуозно обманывал полной чушью, что парочка знакомых легче поверит в его инопланетное происхождение, чем в то, что он где-то там был полицейским и умер. Чонгук за Окленд держится — ему кажется, что здесь душе проще восстанавливаться из пепла. В первый раз сработало. Авось и во второй ставший родным город не подведет. У Чонгука все же были какие-никакие доказательства опыта, что сыграло ему на руку, когда он совершенно случайно увидел объявление о поиске преподавателя по криминальной психологии. До профессора ему, конечно, так же далеко, как до истинно здоровой башки, но и в перечне требований к кандидатуре не упоминали сотни научных статей в «послужном» списке. В том колледже, где он обнаружил новое пристанище, прошлый спец свалился от инфаркта прямо во время очередной лекции посреди учебного года, так что Чонгуку хватило понтануться на собеседовании тем, насколько он в теме. От нечего делать его с распростертыми руками приняли, несмотря на вызывающий внешний вид и довольно молодой возраст. А уж со студентами язык он нашел легко. Этим ведь многого и не надо: интересно выстроенный рассказ, приправленный черными шутками и занятными фактами, — и он уже свой. Хватило пары недель, чтобы заработать первое доверие. Месяц — чтобы стать для них авторитетным другом. Так что… Все не так плохо и складывается. Если не позволять себе слишком много думать, конечно. Ровно когда Чонгук вжикает молнией рюкзака, он слышит за спиной шебаршение. Обернувшись, он улыбается девчонке, что ниже его на голову даже на каблуках, которая, оставшись последней, молча его дожидается, кидая застенчивые взгляды из-под ресниц. — Мисс Леон, — говорит мягко Чонгук, теперь уже не скрывая приоритетов, ведь подсмотреть некому. Девчонка ему нравится. Не в романтическом смысле, упаси боже, и даже не в дружеском. Просто она напоминает Чонгуку его в том же возрасте: охоча до знаний, заряжена на поиск нового, любопытна к мелочам до абсурда. У нее огромное будущее в следственном деле, если грамотно навыками распорядится. — Что сегодня? — спрашивает он, перегибаясь через стол, чтобы стащить со спинки стула мотоциклетную куртку. — Нилли, — заявляет Моник, гордо выкатив плоскую грудь вперед. — О как, — присвистывает Чонгук. — А ты когда-нибудь начнешь выбирать преступников попроще? — иронично спрашивает он, переходя на «ты», ведь рабочий день, по всем правилам, кончился. Он натягивает кожаные рукава и слабо кривится, когда левое плечо ноет от не самого ласкового обращения. После, запихнув под куртку, поправляет ворот рубашки, от которой мечтает побыстрее избавиться, каждый день проклиная дресс-код заведения для преподов. Не то чтобы требования тут прямо лютые, но его обычный стиль точно начал бы расходиться по коридорам слухами, а Чонгуку все еще нельзя светиться. Прятать лицо не обязательно, но и становиться легендой с плохой репутацией противопоказано. Ибо там опять лишнее внимание, социальные сети, смешки по углам. И обязательное требование от Марка переехать. — Например? — нахмурившись, спрашивает Моник, неловко поправляя заправленную в узкую юбку рубашку и указательным пальцем поднимая очки по переносице. — Не знаю, Банди? — Чонгук забрасывает рюкзак на левое плечо и хватает шлем, спрятанный от аудитории на полке под столом. — О Банди только ленивый ничего не написал, — саркастично фыркает Моник и тут же осекается, смотрит на преподавателя слегка затравленно. — Тоже верно, — проигнорировав чужую мимолетную заминку, Чонгук кивает на выход, пропуская девушку вперед. — Но я могу ничего не знать о тех, кого ты постоянно по загашникам архивов отыскиваешь. — Вы знаете все, — вдохновенно произносит Моник. Чонгук сдвигает брови к переносице, смотря ей в спину, пока она на ходу натягивает сочно-желтый плащ. Непорядок. Все же стоит обозначить границы получше, ему только студенческой влюбленности в копилку других проблем не хватает. А тема ведь популярная. Да и Чонгуку не пятьдесят — кандидатура для влажных фантазий подходящая. — Ну и что тебя смущает? — спрашивает он, запирая дверь аудитории длинным ключом. Забросив тот в карман рюкзака, он направляется к лестнице, подстроившись под довольно медленный шаг Моник из-за высоких каблуков. — Как бы сложились их жизни, если бы они не встретились? — стреляет та заковыристым вопросом. Чонгук хмыкает. Да, вот поэтому он ей и симпатизирует — за подход. — Сложно сказать, — жмет он плечами, поправляя челку свободной от шлема рукой. — Элвин в любом случае опустился бы до изнасилований, думаю. Там все в мышлении способствовало. Попался только быстро бы. Низкий интеллект не располагал ни к сдержанности, ни к тому, чтобы хорошо скрываться, — предполагает Чонгук, отбивая дробь подошвами по ступеням; цокот каблуков его поступь почти не перебивает. — С Джудит тяжелее просчитать. — Потому что умнее? — уточняет Моник, кивая каким-то своим знакомым, когда они приближаются к выходу из колледжа, вливаясь в толпу торопящейся по домам молодежи. — Потому что Элвин ее, считай, воспитал под себя, — поправляет Чонгук и, чуть девушку обогнав, открывает перед ней дверь. А после мысленно чертыхается, когда зарабатывает лучезарную улыбку. Гребаное воспитание. — Ее садистские наклонности вполне могли развиться иначе, не подпитывай ее мужик ее фантазии и не стимулируй развитие адреналиновой зависимости. Он без нее вряд ли стал бы убивать. Она без него — спорно. Он с наслаждением тянет носом чистый воздух с тонким ароматом свежескошенной травы. Все же приятно глубоко дышать и не дохнуть от лютого кашля и безумной боли в черепе каждую секунду. — Как вы это делаете? — интересуется Моник, когда они спускаются по ступеням крыльца. Чонгук замечает перед корпусом небольшое столпотворение, хмурится мимолетно, но быстро о нем забывает, стоит увидеть, что шнурок левого ботинка развязался. — Делаю что? — уточняет он, вбок отступая. — Понимаете их, — конкретизирует Моник, замирая рядом с ним и принимая шлем на подержать, пока Чонгук опускается на корточки, чтобы завязать прочный узел. — Насмотренность, Моник, — поясняет Чонгук. — Поэтому я и привожу вам конкретные ситуации, когда преступники поступают не так, как рассказывает статистика, — он туго шнуруется, ведь разбиться из-за такой мелочи в ближайшее время не планирует. Жизнь дерьмо, конечно, но смерть будет похуже. — Чем больше всех возможных реакций при совершенно разных условиях анализируешь, тем легче выстроить собственную статистику, подходящую не просто под категорию преступника, но и к месту его обитания, социальной обстановке и прочим бла-бла. Встав, он бьет себя по бедрам, стряхивая пыльцу с черных джинсов — без привычных ему дырок, потому что все еще дресс-код, будь он проклят. Не услышав ответа, Чонгук поворачивается к Моник и хмурится, заметив, что та пялится вперед и будто бы вообще о нем забыла. А потом прослеживает ее взгляд. И застывает, не дыша. — Ебать тачка, — шелестит Моник, перестав стесняться преподавателя, но тут же ойкает, скосившись в его сторону. Однако Чонгук ее почти не слышит за гулом адреналина в висках. У него легкие буквально отказывают, без шуток. Пара минут без кислорода — и можно гроб заказывать. Пожар не справился. Угарный газ, отравивший до несколькодневной отключки, — тоже. Гипоксия, отек мозга, серьезные ожоги — все мимо. Ким Тэхен на любимом белом суперкаре, переполошивший впечатлительный студенческий городок пафосным явлением — почти как Христос народу, — справился на ура. И усилий прикладывать не пришлось: приехал, встал красиво, волосы осветлил, очки нацепил блатные. И в бой. Чонгук не может это контролировать — мир обрастает красками в секунду. Пейзаж оттенка сепии, к которому он с долгими неделями одиночества привык, слепит сочно-зеленой весенней листвой, солнечными бликами на металлических ограждениях, яркими бутонами цветений, успевших обнажить границы лепестков. Даже плечи держать расправленными становится легче, будто часть совестливого груза с него одномоментно сваливается. Или крылья там за спиной пробиваются, черт знает. Чонгук тут же глушит все это здравым смыслом — одухотворенную чушь подмораживает, как если бы щедро опрыскали жидким азотом. Видеть Тэхена приятно, тут он спорить, конечно, не станет, но на дворе середина марта, и это как бы красноречивый намек. Чонгук не дурак и давно успел сделать выводы. Даже смириться. Тут, правда, только почти. Он очень живо представляет визг своего терапевта в самое ближайшее время. Лечащий врач мало того что старается экскурсировать его на МРТ в каждый еженедельный визит, так еще напрочь запретил Чонгуку пить, курить, физически нагружаться и стрессовать. Сейчас очень хочется напиться вусмерть, обкуриться до тошноты и пробежать пару километров — от Тэхена. И изничтожить к чертям остатки нервной системы. — Вы его знаете? — заметив его ступор, любопытствует Моник и синий ноготь большого пальца прикусывает. Но Чонгуку снова на окружающий мир и людей побоку. В этот момент Тэхен тоже находит его в толпе — пусть сквозь темные очки радужек и не видно, взгляд ощущается так явно, будто кожу тонким слоем без анестезии сдирают. Так проходит пара секунд, достаточных для беглого «осмотра»: Чонгук опять отвлекается на выкрашенные в пшеничный оттенок пряди с отчетливыми мыслями «ну нихера», затем скользит взором по силуэту, отмечая, что Ким вроде как в порядке, ведь мало изменился и в плане физического, и тем более в плане склонности к пафосу. Это чуть сбавляет градус скопившейся вины, ведь за два с небольшим месяца о Тэхене не было слышно вообще. Сокджин, выложивший ему все явки и пароли, упомянул лишь, что тот таки уволился и смотал из Сеула. На этом все. Но она вновь воскресает, стоит Тэхену манерно приспустить очки по переносице и посмотреть поверх них в упор. В суженных глазах даже с расстояния пятнадцати шагов прямо-таки неоном светится обещание всех кар небесных. А после он вновь водружает темные стекла обратно и, скрывшись в салоне суперкара, срывается с места с оглушительным воем движка, приводя в восторг впечатлительных студентов. — Индюк, — бормочет Чонгук. Он не может сдержать широкой улыбки. Пусть ему, вероятно, пиздец, все же он рад. Впервые за пару долгих месяцев одиночества Чонгук чувствует себя не выброшенным посередь океана щенком, которому совершенно некуда податься. Если честно, он чертовски задолбался не только бороться, но и существовать по инерции. Он резко осекается и взгляд переводит к Моник, которая пялится на него такими блестящими от восторга радужками, что едва удается не начать в голос материться. Хотел избежать лишних слухов? Получи и распишись. — До понедельника, Моник, — забирая шлем, прощается Чонгук и, кивнув, направляется в сторону парковки, где еще минуту назад рядом с его мотоциклом стояла белая тачка стоимостью бюджета небольшой страны. А в спину доносится елейное: — До понедельника, мистер Ким. Мистер Ким. Мистер Ким, блядь. Обхохочешься. Заведя движок, Чонгук застегивает куртку под горло, надевает шлем и перекидывает рюкзак так, чтобы болтался на обоих плечах. Он действует размеренно, никуда не торопясь, ведь уверен, что Тэхен пусть движется к его дому — все же не зря Сокджину дали добро растрепать адрес, — вряд ли знает окольные пути Окленда и сможет незамеченным проскользнуть через адские пробки в городе. У Чонгука фора минимум в полчаса. Он доезжает до небольшого домика, затерявшегося в редком пролеске на берегу резервуара Аппер-Сан-Леандро, и, слезая с мотоцикла, озирается по сторонам. Как он и думал, Тэхен ориентируется в Окленде явно плохо. Крепя шлем к мотоциклу, Чонгук бросает взгляд на еще один домик поодаль — до того около трехсот метров, так что из-за деревьев они с соседями друг другу не мешают, — и хмурится. Там обосновалась приятная пара с ребенком, но Чонгук уже с неделю их не видел. Решив, что те, наверное, свалили отдыхать перед разгаром летнего сезона, он не спеша идет к дому и, провернув ключ в замке дважды, чуть приоткрывает дверь, чтобы шмыгнуть внутрь и не дать Псу юркнуть в обратном направлении — тому слишком уж нравится природа, свалить пытается с тем же рвением, с которым Чонгук сматывался из Сеула. Бросив рюкзак у порога, он тут же хватает кота, приподнимает и тычет пальцем в нос, зарабатывая громкое урчание. — Привет, чудовище, — воркует Чонгук с соседом, прижав его к груди и за ухом почесывая. — Готовься, тебя ждет представление, — он слабо улыбается и позволяет животине лизнуть себя в щеку. — Возможно, обретешь себе нового хозяина, — с губ рвется сухой смешок. — Если старого все же закопают. Пес хлопает крохотными ресничками вокруг желтых глаз и гурчит громко, стоит спустить его на пол. Он мешает разуваться, усеивая черную джинсу приставучей шерстью, и несется первым на кухню, стоит хозяину сбросить перчатки на тумбу и повесить на крючок куртку. Чонгук смотрит на входную дверь через плечо и, усмехнувшись, не трогает замок. Зная Тэхена, тому никакие щеколды не помеха. Быстро накормив кота, Чонгук переодевается в домашние серые спортивки и майку на узких лямках, глотает горсть прописанных ему таблеток, печально смотрит на пачку сигарет на подоконнике, купленную уже как два месяца назад. С