Пароксизм ненависти

— Ну и на хуй тогда иди! — доносится злобное из коридора. Входная дверь так оглушительно хлопает, что Чонгук инстинктивно жмурится, плечами передергивая. Кажется, даже штукатурка с потолка валится — настолько сильным выходит удар о косяк. Протяжно выдохнув, Чонгук прижимается лопатками к холодильнику и руки на груди скрещивает, пересекаясь взглядами с Пиздюком. Тот лежит на одном из стульев, мило подложив под себя мощные лапы, и невозмутимо зевает, успев привыкнуть, что в их доме вот такие вот разборки — паршивенькая, но все же традиция. Слабо животине улыбнувшись, Чонгук поворачивается к окну, чтобы через стекло отследить, как Тэхен, всунув руки в карманы джинсовых шорт до колен, идет к берегу резервуара так упорно, словно за ним по пятам, скалясь, несется с десяток адских гончих. И растворяется среди деревьев и сумрака всего через какую-то пару секунд. Что ж. Никто ведь и не обещал, что будет легко. Чонгук цокает языком и направляется в спальню. Задернув глухие шторы, он включает висящие под потолком бирюзовые гирлянды — Тэхен где-то подсмотрел эту идею и как-то вскользь обмолвился о желании однажды сделать так же в своей спальне, а Чонгук сразу реализовал. Отрыв в шкафу длинные махровые носки с забавными смайликами, он на пару секунд заходит в ванную, чтобы бросить те на горячий полотенцесушитель. Вернувшись на кухню и нажав на сенсорную кнопку, он включает конфорки. Пока он достает измельченный до пудры сахар и почти опустошенную коробку с какао, позади раздается урчание кота, пристально следящего за действиями одного из двух его нерадивых хозяев, и Чонгук опять слабо улыбается, слыша в этом что-то вроде: «Не ссы, прорвемся». А куда деваться? Чонгук выуживает из холодильника остальные ингредиенты, начинает замешивать карамель в маленькой кастрюле и размышляет о том, что притязательный к обществу чужаков Пиздюк, на удивление, отлично так адаптировался. Ему вообще ничего не стоило привыкнуть, что они больше не коротают дни в скудной паре, и он научился даже выступать буфером, периодически вмешиваясь в конфликты. Коих в этих стенах за полтора года случилось немало. Хотя стоит признать, что и Чонгук с Тэхеном тоже проявили неслабый навык приспособления. У них все складывается гораздо лучше, чем можно было представить и в самых безумных на оптимизм фантазиях. Естественно, им есть что делить, за что друг друга порицать и где не сходиться во мнениях, но в целом… Можно сказать о феноменальном понимании. Все то дерьмо, которое они вместе прохавали еще в Сеуле, сказалось на том, что хотя бы на пустом месте они не ругаются. Жаль, что и фундаментальных точек преткновения у них куда больше, чем достаточно. Закончив с карамелью и вмешав ее в свежесваренное какао, Чонгук пробует напиток на вкус и морщится от растекающейся по языку сладости. Убедившись, что сахара достаточно для того, чтобы кого-нибудь ненароком убить, он недолго пялится на чашку. Скосившись на календарь на холодильнике, где дата через два дня обведена красным, он все же лезет в верхний ящик и безжалостно усыпает поверхность кружки разноцветными маршмеллоу. Интересно, а если Тэхену влить вот это вот безобразие внутривенно, эффект будет быстрее? Если бы один из вероятных исходов не числился в категории летальных, Чонгук обязательно бы что-то подобное провернул ради эксперимента, ибо когда Тэхен на самом деле злится, из него выходит неплохое такое оружие массового поражения. В преддверии второй субботы каждого месяца Тэхен в бешенстве. Дверь в коридоре снова хлопает — куда тише, чем полчаса назад — ровно в тот момент, когда напиток признается готовым и удовлетворяющим ситуации. Чонгук хмыкает на то, насколько