тяжелым вздохом он достает из холодильника продукты и, включив плиту, бросает на сковороду креветки. Когда за окном раздается рев движка, Чонгук уже успевает нарвать листья салата в большую миску, добавить заранее подготовленные кукурузу и кабачки, нарезать помидоры с авокадо, вмешать во все это подрумянившиеся морепродукты. Процесс позволяет выровнять сердечный бит, разогнавшийся опасно в предвкушении. Чонгук вообще в последнее время стал часто готовить, вернув одну из старых привычек в жизнь. За мерным нарезанием продуктов и мысленным расчетом граммовки ингредиентов выходит отвлекаться от воспоминаний на ура. А ему очень нужно было забыться. Ровно когда хлопает входная дверь, Чонгук наблюдает за тем, как мед стекает с ложки в миску салата. Он тут же откладывает все лишнее и делает глубокий вдох, прислушиваясь к тому, как Тэхен что-то вещает встретившему его Пиздюку, разговаривая ласково. Чонгук к себе подобного отношения не ждет. Он не оборачивается, когда слышит шаги. Спрашивает лишь: — Салат будешь? И челюсти крепко сжимает, чтобы не выбили случайно. Ведь ответ он не просто предвидит — жаждет. Тэхен его жалеет — Чонгук сразу понимает. По тому, как не так уж резко разворачивает к себе. По тому, что кулак рядом со ртом прилетает с той стороны, где нет пирсинга. Да и не то чтобы прямо сильно — инерцией дергает не особо, боль приходится на низший уровень терпимости. Зашипеть совсем не хочется. В памяти всплывает, как еще в самом начале Чонгук обдумывал, что к концу истории его обязательно отметелит бумерангом. Что ж. Могло быть хуже. Все же хоть где-то Судьба к нему снисходительна. — И я рад тебя видеть, — говорит он и потирает костяшкой согнутого среднего пальца там, где немного жжет. Он с удивлением смотрит на тонкий развод крови, который никак не мог остаться просто так, а потом замечает, как Тэхен, тряхнув кулаком, пялится на собственную ладонь. И цыкает недовольно, оттягивая цепочку-связь двух колец, порвавшуюся о контакт с чужой кожей. Его — Чонгука колец. Любой намек на боль испаряется моментом. — Полегчало? — спрашивает Чонгук и, обхватив подбородок, двигает им вправо и влево, проверяя челюсть. То же он делает с головой, склоняя ее сначала на одну сторону, потом на другую, но и в висках ничего не гудит. Врач подождет дня, отмеченного в календаре. Когда Тэхен обжигает его взглядом — горячим и бешеным, — Чонгук ведет плечами, предвидя и следующее: — Нет, — рявкает Тэхен; его грудь тяжело вздымается, будто из-за клокочущей внутри ярости не остается места для воздуха. Он бросает на столешницу рядом с Чонгуком небольшой пакет, который держал все это время в другой руке, и цедит: — Скажи «спасибо», что я пришел без ствола. — Спасибо, — слушается Чонгук, тут же зарабатывая очередной пламенный взгляд — того и жди, сожгут с костями на месте, лишь кучка пепла останется. А потом Тэхен смеряет его пристальным взором и задерживается в одной точке — на плече. Он сильно хмурится, вся спесь с него слетает моментом, и Чонгук мысленно проклинает себя за недальновидность. Он успел привыкнуть к новому «украшению» на теле, потому тупо забыл. К счастью, у него ничего не спрашивают. Тэхен губы поджимает и отворачивается, позволяя дыхание перевести. Ведь совсем не хочется давить на жалость. Пока Тэхен размещается так, чтобы между ними оказалось полотно узкого, но длинного стола, Чонгук косится в другую сторону и не сдерживает слабой улыбки, обнаруживая, что ему вместе с «физической встряской» подогнали чуть подтаявший пакет со льдом. Он кончиками пальцев касается полиэтилена, размазывая по синим надписям конденсат. — Дом дерьмо, — выносит вердикт Тэхен, падая на стул, отчего тот противно скрежещет ножками о стремный, глубоко подранный местами паркет. Чонгук усмехается, не удивляясь чужому суждению, потому что ну… по делу. Его нынешнее жилище крохотное и совсем не облагороженное, у него не было ни сил, ни желания стены обживать — он кое-как существовал, стараясь забить будни новой работой и выписанными ему щедрой рукой психотерапевта таблетками, чтобы не позволить гильотине прошлого его психику доломать. Ведь ужасы, быть может, в реальности и кончились. Но во сне они еще навязчивые гости — хер выпнешь, сколько ни старайся. — Меня все устраивает, — жмет плечами Чонгук. И не врет. Его дом убогий — это факт. Но снимать его почти ничего не стоит, что для Чонгука сейчас определяющее, ведь дыры в его карманах легко посоревнуются с черными — в глубоком космосе. К тому же тут довольно тихо. Почти нет людей, которым нужно постоянно улыбаться, чтобы никто ничего не заподозрил. И вид потрясающий — Тэхен обязательно заценит, если через плечо к окнам повернется. — Давай свой салат, — требует Тэхен, закинув ногу на ногу и поправив солнечные очки, висящие дужкой в выемке расстегнутой на три пуговицы светло-серой рубашки. И видно по нему, что едва держится, чтобы мордобой не продолжить. — И кофе твой ублюдский тоже, — цедит он, руки на груди скрещивая. И пялится исподлобья так, что у Чонгука точно поджилки бы затряслись, если бы его эмоциональный спектр не был значительно так заглушен фармакологией. — Я его больше не пью, — уведомляет Чонгук, слегка удивившись чужой просьбе. — Что пьешь? — спрашивает Тэхен. Чонгук без лишних слов открывает один из верхних шкафчиков, где ютятся пара пачек сахара и картонная коробка с какао, опустошенная наполовину. Тэхен медленно переводит туда взгляд, а потом резко возвращает его к Чонгуку. И айсберги в его радужке — они чуть подтаивают, будто прицельно по верхушке ярким солнечным лучом прилетело. Но это лишь секунда, прежде чем он губы поджимает упрямо, опять покрываясь ядовитыми колючками. Однако все же интересуется: — Сладкий, — правда предположение совсем не звучит вопросительно. — Планирую провериться на диабет, — подбирает красивую формулировку Чонгук. — Все еще думаю, что хуйня полная, но… — он многозначительно замолкает, делает эффектную паузу и вновь предлагает: — Будешь? — Позже, — качает головой Тэхен, и выглядит это не как нежелание, а как попытка удержать себя в руках. Не поплыть до того, как успел свершить карающую казнь. — Салат давай. Пока Чонгук перекладывает еду из большой миски в тарелку поменьше, он ощущает вес чужого взгляда, пусть его и не видит. Между ними царит молчание, которое совсем не воспринимается комфортным, и только кот тишину хоть немного разряжает, когда оправляется после странной заварушки людей и добирается до коленей гостя, чтобы одарить его соскучившимся урчанием. Тэхен не сгоняет Пса и не перестает чесать за ухом даже тогда, когда перед ним ставят тарелку с торчащей из овощно-морского месива вилкой. Чонгук себя едой не радует, потому что в глотке комок плотный стоит от недосказанности ситуации. Он просто взбирается задницей на столешницу напротив Тэхена, обдумывая то, что очень странно садиться за «стол переговоров» всего через десяток минут после того, как «прозвучал первый залп». Но у них двоих в целом никогда и ничего адекватно не решалось. — Хуйня полная, — цитирует Тэхен Чонгука, когда выносит вердикт салату, попробовав. Однако стоит хозяину и повару по совместительству податься вперед с явным намерением тарелку забрать, он будто между делом говорит, демонстрируя вилку: — Все еще метко кидаюсь всем подряд. Чонгук с усмешкой ладони демонстрирует в примирительном жесте и отклоняется, упираясь спиной в острую ручку на верхнем кухонном ящике; шрамы на спине больше не ноют, ведь их и не раздирает никто: стоило справиться с причиной безмерной вины, и психосоматическое следствие устранилось само собой. Кошак спрыгивает с колен Тэхена, но лишь для того, чтобы, протрусив до хозяина, приземлиться пружинно рядом и тут же ткнуться лбом в бедро. Чонгук касается его макушки, собираясь приласкать, но застывает, когда слышит бескомпромиссное: — Рассказывай. — Что? — спрашивает он пересушенным тоном и, сглотнув горьковатую слюну, все же позволяет кошаку на себя перебраться, ероша спутавшуюся шерсть за лохматыми ушами. Другой рукой он цепляет пакет со льдом и прикладывает к чуть поднывающей челюсти — пусть удар был слабым, все же дискомфорт есть, да и синяков новых не хочется. — Все, — отрезает Тэхен, накалывая авокадо на вилку, и, прежде чем закинуть тот в рот, в очередной раз демонстрирует чудеса прозорливости: — Начни с того, когда решил инсценировать свою смерть. Чонгук вздыхает тяжело. Следовало ожидать, что после слов Сокджина о том, что никто в подвале на самом деле не умер, Тэхен сложит дважды два и получит верную сумму. — Полтора года назад, — бросается он с места в карьер. И под весом широко распахнутого в удивлении взгляда Чонгук переходит к началу. Когда очнулся в больнице после встречи с Киеном и поболтал на повышенных, пусть и хриплых тонах с Хосоком и отцом, Чонгук понял сразу несколько вещей. Во-первых, сажать брата не вариант, потому что вылезет сразу такое море грязи наружу, что их семья просто потонет. Моментально. Ни тюрьма, ни дурка, если они находятся в границах Кореи, не воспринимались больше реальными решениями, ведь, всплыви настоящая личность Киена хоть где-то, и последствия потянулись бы за этим так же стремительно, как валятся костяшки домино, стоит толкнуть хоть одну. Во-вторых, убивать его тоже идея отвратная. Чонгук уже пробовал забирать жизнь, и ему не понравилось — до сих пор иногда снятся кошмары с мертвыми радужками. Видит блядское все, после убийства семилетней давности с ним случалась куча другого дерьма, но впечатление от линчевания обезумевшей наркоманки не перебило. Чонгук может быть каким угодно зазнавшимся мудаком, но все же прерогатива определять, кому дальше мучиться, а кому в гроб за облегчением, совсем не в его вкусе. Ну и в-третьих, он уяснил предельно, что тактику нужно менять кардинально, потому что речь не просто о противостоянии убийцы/детектива, а чертово родственное месиво. Оттого и опираться следует на куда более тонкие сигналы — на то, что Чонгук для Киена внезапно стал слабым местом, за счет чего им можно было попытаться как-то управлять. Но идей, как все разрулить, не было. Потому Чонгук и сбежал на какое-то время в Штаты, прихватив с собой Хосока — посчитал, что после их с Киеном изобличающего диалога тот притихнет и лучше его не триггерить лишний раз, живя в одном городе. Пока «отдыхал» на берегу Окленда, выздоравливая и физически, и хотя бы с натяжкой ментально, Чонгук размышлял о том, как вывернуть обстоятельства так, чтобы Киена не ловить официально и не херить жизнь себе и родителям, но при этом и серийного убийцу устранить. Идея с тем, что Двойку нужно грохнуть в умах обывателей и под шумок определить в место, где ему смогут хоть немного подлечить потекший чердак, пришла далеко не сразу. И тем более не сразу Чонгук в нее поверил. Он занялся поисками хорошего специалиста, который за деньги и строго конфиденциально мог помочь ему разобраться в диагнозе брата по имеющимся деталям. Здесь подключился Хосок, кому в перерывах между операциями на разбитые в пыль кисти вкинули мыслишку о том, как можно переиграть ситуацию так, чтобы никто из них категорично не пострадал. К счастью, у бывшего Чонгука имелись достаточные накопления и желание заработать себе хоть какое-то искупление грехов, а его собственный психотерапевт, помогающий преодолеть панички и другие неприятные симптомы ПТСР, посоветовал охеренного профи в делах шизофренических. Но выйти на него сходу не получилось — шишка оказался высокого полета, хер договоришься о скорой встрече. Полгода Чонгук, отправивший Хосока обратно в Сеул, чтобы не мешался и не капал на мозги виноватой рожей, колесил за легендарным врачом по всему континенту, прежде чем смог пересечься лицом к лицу. На удачу, выяснилось, что нужный ему мужик одержим в этой жизни двумя вещами: баблом и наукой. Так что, выложив ему кругленькую сумму из кармана Хосока и собственного, Чонгук подробно охарактеризовал известное ему о Киене и заработал прочного союзника. Пусть купленного, но это детали. Вместе они смогли воспроизвести хотя бы часть заскоков Двойки и определить, что делать можно, а что — категорически запрещается. Тогда же они пришли к очень важному выводу — Киена невозможно вылечить. Без вариантов. Его случай абсолютно безнадежен. Однако… Его можно усмирить. Некоторых животных даже клетка не удержит, но с Киеном… Определенные лекарства и колючая проволока по высоким стенам могли обеспечить ему хоть какое-то подобие жизни, отдаленно смахивающей на нормальную. Чуть позже Чонгук вышел на закрытую клинику в Оклахоме, специализирующуюся исключительно на лечении шизофреников из того слоя общества, кому место за решеткой, по которой беспрерывно пущен ток. Пробить возможность засунуть туда проблемного брата было ой какой нелегкой задачкой, но все же тот самый союзник поспособствовал варианту, где деньги могут решить вопросы анонимности. Дело оставалось за малым — накопить на охереть какое дорогое содержание и придумать, как вытащить Киена из родной страны и запереть там, где его никто не будет знать, а у него самого больше никогда не появится ни шанса, ни желания на ритуал. Дальше Чонгук приступил к скрупулезной отработке вариантов