со временем Тэхен стал в психах предсказуемым, и сразу же идет в спальню, прихватив кружку. Там он застает любимого мужчину в глубоком кресле — насупившегося, руки на груди скрестившего, но видно, что остывшего и начавшего себя за вспыльчивость корить. — Нечестно! — заявляет Тэхен, пальцем тыча в потолок, где переливаются крохотные огоньки, рисуя причудливые тени по стенам. Чонгук отодвигает стопку редких изданий, притащенных Тэхеном из приобретенного им год назад маленького книжного магазинчика, и водружает на низкий столик рядом с ним чашку, над которой клубится пар с тонким ароматом какао. — Тут никто не играет честно, — напоминает он беззаботно и вновь уходит, но лишь для того, чтобы забрать из ванной носки и вернуться. — Чертов читер, — бурчит Тэхен, когда перед ним опускаются на корточки. Но палец все же в поплавившиеся зефирки окунает, чтобы вязкую субстанцию тут же языком слизать. — Почему это я читер? — интересуется Чонгук, ласково обхватывая чужую левую лодыжку — жутко ледяную. Как Тэхен умудряется мерзнуть при их ссорах даже глубоким августом с индикатором на градуснике, близком к двадцати пяти, он до сих пор без понятия. Но так случается каждый божий раз, будто у него там под кожей личный терморегулятор, отказывающий ровно в тот момент, как хозяин не в духе. Честное слово, его хоть всего грелками обложи, все равно хрен согреется. Тэхен поди и адский котел умудрится превратить в кусок оранжевого льда, попадись тот на глаза, когда он в поганом настроении. — Ты контришь мои слабости, — бубнит Тэхен, все еще кося под обиженного, но одевать себя «позволяет» вполне добровольно. — И я не могу на тебя злиться. Убедившись, что Тэхен не лез в воду и не притащил на ступнях песка в тапках, Чонгук облачает левую в носок и только потом взгляд поднимает, чтобы, вскинув пробитую пирсингом бровь, спросить: — А ты хочешь на меня злиться? Пока он надевает второй носок, сверху звучит приглушенное: — Нет. Закончив с ногами, Чонгук снова возвращается на кухню, чтобы прихватить и себе кружку — теперь уже без лютой доли сладкой смерти — и заодно Тэхену ложку. Вручив столовый прибор и поставив свою чашку рядом с чужой, он полноценно усаживается на пол по-турецки и смотрит на разозленного мужчину снизу. Чонгук корчит подчеркнуто серьезное выражение, локтем упираясь в колено и подпирая щеку кулаком. — Вот! — опять негодует Тэхен, не забывая черпать уже не пальцем сладкую пену. — Сейчас нам надо все обсудить, но ты врубил амплуа взрослого всепонимающего дядьки! — говорит он, прежде чем облизать ложку. Он хмурится, смеряет Чонгука подтаявшим взглядом и, убрав «лишнее» на стол, утыкается лицом в ладони. — Теперь я тем более не хочу злиться. Я хочу тебе отсосать. Чонгук тихо смеется, наблюдая за тем, как Тэхен несильно раскачивается, не забывая подсматривать через щели меж разведенными пальцами. — Можем не говорить, — предлагает Чонгук, ведя плечами. — Обсудим попозже. — Не можем! — настаивает Тэхен, вскидываясь и руками всплескивая. — Пока доживем до «попозже», я накручу себя и решу, что ты меня разлюбил. Я начну тебе грубить, тебя заебет меня терпеть, и мы окончательно посремся. И ведь не зря плохой расклад рисует — они через эту схему сотни раз проходили: Тэхен злится, ядом плюется, в какой-то момент Чонгук тоже не выдерживает, и в итоге пиздец. Особенно херово было еще в самом начале, когда один из них не мог поверить, что нет никакого подвоха, а второй не справлялся с бушующими эмоциями и срывался по поводу и без. Первые полгода их вместе походило на минное поле, они частенько доводили друг друга до истерик или многодневных молчаний, оттого и пришли однажды к выводу, что обсуждать любое