того, как выманить Киена, не подставив при этом невинных и случайно не спалив всю подноготную на обзор любящего осуждать всех подряд корейского населения. Разнообразие приходящих на ум идей его не то чтобы радовало, потому что нужно было осторожничать, а он так работать никогда не умел. Не зря его прозвали Кангалом: Чонгук предпочитал без тормозов переть вперед, пока не вцепится — фигурально — в глотку цели. Но тут у него не было и шанса на неоправданный риск. А потом Киен убил Кукловода. Это произошло неожиданно — Хосок из Сеула держал его в курсе о слухах, сам Чонгук периодически мониторил сводки и оказался не готов к тому, что время на подготовку стремительно испарится. Резкий выпад со стороны быстро оправившегося брата застал врасплох. Четкого плана все еще не имелось, здоровье в норму до конца не пришло, возвращение на родину по-прежнему отзывалось мерзкой тошнотой в глотке и желанием завязать на люстре петлю. Но делать было нечего, если бы Чонгук не вернулся тотчас под крылышко родного бюро, Киен мог очень настойчиво намекнуть, что пора и честь знать. Он купил билеты домой. Ровно за день до того, как на его порог ступили федералы. Будь обстоятельства иные, Чонгук никогда бы не согласился на предложенное сотрудничество. Естественно, он изначально понимал, что его заманивают в крайне опасное дерьмо, из которого выбраться живым и здоровым сверхсложно. Но начальник Марка, с елейной улыбочкой заявивший: «Ради раскрытия семьи Ким мы готовы дать вам все, что угодно», его «покорил». Чонгук просто не мог упустить вовремя подвернувшийся шанс. И вскрыл спецслужбам карты. Так он смог наконец найти выход и превратить разрозненные фрагменты дальнейших действий в полноценный план. Федералы пообещали стереть из сети все, что могло навести любое заинтересованное лицо на родство Чонгука и Киена, и после того, как преступник будет пойман, обязались помочь инсценировать смерть их обоих и тайно перевезти после в Штаты. А дальше сам решай, что со всем этим делать. — Зачем тебе тоже умирать? — неплохо маскируя удивление, вклинивается в долгий рассказ Тэхен. Чонгук мнется, скользя взглядом по деталям не самой приятной обстановки и почесывая урчащего кота, который развалился на столешнице, уместив огромную башку на бедре хозяина. — Потому что за Киеном необходим присмотр, — он поджимает губы, массируя подрагивающее лохматое ухо; другая рука отбрасывает холодный пакет в раковину, потому что лед уже слишком нагрелся, растекаясь бесполезной в контексте «лечения» водой. — Пока я жив, люди знают, где я, и могут выйти на него. А там уже дело времени, когда всплывет история моей семьи. — И ты решил ради родителей и Киена пожертвовать привычной жизнью? — едко спрашивает Тэхен, явно не понимая. Чонгук ловит его взгляд. — Не ради них, Тэхен, — говорит он убежденно. — Я хотел сжечь мосты, — настаивает он и, прервавшись на то, чтобы прочистить горло, напоминает: — Я никогда не выбираю что-то против себя. Обстоятельства сложились так, как меня устраивало. На этом все. Тэхен хмурится, явно хочет ляпнуть что-то об очередной взваленной на себя ответственности за брата, но почему-то воздерживается. Головой покачивает, орудует вилкой, раскидывая зерна кукурузы по краям тарелки, и требует: — Дальше. А дальше тучи сгустились так быстро и резко, что это даже не удалось отследить. Чонгук предвидел, что Киен поприветствует его очередными трупами, но с этим пришлось смириться. Как и с тем, что выброс «приманки» затянется: к сожалению, вмешательство федералов в его расследование как дало ему гарант на нужную развязку дела Двойки, так и затормозило ее, ведь сначала необходимо было разобраться с Кимами. Условия были просты и понятны: кончают с Инсоном, тогда Чонгук может приступать к пункту плана «скрутить Двойку». Он кое-как лавировал между преступлениями, старался вести себя так, чтобы хоть как-то держать Киена в узде, — именно поэтому он не избавился от подброшенного братом телефона, ведь так появился еще один рычаг давления. И параллельно пытался выполнить задание спецслужб побыстрее. Не то чтобы Тэхен ему задачу облегчил, конечно. — Ну извините, — саркастично фыркает тот. После того, как федералы вскрыли сейф и Марк намекнул, что они скоро и без помощи извне доведут следствие до логичного исхода, началась подготовка к тому, чтобы поймать Двойку на живца. Чонгук не видел других вариантов — Киен слишком хорошо терялся в тенях и мыслил настолько нестандартно, что никакая логика с ним не работала. Единственное, на что можно было поставить наверняка — на их связь. На то, что Киен, или Двойка, или Первая, или черт его знает, кто там отдавал приказы в мозг, слишком зациклен на попытке переманить брата на свою сторону. — Когда ты сделал такой вывод? — снова перебивает Тэхен, явно отследив по предыдущим рассказам Чонгука, что тот не всегда понимал больную привязанность Киена. — Сначала я ориентировался на то, что он так и не пришел за родителями, — поясняет Чонгук самый логичный сигнал. Ведь Сонэ для Киена должна была стать одной из самых вероятных жертв, но он к ней и на шаг не приблизился. — А потом Джин подтвердил избирательность выбора жертв. Ответом служит кивок и циничное: — Он пытался тебе понравиться, потому и начал мочить тех, кто тебе докучал. Чонгук кивает — тоже. И продолжает рассказ. В момент, когда федералы запустили операцию в Камчхоне, ситуация стала критичной. Киен слетал с катушек — это было понятно и по трупу Мару, и по тому, как он утратил осторожность, начав мелькать рядом. — Чего, блядь? — спрашивает Тэхен, останавливая вилку с нанизанным листом салата в меду у рта. — Он не просто вылез встретиться с Сокджином? Чонгук хмыкает на то, что его лучший друг растрепал и этот момент. — Я видел Киена трижды до того дня, — поясняет Чонгук и чуть вздрагивает, когда Тэхен обжигает его злобным прищуром. — Так что пришлось импровизировать и сокращать сроки. После Камчхона сразу перейти к главной фазе «рыбалки» Чонгуку не удалось — и здоровье было ни к черту, и последний разговор с Тэхеном его нехило так прибил к земле, да и с Чимином нужно было что-то решать, чтобы он после не похерил всю задумку с фальшивыми смертями. На это ушло еще какое-то время, которое Чонгук ныкался по углам и старался нигде не мелькать в одиночку, ведь чувствовал — Киен созрел, его просто пора слегка подтолкнуть. — А потом умер Юнги, — догадывается Тэхен, когда рассказ останавливается и тишина клубится на кухне, потрескивая напряжением. — Да, потом умер Юнги, — Чонгук голову опускает и рисует на макушке лохматого чудовища даже ему неясные символы, вспоминая, что с ним творилось в тот период. Даже сейчас — когда его значительно так успокаивают таблетки — это больно. Тот месяц Чонгук едва пережил — и это никакое не преувеличение. Чертово преуменьшение. Несмотря на то, что Чонгук прекрасно понимал, чем их с Тэхеном недолгая «связь» закончится, ему не было легко это принять. Все время казалось, что он падает. С каждым словом, которое Тэхен говорил, предполагая худшее, а Чонгук не спорил, потому что его ждала финальная фаза и он не мог себе позволить переживать за кого-то еще, если хочет выжить. С каждым болезненным взглядом. С отрывистым: Я люблю тебя… Пиздец… Но в тот момент Чонгук не видел другого выхода. За полтора года выстраивания плана он загнал себя в такие жесткие, но при этом хрупкие рамки, что любое отступление грозило развалить все к чертям. Чонгук не хотел так все заканчивать — жестоко, бесчеловечно, абсолютно ложно. Однако скажи он одну правду — и та потянула бы за собой целую вереницу многослойной легенды. На тот момент погибло уже слишком много людей. Чонгука просто размазало бы, если бы умер кто-то еще, — тонким слоем сплюснутых внутренностей по асфальту. — Но жертвы все равно были, — опять влезает Тэхен и делает это таким токсичным тоном, будто у него там в салате не мед с маслом, а чистый яд тайпана. Чонгук спускает ему такой тон, потому что… Тэхен и право злиться имеет полное, и в целом-то… Прав. После Камчхона Чонгук выделил себе всего два дня на «переварить», которые провел дома у Сокджина. Долгие часы он просто пялился в потолок, развалившись на диване в темной гостиной, да мысленно себя четвертовал под бубнеж лучшего друга. А потом, задвинув себя подальше, приступил к активной фазе. В первую очередь нужно было вернуть чип, который Инсон безжалостно из его руки выдрал, проверив тело сканером. — Зачем чип? — прерывает Тэхен для наводящего вопроса, нахмурившись. — Чтобы Марк понял, что я попался, когда состав моей крови изменится, — поясняет Чонгук. Тэхен тихо хмыкает, кажется начав подозревать, что было дальше. Но ничего не комментирует, позволяя продолжить. Дальше были финальные планерки с Марком и Хосоком, обсуждение деталей поимки Киена и подготовка к эвакуации. Все почти разрешилось, они уже собирались разыграть слабость Чонгука публично, чтобы его сцапали, но… Юнги. Вся ситуация с Харин произошла абсолютно не вовремя и при таких глупых обстоятельствах, что нарочно не придумаешь. Чонгук совсем не хотел заставлять ее нервничать, но на тот момент с Чимином еще не был заключен официальный договор о неразглашении в обмен на уменьшение срока, потому нельзя было распространяться. Кто ж знал, что бедная женщина так отреагирует. — Она умерла, — горько говорит Тэхен, зачесывая высветленные волосы пятерней. — Знаю, — тоскливо тянет Чонгук и морщится оттого, какой кислой на языке ощущается скорбь. Конфликт с Юнги был… смешным, если задуматься о том, что возник просто так. Мин настолько стрессанул, что у него саморегуляция отрубилась — по щелчку. А Чонгук дал ему высказаться, ведь он все еще не чудовище. Кто ж знал, что Киен на тот момент не упускал его из вида вообще. Операция по поимке Двойки была назначена позже, но после того, как бывшего напарника похоронил, Чонгук бескомпромиссно потребовал начать раньше. Иначе он грозился тупо сожрать себя изнутри за все те трупы, что оставались за его спиной. Чонгук глох по ночам от треска костей, когда ему снились кошмары с телами, по которым он безжалостно ступает во имя высшей цели — от той высшего-то разве что название. Спровоцировать Киена не стоило огромного труда. Он все еще хотел встречи с братом больше всего на свете. Тот самый брат позвонил ему в ночи после похорон Юнги и сказал, что у них никогда ничего не получится — с размаху ударил по самому больному. Финальным штрихом Чонгук «напился» в ближайшем баре и, очень натурально пошатываясь, направился домой. А там «неожиданная» встреча, удар по голове и следующее пробуждение уже в подвале. — Ты дал себя поймать, — цедит Тэхен, вилку в кулаке стискивая, будто не он пару месяцев назад говорил то же самое. Но, видимо, в общем контексте ситуации для него чужие поступки сейчас кажутся куда отчаяннее. — На мне был маячок, — Чонгук по шее ведет, напоминая о цацке, которая привела спецслужбы в Камчхон. — По задумке, сразу после того, как Марк увидит по чипу, что я под наркотой, он должен был понять, где я нахожусь, и взять Киена с поличным. — И почему же… — выпаливает Тэхен и тут же осекается, вспоминая. — Замок. — Замок. Чонгук старался предусмотреть непредвиденные ситуации, потому у них с Марком был договор — информация с чипа дает понять, что его поймали, однако операция по задержанию не начинается до тех пор, пока он не уничтожит маячок. Они сошлись на том, что затухший сигнал станет прямым призывом к действию. Но когда Чонгук оказался в подвале и Киен поведал ему о возможных блокировках дверей, он застопорился. Он сразу же глотнул воды, чтобы дать понять, что все по плану, однако кулон так и остался болтаться целым на шее, пока прикованный к железке человек, протрезвев после первого приема лизергиновой кислоты, занялся мозговым штурмом. Чисто теоретически он мог рискнуть и положиться на то, что Киен о части мер безопасности лжет. В целом у Марка, который точно быстро успел оцепить лес и ждал сигнала, имелись возможности вынести тяжеловесные двери, если здание все же законсервируется, так что ситуация выглядела не так уж плохо. Если проигнорировать возможность отключения вентиляции. Чонгук не знал технические условия и тем более не имел представления о том, успеют ли люди Марка вскрыть подвал до тех пор, пока они с Киеном оба не задохнутся. Потому и не спешил рисковать. Он решил дождаться, пока Киен поймает носящего второй маячок Хосока, а за это время изучить детали обстановки, потому что «любимый братец» действительно проводил ему экскурсии, ведь его приманивали возможностью пообщаться. Но Киен не притащил Хосока, как ожидалось. Сокджин, знающий о части плана, поднял тревогу, ведь ему озвучивались совсем иные сроки. Полиция слишком рано переполошилась. И от второго прихода, который стал неизбежным, ведь тело сдавало из-за обезвоживания, Чонгук очухался, встретившись взглядом с Тэхеном. — Марк не мог не видеть, как мы с ним приехали, — рассуждает вслух тот. — Он тебя видел, — подтверждает Чонгук; они с Марком после обсуждали детали того дня. — Но я не подал сигнал. А это было обязательным условием. Марк неделю ждал на низком старте, чтобы начать операцию по первому зову, но замок никуда не