разногласие, даже самое крохотное, им нужно сразу. Иначе чревато ссорой жара атомного взрыва или молчанкой температуры холодной войны. — Ты знаешь, что это неправда, — говорит Чонгук и тянет одну из рук Тэхена на себя, чтобы погреть озябшую кожу. — Скажи это моей тревожке, — бурчит Тэхен. Чонгук слабо улыбается, цокая ногтем по двойному массивному кольцу, объединенному несколькими цепочками. Пальцы Тэхена украшает уже не та нищенская бижутерия, которую он отказывался снимать даже тогда, когда древнее украшение, купленное на андеграундной ярмарке кучу лет назад, окончательно пришло в негодность. Чонгуку удалось уговорить его выбросить, потратив в процессе примерно половину нервных клеток. И тогда Тэхен нашел очень похожее украшение среди платиновой ювелирки, зная, как его мужчину тащат подобные вещи на его красивых руках. В его коллекции вообще появилось много того, что раньше он и взглядом случайным не радовал. А сейчас вот — тонко манипулирует чужими настроениями, постоянно склоняя к разного рода непотребствам. — Блядский читер, — несчастно стонет Тэхен. Он выдергивает ладонь, откидывается на спинку кресла и в потолок пялится, ероша волнистые волосы — снова натурального оттенка. Его внезапный эксперимент с высветленными прядями оказался чем-то вроде запоздалого пубертатного бунта, ведь пока Инсон был жив, Тэхена очень сильно держало в рамках отцовское влияние. А как ублюдского родителя не стало — освободившегося сына понесло. Первые полгода в Окленде Тэхена прямо мотало, чего только он со своей внешностью ни вытворял. Чонгук не успевал привыкнуть к одному образу, как его с работы встречал практически новый человек. И смотрел еще так заискивающе, жаждая одобрения. Чонгук никогда не скупился на комплименты, ибо Тэхену шли и светлые волосы, и темные, и зеленые, и внезапно явившийся хвостик, и позже — стрижка почти под ноль. Ему к лицу и макияж, и странные решения в одежде. Честное слово, Чонгук затащился бы, даже если бы его неугомонный мужчина налысо побрился и облачился в холщовый пыльный мешок. А потом Тэхен успокоился и вернулся к тому образу, который предпочитал, когда они только познакомились. Хватило шести месяцев свободы, чтобы убедиться — все же полжизни он выглядел так потому, что ему самому нравилось, а не потому, что ему мнение навязали. — Ладно, — потерев лицо ладонями, Тэхен встряхивается и, подтянув ноги в кресло, усаживается точь-в-точь так, как Чонгук, только повыше. Он вперед подается, чтобы поближе лицом к лицу оказаться, и произносит: — Ты сто раз говорил, что самодостаточен и тебя не парят мои деньги. Проблема раз. Чонгук находится значительно ниже по уровню достатка, а Тэхен своего финансового благополучия стесняется, потому каждое разногласие воспринимает в штыки. — Говорил, — не спорит Чонгук, потому что так и есть. Он не маленький неуверенный в себе мальчик, он прекрасно осознает, что встречается с человеком, у которого чертова куча денег. Но для него количество банкнот в кармане не столь важно, чтобы начать по пустякам ущемляться. Да и он считает, что Тэхен вполне за свой достаток несчастным детством расплатился, так что… Ну не видит он в этом катастрофы. Никакой. — И тебя совсем не бесит, что я трачу на тебя эти самые деньги… — продолжает Тэхен, разминая пальцами сведенные вместе ступни; махровая ткань носков приятно шуршит. — Что превращаешь мою жизнь в элитную барахолку, — поправляет Чонгук с улыбкой. Он выразительно подбородком указывает Тэхену за спину, где вдоль стены размещена коллекция фигурок персонажей из всех возможных комиксов и манхв, о которых Чонгук хоть когда-нибудь заикался. Он понятия не имеет, на кой ему эта дорогущая свалка, но не