девался. А когда явился Тэхен, Чонгук уже не мог позволить себе отсрочку. Он сразу понял, что придется действовать рисково, быстро и радикально. Потому что Тэхен — не Хосок. Это не его война и не его грехи. — Ты мог мне сказать! — негодует Тэхен, размахивая вилкой с нанизанным на зубцы листом салата — успевшим за долгий монолог чуть подветриться. — Просто! Тупо! Не усложнять! — Да не было у меня времени! — не отстает Чонгук ни в тоне, ни в жестикуляции. — У меня была пара минут, чтобы донести до тебя главное! Столовых приборов у него нет, потому машет он лишь руками и нервно трясет бедром, отчего Пес недовольно мявкает. — Обмолвиться, что я могу не подыхать нахуй заживо, потому что у тебя в плане галкой отмечена инсценировка собственной смерти, хватило бы секунды! — откровенно выходит из себя Тэхен, вилку отбрасывая на стол с таким громким звяком, что аж в висках немного дребезжит. А кошак почти подпрыгивает — его останавливает лишь своевременно легшая на холку ладонь. — Я нашел вещи важнее, — осекшись, буркает Чонгук, почесывая животину, чтобы обратно растекся шерстяной лужей и не рыпался. — И я не был уверен, что сработает. — Ты обещал, что все будет хорошо! — Я обещал только то, что ты выживешь, — поправляет он, напоминая. И тем самым злит Тэхена еще сильнее — ярость так ярко полыхает в его суженных глазах, что отсутствие очередного пожара на очередном безумном «свидании» кажется странным. Чонгук делает глубокий вдох и спрашивает вкрадчиво: — А если бы я умер на самом деле? — Логичный вопрос всплескивается в темных радужках Тэхена совсем не логичной яростью. — После того, как я тебе рассказал бы об инсценировке, ты бы поверил? Чонгуку горько об этом говорить, но он вроде как больше этому мужчине не врет, оттого не скупится на честность относительно своей мотивации. Когда принимал решения в злополучный день, у него действительно не было уверенности, что все сработает, — он понятия не имел, выйдет ли развести достаточно опасный пожар, чтобы Киен запаниковал, и все остальное тоже ложилось на плечи Удачи, а не на его собственные. Его попытка стала тем самым риском, который даже он признавал излишним и на который он в здравом уме никогда бы не пошел. Если бы находился там один или с Хосоком. Но напротив него к трубе прикованным сидел Тэхен. Чонгук не нашел другого выхода. Мало того что нужно было как-то спровоцировать Киена открыть дверь, это требовалось сделать до того, как преступник начал накачивать их кислотой в преддверии задачи «Ты или тебя». Если бы они этот момент упустили, все бы кончилось с первой серьезной дозой, впрыснутой в кровь. Чонгук знал, что сможет вытащить Тэхена, но это знание было из той оперы, когда обратную ситуацию исключаешь из возможных вариантов. Но вот по поводу себя… Он часто ставил на кон свою жизнь, раскидывая карты себе и Судьбе в очередном «сражении», но в тот день он контролировал слишком мало. Похоронить кого-то ложно куда лучше, чем до гробовой доски надеяться на «отмену приговора». Можно пережить чью-то утрату, рано или поздно все смиряются. А вот существовать с несбыточной надеждой… Такое всегда кончается паршиво. Тэхен осекается под натиском чужих аргументов. Но все же буркает под нос, позволяя сквозь ярость впервые проступить обиде: — Ты мог сказать раньше. — Когда? — Чонгук бровь приподнимает, голову к плечу склонив. — Давай вместе подумаем, — предлагает со слабым сарказмом. — Сначала я не имел понятия о твоем существовании. Потом мне заочно тебя представили чуть ли не Антихристом. Когда я с тобой познакомился лично, ты почти сразу это подтвердил, угрожая развалить жизнь Хосока. — На этом моменте Тэхен морщится, но взгляд не отводит. — Позже мы узнали друг друга получше, и все вроде как могло сложиться хорошо, но я внезапно понял, что Киен ебнул твою сестру, на которой ты, на минуточку, немного двинулся. А потом ты замочил Минхека за куда меньшие проступки, — подытоживает он, объясняя причинно-следственные связи. Чем вновь заставляет Тэхена бесноваться, ведь в его мировоззрении покушение на Чонгука, похоже, ни разу не «меньший проступок». К счастью, он не влезает со своими аргументами, позволяя Чонгуку задать ключевой вопрос: — Что ты захотел сделать, когда увидел Киена? Ему не нравится признаваться в подобном, но увы. В том, что в какой-то момент он замалчивал часть обстоятельств, потому что предсказывал, что Тэхен загорится желанием Киену отомстить — тоже поганая, но все же правда. И нет за этим никакой братской солидарности, Чонгук не видит в близнеце родственника. Их лишили любой возможности на сближение сначала родители, разлучив, а потом сам Киен — неверными выборами. Однако Чонгук все равно не может допустить его смерти. Рассказывать это стремно не только потому, что ситуация сама по себе треш, но и потому, что он и себе принятое решение не в силах объяснить. Желание сохранить Киену жизнь — оно из той оперы, когда ты делаешь что-то просто потому, что иначе нельзя. Без четких объяснений. Точно по той же причине Чонгук много месяцев назад отправился искать импровизированную могилу Художника — по всем правилам ему должно быть побоку, где ублюдка закопали, но… Не было. — Точно, — елейно тянет Тэхен, кулаки остервенело стискивая; оторвавшаяся на кольцах цепь забивается меж пальцами, отпечатывая белые следы. Он будто только сейчас понимает главное и шипит: — Киен жив. — Жив, — не отрицает Чонгук. И делает голос мягче, прося: — Не заводись. — Поздно, я уже два месяца как заведен, — отрезает Тэхен грубо, но руки все же расслабляет. — Поэтому оттягивал? — интересуется Чонгук, стараясь не пустить оттенки боли в тон. Потому что он может строить из себя сколь угодно независимого человека, которому замечательно в обнимку с котом. Вот только ему ни одного дня из тех, что он живет в Окленде, не было даже приблизительно к понятию «нормально». — Остывал, — огрызаются в ответ. — Иначе я бы тебя пристрелил. Чонгук чует, что Тэхен лукавит. Но все равно говорит, не скупясь на мягкость: — Справедливо. И снова зарабатывает острый взгляд. Не все там ледники растаяли, пока только на осколки крупные побились да норовят все зацепить. — Где Киен? — рявкает вопрос Тэхен все так же на повышенных тонах. — На лечении в специализированной клинике, — обтекаемо отвечает Чонгук. — Его тщательно охраняют. Там людей с оружием больше, чем пациентов. Клиникой называть то место, конечно, немного неосмотрительно, потому что по факту учреждение в Оклахоме — та же тюрьма. Разве что там не заключенные, а пациенты, а решетки на камерах заменяют стальные двери на электронных замках. В остальном такие же правила распорядка, четко ограниченные часы посещений и прогулок. И лютейший надзор. — Ты не скажешь мне конкретный адрес, — делает вывод Тэхен сквозь зубы. — Сейчас — нет, — бескомпромиссно говорит Чонгук. Его буравят взглядом исподлобья, но он легко его выдерживает. Честное слово, Чонгук готов отдать Тэхену многое. Почти все, что у него есть. Но не жизнь человека, который зовется его братом, а по факту лишь добровольно взятая ответственность. И не только из-за Киена. И на Тэхене, и на Чонгуке столько крови, что им и до конца жизни не отмыться. С них обоих хватит. — Нет человека — нет проблемы, — продолжая плеваться ядом, припоминает Тэхен давнюю реплику Чонгука. — Ты никогда не планировал его убивать. — Да конечно нет! — возмущенно произносит Чонгук. — Ты меня за кого принимаешь? Он руками всплескивает, отчего кошак на его бедре вновь ворчит и ногтями в кожу впивается, зарабатывая легкий щелк по уху. Нет, то, что Тэхен с самого начала решил, что его новый напарник настолько двинутый, чтобы реально поставить целью кончину серийного убийцы, не странно, как бы Чонгук и старался сложить у него о себе подобное мнение. Но после-то легко было понять, что он в жизни на убийство по доброй воле не пойдет. — Мой отец зря, что ли, ему дважды жизнь спасал? — бубнит Чонгук под нос. — И я никакой не Потрошитель, в конце-то концов. — Дважды? — цепляется Тэхен за главное. А Чонгук вздыхает тяжело, потому что желание быть откровенным во всем — оно вот этим вот и оборачивается. Необходимостью раскрывать даже то, что крайне болезненно. — Именно он застал момент, когда мама… — признается он и обрывает реплику на середине; к счастью, Тэхен кивает, позволяя не продолжать фразу до конца. Чонгук ему благодарно улыбается, пусть и знает, что эмоция получится вымученной. — Ну и изначально она хотела аборт сделать. Он ее отговорил, — озвучивает он то, что выяснил совершенно случайно. Родители не рассказали ему все, естественно, — какая мать в здравом уме признается ребенку, что хотела вытравить его из своего организма сразу же, как о существовании эмбрионов узнала. Когда Чонгук выкладывал Тэхену приукрашенную действительность о юности своих родителей, он опустил этот факт, представив ложь о том, что Сонэ хотела оставить детей. На самом деле она настаивала на аборте, потому что после изнасилования ее все кинули: парень, который встречался с ней на тот момент, свалил, обозвав шлюхой; консервативные предки, резко охладев, требовали избавиться от грязных отродий. Совон же, приставленный к ее палате одним из бдящих полицейских, предложил плечо, когда Сонэ больше всего нуждалась в поддержке. И он же убедил, что дети не виноваты в грехах ублюдка-отца. Чонгук подслушал эту исповедь, когда пришел в родительский дом, вооружившись желанием попытаться наладить отношения после того, как они долгое время очень мерзло общались, пока он скрывался от правды в Окленде. И эти детали еще сильнее накалили все между ними. Чонгук резко передумал разговаривать, что-то выяснять и пытаться починить. Не потому, что поведение матери посчитал аморальным, вовсе нет. Он просто испугался новых деталей. Тех, что ему уже успели вывалить, хватало с головой. — Я хотел его изолировать так, чтобы о нем никто в Корее не узнал и никак не связал с моими родителями. Вот и все, — подытоживает Чонгук, разводя аккуратно руками, чтобы засопевшего кошака не тревожить. Тэхен взор к стене уводит и зубы сцепляет с такой силой, что натугу видно по заигравшим желвакам. — Тэхен… — зовет Чонгук, пытаясь объяснить. — Это вовсе не… Его прерывает резко взметнувшаяся ладонь. Тэхен вздыхает тяжело и позволяет их взглядам пересечься: — Это твое решение, я готов его принять, — говорит он железно, проявляя удивительно зрелую позицию, которую Чонгук от него, если честно, не ждал. — Но я не хочу знать, что тобой движет. Я предпочту и дальше его ненавидеть. Чонгук недоверчиво смотрит на него с пару секунд, а потом все же кивает. — Договорились, — обозначает коротко то, что вопрос замят. Пусть и уверен, что до поры. Это как раз тот конфликт, который очень сложно преодолеть. Он обязательно между ними неоднократно выстрелит в будущем. Если, конечно, Тэхен решит, что «между ними» и «будущее» имеет право на существование. — Когда тебя хоронили, я все понять не мог, почему ты так поступил и не привлек Марка к поимке Киена, когда требовал плату за моего отца, — переводит Тэхен тему. — А ты стребовал это с него с самого начала. Он поглаживает пальцами правой руки ладонь левой, и, привлеченный чужим жестом, Чонгук хмурится, замечая контуры шрама на внутренней стороне. Марк докладывал ему о травмах Тэхена, так что он примерно представляет, что успел натворить Киен. Чонгук зубы сцепляет и взгляд уводит. Знать и видеть собственными глазами — вещи абсолютно разные. В груди бурлит невыплеснутой злостью и на себя за промедление, и на Киена за то, каких дел наворотил. — Не совсем так, — продолжает Чонгук малость напряжно, безуспешно пытаясь отвлечься. — По первоначальному соглашению, Марк должен был помочь только в информационной войне, инсценировке наших с Киеном смертей и эвакуации из страны. В остальном я планировал разбираться как-то сам. Он понимает, что рассчитывать на собственные силы, когда ты обычный маленький человек, — глупость полная, но у него в то время других возможностей тупо не имелось. Пришлось ставить на талант в импровизации. Тэхен, похоже, разделяет его мнение, потому что, когда на него снова смотрят, опять бровь безмолвно вскидывает с выражением, мол: «Сам понял, что сказал?». — Меня наняли просто познакомиться с тобой и последить за твоим поведением, — поясняет Чонгук детали тех условий. — Я не мог наглеть. Тэхен пялится на него пристально; ироничность на его лице становится куда ярче. — Ты и «не наглеть»… — многозначительно произносит он. Но потом все же серьезнеет: — А потом? — Постепенно я не только выгораживал тебя, но и повышал уровень собственной значимости для их расследования, — говорит Чонгук честно, пусть и звучит заявление мерзко. Но так ведь и было. Чем лучше он узнавал Тэхена, тем больше получал влияния и на него, и на Марка. — Когда он попросил меня сунуться к твоему отцу, я выдвинул четыре условия. — Моя свобода и удаление видео, — перечисляет Тэхен, загнув два пальца — мизинец и безымянный. И бровь изгибает, покачивая средним и указательным. — Полное обеспечение Киена в найденной мной клинике с контролем анонимности с их стороны. Это стоит ебейших денег, — поясняет Чонгук одно из центральных требований, потому что они с Хосоком наскребли средств только на пару лет и никак не могли гарантировать, что кто-нибудь все же не сольет информацию в прессу. — Ну и новая личность для меня. Тэхен усмехается, и это на самом деле выглядит так, будто информацию он воспринимает положительно, а не как ждалось в штыки. — Я все никак смириться не мог, что ты не просил ничего для себя, — поясняет он и слабо улыбается. А у Чонгука сердце замирает, чтобы через секунду лихо застучать. — Все, что просил, я просил для себя, — выдавливает он из себя хрипло и тянется к стоящей неподалеку минералке, чтобы горло промочить. Но рука так и замирает, когда он слышит насквозь пропитанное иронией: — Ой не пизди. Знаю я твой эгоизм, когда ты заливаешь все вокруг кровью, чтобы кого-нибудь защитить. Тэхен снова смотрит острее, чем лезвием скальпеля по горлу, и Чонгук сухо сглатывает. Он хватает воду и, никак чужое замечание не комментируя, отвинчивает крышку. Тэхен очень красноречиво усмехается и продолжает допрос. И в этот раз он спрашивает то, что способно вновь раскалить более-менее спокойную беседу до яростной склоки: — До встречи в подвале ты не собирался мне сообщать о своем выживании? Чонгук делает пару глотков, оттягивая момент признания. Медленно закрывает бутылку, ежась под взглядом, становящимся все подозрительнее. — Я обычный человек, Тэхен. Я не могу держать в голове вообще все, — убирая минералку подальше, говорит он осторожно. — Сначала я думал о том, как не дать Марку тебя грохнуть, потом о том, как отмазать тебя от заключения, потом о том, как вывернуться так, чтобы твой отец не прикончил уже меня… — он не бахвалится. Чонгук просто озвучивает поступки и мысли, чтобы причины донести. — Затем ты его убил, и я думал уже о том, что его труп всегда будет стоять между нами, как и мое вранье, и как бы смысл?.. — Заебись, — цокает языком Тэхен, в очередной раз пальцы в кулаки сжимая; вены вздуваются так, словно кровь там внутри аж вскипела от сдерживаемых эмоций, а на щеках обозначается румянец, и очень вряд ли он пылает от смущения. В любую другую минуту Чонгук весь слюной бы изошел от вида. Но сейчас у него вроде как исповедь, так что он взор уводит к чужим суженным глазам, не позволяя себе отвлекаться. — Ну я ж не знал, что тебе настолько похуй будет на его смерть. И это действительно ключевая причина. Чонгук до судьбоносного разговора в подвале даже мысли не допускал, что Тэхен настолько просто с кончиной Инсона смирится. Он не знал всю подноготную их отношений, лишь то, что напряжение в семье Ким неимоверное, так что в его картину мира не вписалось предположение о том, что скорбь минует, всухую проиграв облегчению. Что поделать, радикальная разница в восприятии семьи порой накладывает свои коррективы на впечатление. Похоже, что и сам Тэхен подобного не предполагал, потому что от чужих слов тушуется: немного горбится, одежду начинает поправлять хаотично — ворот светлой рубашки, закатанный рукав. — Это не обвинения. Я по-хорошему восхищен, — спешит пояснить Чонгук и немного задыхается, когда в его сторону мечется тот самый взгляд, по которому он больше всего скучал — немного наивный, позволяющий различить надежду на понимание. Он слабо улыбается в попытке подбодрить. — Я бы даже сказал, что горд, но не хочу продолжение мордобоя. И вся стойкость Тэхена — она наконец рушится. Броня, подобная чешуе дракона, валится, будто кожа под ней истлела, перестав удерживать. — Неделя, Чонгук, — полушепотом говорит он и смотрит больше не яростно. Там боль внутри — на дне суженных зрачков — искрит разрушительной грозой. — Чертова неделя… Чонгук жмурится крепко, смаргивая выступившую влагу. Он приподнимает ладонь с зашевелившегося кота и позволяет животине с себя сползти. Он шлет мысленные сигналы; уголки его губ тянутся вверх, когда он слышит тихие звуки приземления Пса и последующий — удивленный выдох Тэхена. Посмотрев, Чонгук телепатически передает Пиздюку благодарности, наблюдая за тем, как дрожащие пальцы с его кольцами зарываются в мягкую шерсть под усилившееся урчание. — Мне жаль, — выдыхает Чонгук крайне тихо — уж точно тише кошака. Но его слышат — тут же смотрят внемлюще, без слов умоляя оправдаться так, чтобы больше не было больно. Чонгук знает, что все равно будет. — Я не мог сказать раньше, — признается он и запинается, прежде чем озвучить главную причину. — До того, как Киен нас усыпил, я верил, что этот план сработает, и собирался потратить максимум пару дней на уговоры Марка. Чонгук опять заминается, потому что ему претит сама мысль о манипулятивном характере следующей реплики. Он все еще не хочет давить на жалость, но не может подобрать слова так, чтобы прозвучало иначе. Он вдыхает тяжело. Выдыхает протяжно. И бормочет, стараясь как можно сильнее размазать слова: — Но я хапнул гораздо больше дыма, чем ты, и был немного не в форме. В этом нет никакого благородства. Обычное стечение обстоятельств, где Чонгук просрал кучу времени на больничной койке, потому что он все же взвалил на себя ту ответственность, которую утащить не в силах. — Рассказывай, — тяжело сглотнув, требует Тэхен уже не твердо. И Чонгук слушается. Снова. После того, как очнулся, а наручники слетели с запястья, ему не составило труда отыскать комнату с генератором — в коридоре вентиляция не работала, стояла тишина, так что легко было сориентироваться по слабо гудящему звуку. Увидев канистры с бензином, Чонгук не сразу поверил в то, что Удача наконец-то повернулась к нему своим хитрым личиком. Ведь если бы Киен выбрал модель, работающую на дизельном топливе, провокация оказалась бы не билетом на волю. Она бы превратилась в своеобразную предсмертную записку — Чонгук точно не смог бы убить Тэхена и сгинул бы в процессе ритуала сам. Поджог не занял ни времени, ни особых усилий. Чонгук примерно представлял, где находится «операционная», потому выбрал место так, чтобы до Киена дым донесся быстро, но огонь при этом перекрыл коридор к выходу как можно позже. К сожалению, «точка отсчета» оказалась ближе всего именно к Чонгуку. Но тогда ему до этого не было никакого дела, естественно. А дальше уже дело техники — вернуться в «камеру», пристегнуть наручники, сымитировать потерю сознания. И положиться на то, что остальные «игроки» не подведут. К счастью, все сработало именно так, как он предположил, поставив на зацикленность Киена. Тот явился почти сразу, Чонгук едва начал ощущать жжение в легких, прежде чем брат отцепил его от железки и потащил к выходу. Очень хотелось Киена поторопить, но все еще нужно было имитировать отключку, чтобы тот добровольно открыл дверь. Так что времени ушло чуть больше, чем требовалось, чтобы начать задыхаться. Стоило первым и вторым воротам распахнуться, и Чонгук вырубил Киена одним ударом, приложив его головой о стену. Там же разбил маячок и бросил на потерявшего сознание брата, надеясь, что Марк зафиксировал точное положение и сможет преступника перехватить до того, как тот очнется. И кинулся назад. Из-за того, что Киен потратил кучу времени, чтобы дотащить тяжелое тело до выхода, огонь окончательно вышел из-под контроля, и искать вырубившегося Тэхена, который перепутал направление к выходу, пришлось снова слишком долго. Чонгук уже едва держался на ногах, когда доволок Тэхена к первым воротам — там уже, к счастью, ждала группа федералов, которые эвакуировали обоих на улицу и обеспечили свежим воздухом. Убедившись, что все получилось, Чонгук отключился. Очнулся уже в больнице — в какой-то закрытой палате, где его держали строго анонимно под наблюдением кучи врачей, работающих на спецслужбы. — Сколько тебя коматозило? — тяжело сглотнув, спрашивает Тэхен, слишком сильно дергая притихшего кошака за шерсть, но тот отчего-то терпит, будто чувствует чужое состояние. — Пять дней я просыпался только для того, чтобы проблеваться, — честно отвечает Чонгук и кривится. Он до сих пор не может воспроизвести все те сутки хотя бы сколько-нибудь достоверно. Как ему говорили, в первый раз Чонгук очнулся лишь на вторые, но только для того, чтобы попить и сразу же вывернуть желудок. Примерно так и прошло острое время лечения в отделении реанимации и интенсивной терапии, где сознание приходило к Чонгуку изредка. Уже позже, когда более-менее стабилизировался, ему объяснили: из-за того, что в пожаре он задирал голову слишком высоко, пока вытаскивал Тэхена, и дышал довольно глубоко от усталости, его организм прокачал через себя такое количество угарного газа, которое представить немыслимо. Чонгук не отключился гораздо раньше только потому, что психологически держал себя в сознании из-за цели в виде ответственности за жизнь другого человека — говорят, это частая причина сверхчеловеческих поступков. — Насколько все серьезно? — продолжает спрашивать Тэхен, совсем забыв о том, что еще пару минут назад мечтал расквасить Чонгуку лицо. — Пустяки, — отмахивается тот, не желая распространяться. Но не то чтобы его хотелки кто-то тут учитывает: — Чонгук, — твердо настаивает Тэхен. Чонгук отводит взгляд и губы покусывает, думая, как бы помягче выразиться. Но ничего на ум не идет. — Тяжелое отравление, гипоксия, — говорит отрывисто, срывая тайну с правды, как пластырь с раны — резко. — Ожоги третьей степени, легкая степень отека мозга. — Блядь, Чонгук, — стонет Тэхен в голос и выглядит так, что прямо сейчас начнет биться головой о стол. Так, в общем-то, и происходит — он отодвигает тарелку и пару раз прикладывается лбом с бормотанием: — Господи, повезло же на дебила без инстинкта самосохранения. Он резко выпрямляется и ослепляет яростью на глубине расширенных зрачков. Тэхен узко щурится на следующей фразе: — И ты дал ударить себя по лицу? — это звучит обманчиво доброжелательно. Но только обманчиво, потому что затем он снова повышает голос практически до крика, руками всплескивая: — После блядского отека мозга?! Напуганный кошак спрыгивает с его колен, распушив трубой вставший хвост, и трусит нахрен из кухни, похоже задолбавшись эмоциональными качелями сегодняшнего дня. Проследив за отчаявшимся увидеть хоть что-то адекватное Пиздюком, Чонгук усмехается, возвращаясь вниманием к Тэхену. — Ну тебе же хотелось, — жмет он плечами с равнодушием, но лишь показательным. Потому что, если быть честным хотя бы с собой, непривычная для амплуа Тэхена экспрессия в претензиях его малость пугает. — А если бы я бил в полную силу? — спрашивает тот с еще более громким негодованием. — Я понадеялся, что не станешь, — отмахивается Чонгук, хотя это не совсем так. Он просто не знал, как предотвратить возмездие, не обострив. Физически противостоять Тэхену он сейчас не в силах — ему до возможности возобновления формы еще не одну сотню таблеток предстоит пропить. Не ствол же на него наставлять, в конце концов. — Какой же долбоеб, — страдальчески стонет Тэхен и поднимается. — Поехали в больницу. — Господи, сядь, — стопорит его Чонгук, но зарабатывает лишь взгляд-лезвие в свою сторону. — Все нормально, — настаивает он, но хер там плавал, никто не ведется. Чонгук вздыхает тяжело и втолковывает: — Тэхен, я два дня назад был на очередном полном обследовании, которые прохожу еженедельно, — уверяет он и слабо морщится на финальных словах, ловя вьетнамские флешбэки. Честное слово, постоянные визиты в клинику его выматывают даже больше, чем просевшее здоровье. — За исключением мелочей типа того, что моя физическая выносливость в заднице, я все еще плохо сплю и у меня порой сбоит внимание, со мной все нормально. А ты, считай, меня погладил почти. — Внимание? — Концентрация, — конкретизирует Чонгук и морщится, потому что эта побочка самая тяжелая. Он слишком привык полагаться на когнитивные способности и теперь неплохо так страдает, утратив часть потенциала. — Я постоянно теряюсь, но ситуация уже гораздо лучше. Обещают полное восстановление к концу года, — он ладонью указывает в сторону прохода, прежде чем позитивно заявить: — Клянусь Пиздюком, что не откинусь. — Бедное животное не привлекай! — возмущается Тэхен. Он опирается рукой о стол и отбивает неторопливую дробь пальцами со свежим маникюром, прежде чем спросить, пустив в тон угрожающе низких нот: — И ты гоняешь на мотоцикле? С такими последствиями? Чонгук едва удерживается, чтобы широко не заулыбаться. Честное слово, вот такие претензии ему нравятся куда больше, чем те, которые о его реальных ошибках. И об обидах куда серьезнее — тоже. — Пятьдесят километров в час, — отчитывается подчеркнуто серьезно и, стоит Тэхену недоверчиво нахмуриться, со смешком все же срывается на клоунаду: — Клянусь наглостью Пиздюка! — Отъебись от кота! — прикрикивает Тэхен и, застыв на пару секунд, все же усаживается на стул обратно с требованием: — Я хочу знать все о твоем здоровье. — Завтра, ладно? — вскинув бровь, миролюбиво предлагает Чонгук. — Если решишь меня не пристреливать и на хуй не посылать, подарю тебе свою больничную карту. Тэхен раздумывает недолго, прежде чем согласиться на компромисс: — Дотерплю с условием, что ты скажешь, если почувствуешь себя плохо. — Договорились. Тэхен с тяжелым вздохом поправляет закатанные рукава рубашки, которые чуть сбились из-за хаотичных движений, и теребит нервозно