возникает. Чонгук соглашается со всеми замашками своего благоверного, пока тот держится в рамках здравого смысла — условного, конечно, но уж на какой повезло. — Формулировка не важна! — всплескивая руками, возмущается Тэхен, и не думая оглядываться. Что он там не видел? Сам же магазин скупил. И сам полки к стене присобачил. И часами пыль с фигурок стирает тоже сам. Самостоятельный очень. — Говорил, что не бесит? — Говорил, — кивает Чонгук. И уточняет с нажимом: — Неоднократно. Чтобы убедить Тэхена в том, что ему абсолютно похер, Чонгуку пришлось потратить несколько месяцев, и однажды он все же добился, чтобы ему поведали, почему эта сфера настолько болезненно воспринимается. Выяснилось, что Тэхен во всех предыдущих связях — отношениями те называть язык не поворачивается — всегда проходил через то, что его партнеры за достаток порицали, либо же, напротив, начинали копаться в себе. И если раньше ему в целом было похер, что его кратковременные спутники думают, то мнение Чонгука для него определяющее. Оттого и уверенность испаряется бесследно. А тут уже и до агрессивного желания защититься недалеко. Когда все же поверил, что Чонгуку дела нет до нулей на его счетах, Тэхена на теме «задарить любимого человека всем, на что падает глаз» сорвало. Что поделать, после смерти жены Инсон высказывал привязанность к сыну болью и деньгами, вот вообще не странно, что с таким детством он иначе не умеет. Пусть и смирился с чужими заскоками, Чонгук не устает напоминать, что Тэхена в этом доме любят по факту существования и покупать расположение вовсе не обязательно. И, конечно, не забывает благодарить, даже если большая часть приобретений в его мировоззрении совершенно бесполезна. Просто Тэхен выглядит до пизды счастливым в такие моменты. А Чонгук ради его удовольствия готов почти на любую уступку. Чем бы взрослый богатый мужик ни тешился, лишь бы не загонялся, что любви не достоин. — И что тебя тащат мои эмоции, когда я радуюсь, что-то тебе покупая. Говорил? — продолжает Тэхен, и его тон начинает дребезжать налетом строгости. Будто с поличным на лжи поймал. — Говорил, — не спорит Чонгук снова. — Тогда какого хера ты закатил истерику, когда я предложил купить этот дом? — негодует Тэхен совсем уж откровенно, руки широко расставляя и вверх поднимая, чтобы скромную обитель визуально продемонстрировать. Чонгук тихо усмехается и не душнит о том, что его «нет, не надо покупать чертов дом» не очень-то напоминает истерику. Он чуть ближе придвигается, елозя задницей по полу, и касается щеки надутого Тэхена, пристально смотря в глаза. — Еще раз повторим, — Чонгук придает тону максимальной мягкости, приторности даже, чтобы жадного до сладостей мужчину своей валютой подкупить. — Почему я не возникаю против твоих безумных рейдов по магазинам? — Потому что тебя прет, когда меня прет, а меня прет, когда я трачу на тебя деньги, — кивая собственным словам, выпаливает Тэхен со скоростью пулеметной очереди. — И ключевое в этом? — с намеком произносит Чонгук, бровь изгибая. Тэхен хмурится, но его лицо быстро светлеет. — Что меня прет, — повторяет он и весь аж сочится самодовольством, к ладони татуированной льня ближе. — У тебя ментальный оргазм, когда я счастлив. И улыбается так сексуально, сволочь, что мысли из головы вылетают любые. Разгон Тэхена от обиженного капризного ребенка до коварного соблазнителя — полсекунды. Чонгук, каким бы разумным он себя ни считал, противостоять этому навыку так и не научился — слюна копится во рту, ладони влажнеют, а дыхание учащается. А фантазии в голове похабные такими яркими становятся, будто его чужой взгляд гипнотизирует в том самом колдунском смысле — что-то из паранормального. И все это так быстро происходит, что разговор действительно пришлось бы отложить на часик приятных удовольствий, наверное, если бы Пиздюк не вспомнил наконец, что его основная работа — выкачивать из хозяев умиление. Чонгук не сразу прибежавшего кошака замечает, до него доходит присутствие третьего только тогда, когда животина его в колено бодает, громко гурча, а около локтя становится щекотно от подрагивающего пушистого хвоста. Он от Тэхена отвлекается, чтобы взгляд вниз бросить. И того, естественно, такая развязка ушедшего во флирт скандала не устраивает. — Эй! — негодует Тэхен и пальцем тычет в бок кота, наклонившись. — Не видишь, тут люди заняты?! Чонгук снова смеется, предвкушая. Несмотря на то, что Пес аномально быстро принял нового члена в семью, дележки территории — то бишь самого Чонгука — избежать не удалось. Тут и сам Тэхен хорошо так поспособствовал, отказываясь делиться, так что они с кошаком периодически натурально воюют за внимание. Чонгук это внимание обоим тщательно поставляет — угорает с комедии боевых действий в голос. Пес сверкает желтыми глазами, пытается нейтрализовать Тэхена, лизнув его палец, но сам в процессе лезет к Чонгуку на колени. Его тут же сталкивают. — Мой мужик, — убеждает Тэхен, будто реально верит, что Пиздюк что-то из его слов понимает. Хотя порой кошак ведет себя так, словно и правда давно человеческий язык выучил, так что… — Отвали! Добавив тону приказных нот, Тэхен покачивается вперед, чтобы животину оттолкнуть, а тот в ход пускает лапы, хорошо хоть, что когти пока прячет. Мужчина с кресла едва не валится — Чонгук вовремя успевает его поддержать за локоть — и таки добивается обиды. Гордо задрав и морду, и хвост, Пиздюк трусит в коридор, напоследок взбешенно фыркнув. — Нассыт тебе в ботинки, — следя за тем, как мохнатая туша скрывается, обещает Чонгук, хоть и знает, что кошак для этого слишком воспитан. Куда вероятнее, что он за ужином стащит из тарелки Тэхена что-нибудь под шумок — что сам есть не будет, но зато отомстит. — Хвост ему оторву, — парирует Тэхен тем, что тоже никогда не сделает. Его максимум — выпереть Пса из спальни на ночь, отвоевав и кровать, и Чонгука в полное пользование. Чтобы рано утром потащить обидевшегося кошака в койку обниматься и мириться под громкое урчание и синхронное с ним: «Мой сладкий малыш, я так соскучился». Чонгук их токсичной дружбе не устает умиляться. Когда из коридора доносится глубокий такой, низкий мявк, прежде чем Пиздюк начинает драть коврик у входной двери, мужчины переглядываются и одинаково хихикают — такая себе демонстрация силы от крохотной грозовой тучи из шерсти. — Тэхен, — окликает Чонгук, вновь становясь серьезным. Тот все еще светит смешинками по краям радужки, но уголки губ опускает вниз, приготовившись дальше общаться о наболевшем. Тэхен хмурится, когда звучит главный аргумент: — Я радуюсь твоим бездумным тратам только тогда, когда это делает счастливым тебя, — Чонгук выделяет последнее слово акцентом. Выдерживает недолгую паузу и заканчивает: — Но этот дом ты ненавидишь. — Я его не нена… — Ненавидишь, — перебивает Чонгук настойчиво. — Тут мало места. Ты здесь задыхаешься. Тэхен вновь открывает рот, чтобы поспорить, но все же останавливает поток ложных аргументов. Они ведь оба знают, что ему нужно много пространства и более высокий уровень комфорта. — Но тебе же нравится, — ведя плечом, говорит Тэхен в конце концов и звучит жалобно. Чонгук вздыхает тяжело, глаза ненадолго прикрыв. Видит, блядь, все, он уже готов начать рисовать транспаранты и маячить ими перед лицом Тэхена безостановочно, лишь бы тот запомнил наконец, что, когда речь идет о них как о паре, нельзя быть приспособленцем. — Мне