оборванную цепочку на кольцах, губу покусывая. А Чонгук только сейчас замечает, что на мужчине, у кого коллекция ювелирных украшений куда больше, чем у него самого — выебонов, ничего другого нет. Только дешманская чужая цацка, которой давно место на мусорке. — Как Марк подстроил картинку преступления? — спрашивает Тэхен после недолгой заминки. — Намджун мне рассказал совсем другую историю. — Понятия не имею, если честно, — признается Чонгук. — Что-то подкинули, кого-то купили. — Намджун… — многозначительно говорит Тэхен, но ему в ответ лишь головой качают. Бывший босс их обоих, который теперь, насколько известно Чонгуку, обосновался где-то в отделах связи в полиции, точно понятия не имеет о произошедшем на самом деле. — А трупы? — Не хочу знать, — скривившись, комментирует Чонгук. Он боится даже предположить, где Марк нарыл чьи-то обгоревшие кости, чтобы им засланные люди присвоили чужие личности, а после подговоренный Сокджин подтвердил своей подписью на соответствующем документе. Чонгук надеется лишь на то, что никого для этой авантюры специально не убивали. — Марк запретил тебе мне говорить? — снова задает Тэхен сложные вопросы. — Пять дней я понял, ладно. А потом? — Он не совсем запретил говорить конкретно тебе, — осторожно произносит Чонгук, заранее предвидя реакцию на следующие слова, потому опять выдерживает паузу. — Еще до того, как я вернулся в Сеул, мне дали разрешение заранее сказать Хосоку и Джи… — Хосок знал?! — перебивает Тэхен и выглядит по-настоящему задетым. Что и требовалось ожидать. — Не потому, что нас что-то когда-то связывало, — торопится пояснить Чонгук; он частит, озвучивая реплику. — Я предполагал, что Киен не сможет отвалить не только от меня, но и от него. Хос должен был участвовать в запланированном ритуале и после, когда Марк нас вытащит, выступить главным свидетелем нашей с Киеном смерти, — говорит он, акцентами выделяя важные слова. Но Тэхена не пробирает. — Не бесись, я с ним не общаюсь, — вновь прибегает к чистой правде Чонгук. В последний раз они разговаривали еще до подвала, когда обсуждали детали того, что Киен должен вылезти из норы. После, когда Чонгук уже очнулся, Марк уведомил, что сообщил Хосоку о том, чем все закончилось, и взял с него подпись на соглашении о неразглашении. На этом все. Чонгуку больше необязательно с бывшим контактировать. У каждого теперь своя жизнь — средней паршивости жизнь, но какая есть. — Буду беситься, — бурчит Тэхен, руки на груди скрещивая. Он отворачивается к холодильнику, притворяется, что читает бумагу на дверце — там расписание пар Чонгука на ближайшие недели. — Козлина даже вида не подал, — бубнит едва разборчиво. — Хотя тоже формулировки подбирал, сука, чтобы откровенно о твоей смерти не говорить… Чонгук хмурится, понимая, что, похоже, эти двое где-то умудрились пообщаться не особо приятно, но наводящих вопросов не задает. Если Тэхен захочет, сам расскажет. — Хосок с самого начала подразумевался как второй участник ритуала, так что… — просто повторяет он, чтобы лучше усвоилось. — А Сокджин? — спрашивает Тэхен и потирает челюсть. — Если бы Джин не знал, его не удалось бы надурить с опознанием, — признается Чонгук. — Он бы докопался до правды. — Но ты не сказал ему сразу, — напоминает Тэхен. — Я не хотел подвергать его лишнему риску. Изначально планировалось ему сказать уже после моей «смерти», — поясняет Чонгук и переходит к главному: — Меня связали очень серьезным договором еще до возвращения в Сеул. Родителям, например, я смогу сказать только через три месяца. Тэхен резко поворачивается. Смотрит напряженно, ковыряя кутикулу на правой руке ногтями левой. — Ты им скажешь? — спрашивает сухо. — Конечно, — как само собой разумеющееся заявляет Чонгук. Он голову к плечу склоняет, пытаясь понять чужой странный вопрос, а потом до него доходит. — Ты подумал… — говорит он и обрывает реплику на середине. Что за чушь? — Я не такое чудовище. Чонгук в жизни бы не решился наказать родителей так. Хуже ничего нельзя представить. Но и сказать сразу не смог. Тут пришлось делать выбор, и Чонгук сделал тот, за который готов нести ответственность. Ему еще до начала реализации плана поставили условие — первые полгода о его выживании не знает никто за исключением разрешенных заранее лиц. И он выдвинутые правила принял. Хоть и понимает прекрасно, что через три месяца его ждет очередной пиздец. Мама, конечно, обрадуется и все простит, но отец… — Твои родители — такие чудовища, — говорит Тэхен, добавив стали в тон. И слышать это Чонгуку безмерно приятно. Даже если Тэхен в корне ошибается. — Все допускают ошибки, — о чем он и сообщает. Но в ответ лишь без слов морщатся. Что ж. Каждый имеет право на мнение. Тэхен вполне может считать его родителей монстрами. Чонгук же навесил на Инсона клеймо ублюдка. И ничего. — А что с другими? — уточняет Тэхен, явно маскируя под «другими» более уместное «со мной». — Если я захочу раскрыться кому-то еще, мне необходимо получить одобрение. Марк должен убедиться в безопасности кандидатуры, и любое раскрытие возможно только после истечения полугода с моей «смерти». Сначала обо мне все должны забыть, — озвучивает Чонгук те первые условия. — Если всплывет, что спецслужбы в какой-то степени помогли серийному убийце избежать наказания… — он многозначительно замолкает, и Тэхен губы кривит, но мерзкую правду принимает. — Я закончил с твоим отцом, и мне нечего было предложить Марку, чтобы скостить срок и рассказать тебе заранее. А он хитровыебанный гандон, которому очень хотелось заманить меня в свой отряд… — Нет, — громче говорит Тэхен, опять перебивая. Чонгук мягко улыбается, легко считывая чужой страх — такой яркий и всеобъемлющий, будто Тэхен воочию представляет его участие в спецоперациях. Его и самого передергивает, стоит вспомнить о мясорубке. Мерзость. — Вот и я так подумал, — продолжает Чонгук. У него с первой секунды и мысли не возникло согласиться, когда Марк предложил такой обмен. Потому и пришлось потратить больше времени, чтобы договориться. Не то чтобы это было просто. — У меня не было рычагов давления, — поясняет Чонгук собственную загнанность в угол. — А у Марка — моя очевидная влюбленность… Тэхен с последними словами так широко распахивает глаза, словно перед ним какой-то великан, желающий его сожрать, резко материализовался. Чонгук настораживается: — Что? Тэхен щурится, вновь пряча шок за претензией. — Кому очевидная? — фальшиво ласково интересуется он. — Эм, — мнется Чонгук, с неверием изучая чужие черты. Да ну нет? Это настолько все плохо? — Всем? Нет, правда. Уже все поняли, что он в Тэхена влюблен. Об этом трещали все кому не лень. Даже те, кто просто мимо проходил, а не являлся постоянным наблюдателем их гадких судеб. Серьезно? — Мне не очевидно, — цедит Тэхен. Серьезно. — Для особо одаренных: я в тебя влюблен, — Чонгуку не сложно сказать вслух. Тем более что теперь ему ничего не мешает. Кроме самого Тэхена и его вселенской обиды, но тот вроде ее поумерил, ведь не возражает и тогда, когда звучит продолжение: — И довольно сильно. Тэхен молчит. Просто смотрит так пристально, будто мысли прочитать пытается, вот только перед ним никто теперь не скрывается. Вот он Чонгук — раскрыт, как простенькая книга, бери и читай. Когда Тэхен все же отворачивается к стене, он прячет за ладонью слабую улыбку, делая вид, что нужно нос очень срочно почесать. И это рождает первую мысль о том, что, быть может, все еще кончится хорошо. Но сначала следует завершить то, что плохо: — Мне понадобилось время, чтобы между приступами тошноты и бессознанки уговорить Марка на разрешение рассказать все тебе и обещание отвалить от нас обоих в будущем, — Чонгук опускает детали того, как ожесточенно спорил с тем, кто теперь пожизненно курирует его под новой личиной, прерываясь лишь на страшный кашель. — Я бесспорно мог поступить благородно и сказать тебе в обход него. Но… — Чонгук замолкает и дожидается, когда на него снова внимательно посмотрят. — Тэхен, мне правда жаль, что тебе пришлось меня хоронить, но я заебался постоянно разгребать какие-то проблемы, — он не боится высказать слабость. — Это не было решением за тебя, и тем более я не собирался тебя обманывать сразу после того, как обещал этого не делать. — И все же обманул, — припоминает Тэхен и звучит так обиженно, что сука сердце дорывает на лоскуты. — Чисто технически тебе врал не я, — настаивает Чонгук, хоть и знает, что вряд ли этот нюанс хоть что-то способен исправить. — Я предпочел игру вдолгую. Да, я так сделал. Ты имеешь право обижаться. Можешь меня даже ненавидеть, если тебе так хочется, но… — он вновь мнется, губы облизывает лихорадочно, прежде чем вывалить все карты на стол: — Я устал. Я не вывез бы снова импровизировать и строить сложные планы, если бы Марку пришло в голову нас обоих пристрелить за нарушение федеральных соглашений. Этот чел постоянно строит из себя простака, но он притворяется. Я боюсь его достаточно, чтобы следовать правилам. И это тоже кристально чистая правда. Чонгук мог выебываться на Марка, пока у него были весомые козыри. Пока он мог дать наглющему федералу хоть что-то, он не забывал дерзить. Однако на момент его фиктивной смерти на стороне силы оказался только Марк. А Чонгук хотел нормально жить. «Нормально жить» шло вразрез с «по-рыцарски рисковать ради любимого человека». Тэхену сложно его позицию принять, это заметно невооруженным взглядом — по напряженным лицевым мышцам, по упрямо сжатым губам, по тому, как он шею сзади потирает порывисто. Он бы точно повел себя иначе. — Чем ты в итоге ему заплатил? — говорит он тихо, все же удержавшись от попытки навязать свою позицию. — Да ничем особым, — отвечает Чонгук, вновь провоцируя мужчину напротив на удивленно приподнятые брови. — На самом деле, это ты его убедил. Тэхен хмурится ненадолго, а потом понимает; его ладони сжимаются в кулаки до хруста суставов. — Когда он приезжал… — заметно, что ему сложно тот день вспоминать. Чонгук потирает грудь, стараясь унять мерзкую совесть, которая ядовитым плющом все внутри сжимает. Прочистив горло, Тэхен задает наводящий вопрос: — Ты был там? — Марк вез меня в аэропорт, — поясняет Чонгук. — Им нужно было максимально быстро вытащить меня из страны, чтобы я случайно где-то не засветился. По плану отлет планировался сразу, но меня первые дни нельзя было транспортировать. Только через неделю я почувствовал себя более-менее и мог хотя бы сидеть. Тогда врачи разрешили. Он кривится и не уточняет, что полет на частном самолете был тем еще аттракционом, при котором его колотило мама не горюй, а вокруг тусил целый выводок военных докторов, следящих, чтобы он до посадки не откинулся. Все же так себе идея играться с давлением, когда у тебя половина организма функционирует на «тройку» с натяжкой. Но не то чтобы кто-то предоставил ему право выбора. — К бюро мы заскочили по дороге, — продолжает он рассказ. Чонгук выдыхает протяжно через приоткрытый рот, припоминая, как стремно было наблюдать за убитым лицом Тэхена сквозь тонированное лобовое. Честное слово, если бы он не прикладывался стабильно к кислороду в баллоне и не шатался на каждом шаге, он бы, наверное, не выдержал тех минут, сидя на месте. И если бы не запертые снаружи двери и наручники на его руках, которыми Марк перестраховался со словами «Никому нельзя доверять, тем более безбожно влюбленным идиотам». — Когда он сел в тачку, сказал, цитирую: «Если он узнает позже, нам всем пизда, а он точно узнает», — Чонгук кривляется, озвучивая чужие слова, и, к его удовольствию, Тэхен не сдерживает смешка. — Хер поймешь, чем ты его зацепил, но он разрешил выложить тебе все на следующий день. — И вообще ничего не потребовал? — недоверчиво спрашивает тот. — Он выбрал мне фамилию, чтобы взять плату нервными клетками, я думаю, — саркастично заявляет Чонгук. — На этом все. И Тэхен солнечно расцветает, а в груди Чонгука все трепетно сдавливает. Так и хочется вот эту вот глуповатую улыбку на красивом лице на пленку записать и сохранить поближе к сердцу, чтобы пересматривать каждый раз, когда становится грустно. В последние месяцы Чонгук ни на секунду бы «трансляцию» не отключал. — Я видел, — тянет Тэхен, кончиками указательного и среднего пальцев касаясь губ. И самодовольством сочится таким концентрированным, что и на десятерых бы хватило. — Мне нравится. Кто бы сомневался, что ему понравится. И кто бы сомневался, что в какой-то степени он за Чонгуком следил, раз о месте работы и нюансах новых документов в курсе. Даже странно, что больничные данные заранее не нарыл — с него станется. Хотя, быть может, дело в том, что на лечение Чонгука тоже определил Марк и курирующий его врач уведомлен о том, чем грозит нарушение конфиденциальности. Вряд ли перспектива срока за решеткой стимулирует на увлеченность коррупцией. — И что дальше? — потирая костяшкой указательного пальца щеку, спрашивает Тэхен куда более мягким тоном, чем весь предыдущий разговор. Как если бы вся правда ледники все же растопила. — Понятия не имею, — быстро находится с ответом Чонгук, пожимая плечами. Он обхватывает ладонями края столешницы, чтобы спрятать дрожь в пальцах. И это не ложь. Лишь обычный якорь. — Я уже сказал, что очевидно в тебя влюблен. Также очевидно и то, чего я хочу. Но не мне принимать за тебя решения. — Чего хочешь ты? — спрашивает Тэхен, явно понимая без слов. Но ему же нравится слышать. — Чтобы ты остался, — а Чонгуку совсем не жалко. Он закладывал эту просьбу в переданный через Сокджина конверт, даже если мало надеялся на согласие. «Сбеги со мной» звучит романтично где-нибудь в пубертате, когда вы вдвоем против всего мира, а не глубоко в тридцать, когда обрастаешь друзьями, собственностью и бытовухой. И пусть у Тэхена этого ничего вроде как нет, Чонгук все равно считает, что просит много. Знал и два месяца назад. Но надежда вроде как не умирает, а он очень сильно устал хоронить. — Так просто? — недоверчиво спрашивает Тэхен. Чонгук откидывается назад и ойкает, когда напарывается пучком на дверцу верхнего ящика. Он распускает пряди, цепляя резинку на запястье, и встряхивается, помогая волосам рассыпаться по плечам. — Это нихера не будет просто, — фыркает Чонгук саркастично. — М, — тянет Тэхен, тоже вальяжнее рассаживаясь на стуле. Он обнимает себя левой рукой, утыкает локоть правой в предплечье и подпирает ладонью щеку. — И почему? — Потому что у меня такие серьезные беды с башкой, что со мной будет ой как херово общаться в ближайший год, — кратко рассказывает Чонгук и о кошмарах, и о постоянно накаленных нервах, и о возможных импульсивных срывах, и всей той чуши, которую глушат таблетки, но так не будет всегда, ведь в ближайшем будущем с них придется слезать. — Не у тебя одного. — Потому что тебе придется скрываться, — продолжает Чонгук. — Друзья, пресса, бывшие коллеги. Никто из них не должен знать, где ты и с кем. — Да похуй вообще, — отмахивается Тэхен так легко и быстро, как если бы очень давно расставил приоритеты. Тепло внутри — оно вновь скручивается, растекается сладкой патокой и посылает импульсы к лицу, чтобы растянуть губы в улыбке. Но Чонгук сдерживается, потому что им озвученное — далеко не все. Он приступает к по-настоящему тяжелой артиллерии: — Потому что Киен жив, я несу за него ответственность и периодически навещаю, — выкладывает Чонгук то, что Тэхену придется принять, потому что тут они не договорятся. — Помимо этого, я лгал тебе о многих страшных вещах, как и ты мне, — напоминает о других нюансах, которые все еще могут периодически стрелять приступами жестких претензий друг к другу. — Плюсом я — прямая причина смерти твоего отца. — Тэхен рот открывает, похоже собираясь возразить, но Чонгук его перебивает: — Рано или поздно тебя может накрыть. Не факт, что сейчас тебя просто не глушит эйфория от свободы. — У тебя лицо серьезного дядьки, — несет чушь Тэхен. — Над всем этим нужно работать, Тэхен, — Чонгук делает вид, что реплики не услышал, пусть юмор и заценил. — Иначе ты закопаешь себя в обиде, а я — в чувстве вины. И тогда любые отношения между нами превратятся в полное дерьмо. Я так не хочу. — Вот как, — Тэхен щурится и стучит указательным и средним пальцами чуть выше скулы, делая фалангами волнообразные движения. — Ну раз мы делимся негативом, я расскажу тебе, как все будет с моей стороны. Он вперед подается, руки на столе складывает и голову набок склоняет, сверля таким взглядом, от которого хочется почесаться наждачкой. Дыхание Чонгука замедляется, как мир — в преддверии грозы. — Меня на атомы расхерачило твоей смертью, — Тэхен говорит это твердо, но чувствуется, что он, как и Чонгук ранее, не пытается манипулировать. Он просто констатирует правду именно так жестко, какой она является. — Так что теперь я буду трястись за твое здоровье и благополучие так сильно, что, скорее всего, заебу ежеминутными звонками, буду за тобой следить и переломаю все твои личные границы. Чонгук хмыкает, ловя сердце на том, как оно, передумав вслед за легкими усмиряться, напротив, крайне радостно звучит. Это ж надо было так сильно разочароваться в любви, чтобы приходить в восторг от настолько лютой херни. — Решаемо, — парирует он, надеясь, что однажды они оба все же как-нибудь выплывут. Если осмелятся дать друг другу шанс, конечно. Тэхен глаза сужает, будто расстроен тем, что не проняло. — Кто та девка? — спрашивает со слабой улыбкой, но в тон словно стальной стружки напихали — ее хочется грубо выскрести из собственных ушей. Чонгук бровь вздергивает, не понимая. Тэхен торопится пояснить, смазав колкую крошку в голосе ядом: — У колледжа? Смотрела на тебя так, будто ты центр ее вселенной. — Моя студентка, — все еще в растерянности поясняет Чонгук. — Вот, — отставив указательный палец, выпаливает Тэхен. — Я буду ревновать тебя так, что тебе захочется вздернуться. Возможно, я эту девку однажды пристрелю. С губ Чонгука рвется смешок, а мысли вновь устремляются туда, где он был еще достаточно здоров, чтобы пресекать ревность, а не тащиться от нее. — Не пристрелишь, — тянет он убежденно. Тэхен языком цокает, все еще не удовлетворенный тем, что никто не пугается его обещаний. — Не пристрелю, ладно, но могу додуматься приковать тебя к батарее. — Люблю ролевухи, — продолжает Чонгук. — Чонгук! — возмущается Тэхен, руками всплескивая. Упомянутый улыбается мягко. — Это решаемые проблемы, — произносит он просто, потому что правда так считает. Есть конфликты мировоззрений, где нужно работать. А есть особенности привязанности, которые постепенно друг под друга подстраиваются. Даже без честности у них с Тэхеном все довольно неплохо складывалось, а они ведь не пытались. Если приложить усилия, все можно разрулить. — Теперь давай то, что ты хотел сказать на самом деле, — с намеком говорит Чонгук. Тэхен глубоко вдыхает, поднимая взгляд к потолку. Он смотрит вверх долго, то ли ища среди пыли в стыках плит ответы, то ли внутри себя — смелость. И все же решается: — Я убил человека, — а вот это, прозвучавшее из уст Тэхена куда тише, действительно серьезно. — Если считать шайку Минхека и его самого, то восьмерых. А еще облаченная в короткие предложения история четко отдает виной — похожей на чернейшую паутину, налипающую на внутренности и зудящую укусами ядовитых пауков. И она у них, увы, одна на двоих. — Я спас от смертного приговора серийного убийцу, чтобы мою мать не называли шлюхой, — парирует Чонгук, «украшая» формулировку ошметками мерзкой грязи, чтобы снова звучало честно. — Из-за этого умерло много человек. Чертова братская могила, которую я выкопал собственными руками, — говорит он грубо, но вовсе не стремясь Тэхена осадить или обидеть. — Хочешь обсудить, кто из нас больший мудак? — И то верно, — хмыкает Тэхен и ведет плечами, как если бы хотел от истины отмахнуться. Но та липнет точно так, как остатки крови куда угодно — хрен избавишься, под ультрафиолетом все равно заметно. — Нам обоим место в клетке. — Может быть, — Чонгук поддевает пальцами лямку майки, поправляя. — Но мы оба не в ней. — Не в ней. В сравнении с последними словами все их предыдущие разговоры резко теряют значимость. Потому что правда о родителях и братьях, совершивших преступление против Жизни, совсем не то же самое, как обнажить перед человеком, к которому испытываешь сильные чувства, истинное лицо, когда то пороками изуродовано. И Чонгук, и Тэхен за прожитые годы натворили много чего мерзкого, грязного, сероморального. Они оба служили в угоду правопорядку, но по факту лишь защищали собственные интересы, наплевав на человеческое. По всем правилам, подобная истина должна отвергать. Но она только сильнее завязывает узлы на тесно сплетенных линиях Судьбы. С губ Чонгука рвется циничный смешок. Вот ведь верно люди говорят — чтобы по-настоящему проникнуться кем-то, нужно в нем разочароваться и снять розовые очки. — Что смешного? — тут же вскидывается Тэхен, который тоже с пару минут утонул в молчании, обдумывая что-то сокровенное. Чонгук смотрит на него из-под опущенных ресниц, уголки его губ вздрагивают, когда он вспоминает первые месяцы их знакомства. Такие контрасты. — Мне нравится, что ты говоришь открыто, не боясь сделать что-то не так, — произносит он, снизив тон до терпко-сладкого. — Раньше меня жутко раздражало, что ты все время пытаешься быть удобным. — Я помню, — Тэхен тоже улыбается, и веет от этого ностальгическим. — На самом деле… — он мнется на пару секунд, губы судорожно облизывает. — Я репетировал перед зеркалом, придумывал сотни вариантов этого разговора. Долго готовился, — признается сдавленно и потирает ладонью в области солнечного сплетения. — И я все еще внутри ору от паники. — Все продумал, значит? — лукаво спрашивает Чонгук, совсем не намереваясь издеваться. Ему просто так хорошо впервые за многие месяцы. — Накидал варианты на случай, если я испугаюсь твоих предложений? — Конечно, — хмыкает Тэхен и поднимается. — Иди сюда. Он вальяжно отступает к окну, подбородком указав нужное направление. Когда Чонгук спрыгивает со столешницы и подходит к мужчине, изучающему пейзаж за стеклом, он встает так, чтобы слегка касаться плечами; в месте контакта будто бы взрываются фейерверки, начиная щекотать мурашками. Тэхен дыхание затаивает, а потом выдыхает сквозь приоткрытый рот сдавленно. Чонгук оставляет комментарии при себе, лишь улыбается слабо, наблюдая за тем, как на улице порозовевшие воды резервуара за деревьями мерцают в лучах солнца, постепенно падающего в объятия горизонта. — Видишь? — Тэхен указывает в другом направлении, где за стволами прячется коттедж уровня куда выше того, в котором живет Чонгук. — Дом двух милых женщин, — говорит он и поворачивается к Тэхену, заметив, как тот сделал то же самое, только куда резче. На него смотрят укоризненно, и Чонгук конкретизирует: — Они глубоко женатые лесбиянки. У меня там максимум могло выгореть с их дочерью, но ей семь, — последнее он шлифует смешком и вновь обращает внимание стеклу. — Так и?.. — Не живут там никакие милые женщины, — бубнит Тэхен все еще обиженно. — Там живу я. Чонгук опешивает. Он становится вполоборота к окну, чтобы хорошо видеть Тэхена, и прижимается плечом к стене, скрестив руки на груди. Он долго пялится на чужой профиль, но его игнорируют — мужчине будто бы гораздо прикольнее изучать пейзажи за стеклом. — Зачем? — спрашивает в конце концов Чонгук тихо. — На тот случай, если ты опять сморозишь что-то вроде «Вали, так будет лучше», — произносит Тэхен куда надломленнее всего, что они обсудили раньше, а ведь темы поднимались куда хуже. Он-таки смотрит на Чонгука, и того аж передергивает оттого, сколько боли в чужую радужку вплавлено. — Я буду бесконечно мозолить тебе глаза. Косить полуголым траву, бегать вокруг твоего дома по утрам, за солью каждый день приходить. Грязно флиртовать, пока ты не вспомнишь, что я лучшее событие в твоей жизни. — Звучит подло, — комментирует Чонгук, стараясь быть строгим, а у самого аж щеки ноют оттого, сколь широкой выходит улыбка. — Ты никогда не играешь честно, — жмет плечами Тэхен и отворачивается от стекла, чтобы сесть на подоконник. Он двигается, освобождая и Чонгуку место. — Мне не кажется? — спрашивает он, когда рядом с ним аккуратно приземляются, касаясь бедром бедра. И снова она — легкая дрожь-фейерверк. — Мы правда обсуждаем что-то вроде… наших гипотетических отношений? И сжимается аж весь, будто ждет немедленного удара. — Теоретически, — осторожно отвечает Чонгук, а ответом — сияющие глаза. — А что ты сделаешь, если я скажу сейчас «нет»? Чонгук хмыкает. Ему не нужно крепко задумываться, потому что ответ у него давно готов. Он ведь два месяца ждал, но больше ничего не делал. От Сокджина он узнал, что Тэхен не стал расспрашивать особо о произошедшем, впрочем, это и бессмысленно было, ведь подробности досконально известны одному лишь Чонгуку. Тэхен уточнил, здоров ли Чонгук, и, получив что-то вроде «жить будет», молча ушел. На следующий же день уволился и сгинул с радаров. Чонгук ждал. Он и сейчас ждет. Но он: — Я никогда не буду тебя держать, — он видит, что Тэхену совсем не нравится слышать такой вердикт, и, прихватив его ладонь и погладив сверху по покрасневшим от хилого удара костяшкам, Чонгук говорит: — Я хочу, чтобы ты был счастлив. Если ты будешь счастлив где-то в другом месте, так тому и быть, — он проводит с нажимом поверх одного из двух своих колец, разминая кожу. — Но это совсем не значит, что мне не будет больно. — Ты невозможный, — бурчит Тэхен и, когда его руку отпускают, вдруг щипает себя за предплечье. — Ты что делаешь? — возмущается Чонгук, заметив, что там, где учинили варварство чужие пальцы, виднеется застарелая гематома. — Проверяю, — с робкой улыбкой говорит Тэхен и, встряхнувшись, смотрит в пол. — Проверял, когда ты умер, надеясь, что проснусь. Теперь проверяю и больше всего на свете боюсь, что проснусь. — Еще и поэтому будет сложно, — горько замечает Чонгук, головой покачивая. — Почему? — Потому что тебе больно. — Это же тоже решаемо, да? — тихо любопытствует Тэхен, поникнув плечами. Чонгук вздыхает. — Не знаю, — полушепотом произносит. — Но я постараюсь, чтобы да. — Тэхен на это косится на секунду благодарно. И снова себя щипает — до того, как его ладони успеют перехватить. — Где был-то два месяца? — спрашивает Чонгук снова — теперь куда настойчивее, удерживая уже оба запястья, ибо какого хера, а? Тэхен недолго молчит. — То тут, то там, — обтекаемо отвечает Тэхен, смотря исключительно в пол. — Мстил? — предполагает Чонгук, зарабатывая ответом широко распахнутые глаза. Будто не логичное что-то сморозил, а предположил, что Тэхен на досуге из детей котлеты клепает. Тот вытягивает пальцы из ласковой хватки и тыльной стороной ладони касается лба Чонгука под тихое «Точно надо показаться врачу». Тот не может сдержаться — веки опускает блаженно, наслаждаясь прохладной мягкостью любимых рук. Он ластится к изящным пальцам, скользящим по щекам к низу, и чуть хмурится, когда ноготь задевает там, где всего полчаса назад оставили свеженькую царапину. — Мстил, но совсем немного, — признается шепотом Тэхен. — Основная причина — я лечился. Я забросил себя, пока думал, что ты мертв… — говорит он, отстраняясь; Чонгук открывает глаза и маниакально впитывает чужую мимику вместе с минорными словами. — Потом заканчивал с недвижкой, чтобы отпали причины возвращаться в Корею. Февраль провел на Чеджу в любимом отеле матери. Я его Миджу подарил, так что хотел попрощаться, что ли, — Тэхен вздыхает тяжело, пряча ладони по карманам брюк, но Чонгук все равно успевает заметить легкую дрожь. — Убеждал себя нормально с тобой поговорить… — Мне жаль, — повторяет в который раз Чонгук, смакуя горечь на языке. — Знаю, — произносит Тэхен. — Еще и машина долго плыла… Три недели, прикинь. — Кошмар, — Чонгук делает вид, что крайне удивлен, хотя сам прошел через тот же путь — не то чтобы корабли, транспортирующие мотоциклы, проворнее остальных. — Скажи, — со смешком говорит Тэхен, явно напускное распознав. — А без нее никак? Тэхен ненадолго задумывается, насупившись, а потом взглядом указывает на обнаженные ладони Чонгука, прежде чем сказать: — Психологический комфорт, — он вновь выдерживает паузу, прежде чем совсем уж разоткровенничаться, понизив громкость до едва уловимого шепота: — На самом деле, я испугался. Мне потребовалось время… переварить и решиться. Чонгук уже говорил, как он Тэхеном горд? Он не может представить, насколько сложно признаваться в чем-то подобном, когда большую часть детства по тебе стреляли, истребляя из спектра качеств слабость. Невообразимо тяжело. — Чего испугался-то? — сглотнув густой ком, ласково интересуется Чонгук и чуть кренится влево, чтобы задеть плечом плечо. — Твоя смерть в контексте всей моей жизни была закономерным итогом. Я очень херово перенес ту неделю, но это… — Тэхен мнется, поворачивается лицом к лицу и смотрит так, будто собственных слов боится. — Как бы привычно, понимаешь? — спрашивает абсурдное, но они с Чонгуком настолько похожи, что тот кивает. На губах Тэхена оседает горькая улыбка. — А твое выживание стало ярким таким намеком на то, что дальше все может быть… нормально. Как у людей, — он опять отворачивается и вздыхает тяжело — снова. — Я ни черта нормального не умею. Чонгук хмыкает. И это тоже что-то про понимание. Он ведь и про себя не может сказать, что умеет что-то нормальное. Еще до Киена все его существование было связано с ароматами пороха, трупов, формалина, жженого табака и бумаги для отчетов. Он кроме отдела почти ничего не видел, проводя там и дни, и ночи. Ему тогда казалось, что у него прекрасные отношения, но по факту один партнер в них бегал налево, пока второй не вылезал из кабинета, найдя в преступлениях смысл жизни. Когда появился Киен, все превратилось в гонку. Не осталось и намека на адекватное, мир сузился до крохотной точки, которую Чонгук преследовал несколько лет открыто и тайно, забыв обо всем. И сейчас он ощущает себя так, будто сидит на воняющих пеплом руинах, вокруг сплошная пустая степь, и куда дальше — хер знает. — Я тоже чертовски тебя боюсь, — признается Чонгук взаимно. — Все время боялся. — Боишься, что я могу все испортить? — вкрадчиво спрашивает Тэхен, мелко вздрогнув. — Боюсь сотни разных вещей, — обтекаемо поправляет Чонгук. — Мы оба не в том положении, чтобы что-то получилось легко. Ни он, ни Тэхен сейчас не котируются теми, с кем стоит строить отношения с надеждой на стабильность. И это нужно признать. А вот принимать или бежать подальше с криками «Я на это не подписывался!» — тут уже вариативно. Плечо обжигает выдохом, когда Тэхен поворачивается, и лишь в ту секунду Чонгук понимает, что сел так, чтобы ткнуть новым шрамом буквально в лицо. Он немного морщится, когда прохладные пальцы касаются татуировки у локтя и ведут вверх — туда, где все плечо пожрано ожогом. — Больно? — сипло спрашивает Тэхен. — Почти нет. Пальцы становятся чуть смелее. Тэхен прослеживает первые «узоры» огненной язвы, которые выше превращаются в мерзкую бугристость. Кое-где краска выпала, так что единый рисунок, придуманный Еджин много лет назад, теперь выглядит творчеством какого-то неудачника, решившего усеять кляксами туши холст, но не выработавшего четкую систему. Чонгук не стесняется нового шрама. У него их несколько десятков, и пусть ожог стал самым большим по площади — посоревноваться может разве что с двойкой на спине, — он все равно не то чтобы стал особой новостью для пожеванного жизнью тела. Но он и не гордится. Потому что тоже нечем. — Как ты… — пытается спросить Тэхен, но будто задыхается и не может реплику договорить. — Пустяки, — отмахивается Чонгук с видимой беззаботностью, но, похоже, он все свои навыки потерял или они просто окончательно пошли на хер рядом с этим мужчиной, потому что следом звучит с нажимом: — Чонгук. Чонгук вздыхает тяжело и глаза прикрывает. Он не хочет рассказывать правду, потому что в контексте она может прозвучать как очередная попытка манипулировать. Она и сработает так, даже если не хочешь. Потому он и расстроился, что Тэхен увидел ожог сильно заранее — сегодняшний разговор должен был состояться без смягчающих. Но он же обещал, да? Пока он подбирает слова, на кухню снова с наглым гурчанием вваливается Пиздюк, успевший то ли забыть об обиде на людей, то ли просто ее от скуки проглотить. — Прислонился к раскаленному металлу, — говорит Чонгук, устремив взгляд в пустоту, пока кошак потирается о ноги их обоих, практикуя на них чертову змейку. — Несколько раз, — уточняет Чонгук и кривится. Все еще полуправда. — Точнее, я себя по нему немного протащил. — Зачем? — сорванно любопытствует Тэхен, опуская руку, чтобы коснуться пушистого хвоста. Ему тут же прилетает оборзевшей лапой, и он, нахмурившись, пальцы опять в карманы брюк прячет. — Да просто решил хапнуть новых ощущений, — все еще старается съехать с болезненной темы Чонгук. Но Тэхен не покупается. — Из-за меня, да? Чонгук лицо к потолку поднимает и прикрывает веки на пару секунд. И это ошибка, потому что тут же начинают мелькать фрагменты кошмаров, которые мучают его в последние месяцы нещадно. Там он не успевает. Чонгук все еще слишком живо помнит животный страх, вцепившийся ему в глотку тогда, когда он никак не мог среди дыма и огня отыскать Тэхена. Тот же самый ужас продолжает преследовать по пятам по ночам минимум дважды в неделю до сих пор, и никакие таблетки от снов, где все кончается плохо, не спасают. Что там Тэхен говорил? Зациклится на его здоровье и благополучии? Черт его знает, кто из них еще больше перепараноит. — Мне и на ногах было стоять так себе, а ты совсем не пушинка, — обтекаемо характеризует Чонгук произошедшее, потому что хочет смягчить. Потому что история о том, как рухнула одна из балок и пришлось протискиваться через узкий проход, оставляя на нескольких железных дверях ошметки собственного подгоревшего мяса, слишком стремная, чтобы травить ее на посиделках. Тэхен утыкается лицом в чужое плечо именно туда, где берет начало шрам от шеи, и Чонгук каменеет, не ожидая. Он поворачивается, касается носом высветленных волос и слабо улыбается, ощущая тонкие ароматы того же самого парфюма, которым пользуется сам и от которого так сильно тащился этот мужчина. Он не уверен, что ему можно, но все равно поднимает руку, чтобы ласково коснуться макушки. Ему позволяют, издавая одобрительное мычание, и Чонгук глубже зарывается в светлые пряди, поглаживая. Волосы Тэхена теперь ощущаются жестче после краски, они не так сильно вьются, но все равно образу идут. Впрочем, Тэхену природа подарила такую приятную во всех смыслах внешность, что ему абсолютно все к лицу. А потом раздается всхлип — столь неожиданный, что в ступор вгоняет мгновенно. Чонгук сначала непонимающе хмурится, а потом ощущает влагу на плече и вновь тянет улыбку — теперь немного тоскливую. Он смещает ладонь и поддевает подбородок Тэхена, призывая поднять голову. И видит на слипшихся ресницах крупных хрусталики слез. Тэхен тут же отстраняется, взгляд к потолку уводит и часто-часто моргает. — Бесит, — бормочет он стыдливо. — Почему? — спрашивает Чонгук, не видя ничего стремного. — Пятнадцать лет думал, что плакать разучился, а стоило тебе появиться, и я не могу остановиться, — поясняет Тэхен, стирая тыльной стороной влагу, что успела выступить. Жаль, что нельзя прикончить Инсона еще разок. Чонгук бы хотел. — И что такого-то? — придавая веселых нот, Чонгук чуть качается, чтобы толкнуть Тэхена своим плечом — совсем не сильно, лишь обозначив жест поддержки. — Я ною каждые выходные. — Да ну? — удивляется тот, будто Чонгук признался в том, что пару раз лично обедал с динозаврами. — Ты бы видел, как я «Титаник» смотрю. — Не говори, что тебя цепляет эта попсовая сцена… — Когда Джек тонет? Обижаешь, — фыркает Чонгук. — Когда Роза свистит… — продолжает он заговорщицки. Тэхен непонимающе хмурится. — Такая возможность была эффектно сдохнуть, — тянет Чонгук, придав тону загробных нот. И в следующую секунду вскрикивает, стоит Тэхену отвесить ему подзатыльник: — Ауч! — Долбоеб, — цедит тот, поднимаясь с подоконника. — Слишком рано для чернухи? Чонгук делает то же самое, следуя за Тэхеном. Но когда тот усаживается на стул и начинает гладить кота, вспрыгнувшего ему моментом на колени, Чонгук идет дальше, чтобы замереть у столешницы, прижавшись к ней ягодицами. — Ну и что дальше? — спрашивает он, руки на груди скрестив. — Погнали где-нибудь нормально поедим? — предлагает Тэхен, приподняв тарелку, где остатки салата успели от соуса размокнуть. — Ну дрянь редкостная, честное слово. — И все? — В смысле «все»? — хмыкает тот, звеня посудой о попавший под раздачу столовый прибор. Тэхен прижимает к себе кошака, позволяя тому вылизывать свою шею, и говорит с улыбкой: — Действуем по плану. Сначала в больницу, потом к батарее. А дальше, — он жмет плечами. — Не знаю. Разберемся по ситуации? — Хороший план. — Только Чонгук, — Тэхен мрачнеет. Хватает вилку, убирая одну руку с кота. — Еще раз провернешь подобную херню, и клянусь, я тебя пристрелю, — он указывает зубьями прямо на Чонгука, как если бы стрелять собирался из какого-нибудь вилкомета. — А потом себя. Устрою шекспировский конец, — произносит вроде как со смешком, но следом звучит насквозь уставший вздох. — Я чертовски задолбался постоянно тебя преследовать. Давай остановимся, ладно? А Чонгук вроде уже. Только до сегодняшнего дня он замер где-то в пустоте — в полном вакууме, где ни звуков, ни запахов. Сплошная тишь и оглушающие мысли зажеванной кассетой по кругу. — Я не буду больше бегать, — говорит Чонгук твердо. — И не играть со смертью, — а вот это от Тэхена уже не звучит просьбой. Чонгук хмыкает. Он никогда и не считал, что развлекается с этой непритязательной дамой. Он ее скорее подкупал — боль в обмен на еще пару дней. — Ладно, — но все же соглашается. Тэхен бровь вздергивает, и Чонгук произносит целиком, как клятву, ладонь на грудь положив: — Обещаю больше не играть со смертью. Тэхен прослеживает путь его пальцев по контуру абстрактного серого рисунка по черной майке, прежде чем с громким цыком закатить глаза. Кажется, он вновь хочет ляпнуть какое-то оскорбление. — Не требуй с меня отказаться еще и от театра, — Чонгук придает тону плаксивых нот, будто канючит. — Мне и так с этими всеми обещаниями остается очень скучная жизнь. — Идиот, — все же фыркает Тэхен, но по-доброму. Как если бы смирился наконец, что соревноваться с чужим желанием травить тупые шутки даже ему не по силам. — Поехали уже, — он касается пальцами пуговиц рубашки на животе, для чего приходится чуть сдвинуть кота, и кривится. — Я есть хочу. — Мне надо переодеться. Чонгук с легкой душой оставляет Тэхена на кухне тискаться с котом, точно зная, что не застанет там после провонявшее сыростью и солью одиночество. — А пообещать любить меня до конца жизни? — доносится ему в спину, когда он уже доходит до спальни. — По одному обещанию за раз! — выкрикивает Чонгук не совсем уж уместную штуку, потому что он за сегодня уже выпалил аж целых два. — Чонгук! — звучит вроде и негодование, а вроде и слащавое такое, что аж на зубах скрипит. Он тихо смеется, прикрывая за собой дверь, и, прижавшись к ней спиной, никак не может унять улыбку, которая с каждой секундой становится все дебильнее. Он и Тэхен — это полный пиздец. Без шуток, чертова катастрофа. Чонгук опускает взгляд на предплечье, где остался довольно грубый шрам в месте аккуратно вставленного чипа, после безжалостно вырванного Инсоном. И, хохотнув, он щипает себя ровно над ним. Реальность срывается с его губ предательски жалким шипением.