похер, я и против коробки ничего не имею, если там будет батарея, — возражает Чонгук, утрируя, конечно, но по факту вот ему правда не принципиально. — Я не планирую прожить в этом доме всю жизнь, — сообщает он. — Он с самого начала вынужденное решение, пока я был на мели. Я не собираюсь ограничивать тебя местом, где тебе некомфортно. Тэхен застывает на пару секунд с таким ошарашенным видом, будто ему только что сообщили, что землю вот-вот пожрет взрывом Солнца. Он заламывает пальцы, щурится как-то подозрительно, и Чонгук никак не может понять, что же не так сказал. — Подожди-ка, — тянет Тэхен. И голос противоречит выражению шока на его лице — елейный, приторный. Чонгук дыхание затаивает, потому что такие моменты всегда непредсказуемы: Тэхен либо дальше начнет орать, еще больше разозлившись, либо напротив. К счастью, ему везет на второй вариант: — Ты мне только что съехаться предложил? Проблема два. Чонгук не привык говорить о чувствах, предпочитая их поступками демонстрировать, а какие-то вещи не озвучивает просто потому, что они для него очевидны. Тэхен, пока ему не скажешь вслух, постоянно сомневается. — Сколько раз за последний год я спал здесь один? — начинает Чонгук издалека. — Понятия не имею, — Тэхен строит такое безразличное лицо, будто действительно не понимает, куда Чонгук клонит. — Три ночи, — а тому не лень уточнить самому. — Пока ты колесил по Европе в поисках этого своего охереть какого важного Шекспира, — напоминает Чонгук о набеге Тэхена по коллекционерам, пока он пытался перекупить очередную редкую книжку для своего маленького бизнес-вложения. При упоминании первого короткого отъезда после того, как они сошлись, Тэхен морщится, похоже вспоминая, насколько тяжело ему это оказалось перенести. Он решился оставить Чонгука по-настоящему спустя полгода отношений, и с тех пор больше так не делал. И вот она — проблема три. Тэхен впадает в лютые приступы паники, если они находятся не в одном помещении дольше пары часов. А у Чонгука, на минуточку, есть работа, куда он должен мотаться пять-шесть дней в неделю. — Все остальное время ты тусуешься у меня, — продолжает он убеждать. — Ты к себе ездишь только за шмотками и то лишь потому, что твой гардероб больше всего моего дома. Напоминая о квартире, которую Тэхен купил почти сразу после судьбоносного разговора, все же продав за ненадобностью сдуру приобретенный коттедж, Чонгук «забывает» акцентировать внимание на том, что кое-кто просто нагло оккупировал часть его квадратных метров. Потому что говорить подобное в лоб чревато еще сильнее загнать Тэхена на очередной круг тревожности. Да и не то чтобы Чонгук против особо. Он выдерживает эффектную паузу, прежде чем сообщить то, что — о боже — все давно поняли: — Мы уже съехались. И чтобы продолжать жить вместе, совсем не обязательно покупать именно этот дом, понимаешь? — Подожди, — вновь не принимает все с ходу Тэхен. Он нервно покусывает кончик большого пальца, потроша ноготь, и прекращает только тогда, когда Чонгук его за запястье тянет. Подставляясь под ласку, Тэхен неверяще спрашивает: — То есть ты не против жить вместе? — Почему я должен быть против? — Чонгук ничего не понимает. Потому что блин. Он ни разу не одернул Тэхена в его оккупации, напротив, всегда поощрял. Чонгук глаза широко распахивает, догадавшись за секунду до того, как Тэхен озвучивает: — Ты ни разу не сказал, что не против. Черт. Он правда все время упускает из вида проблему два: Тэхену жизненно важно подобные вещи проговаривать, иначе он решает, что банально сам себе чего-то напридумывал. Потом он долго-долго бродит по этому личному кругу неуверенности внутри себя, не высовывая из «укрытия» головы либо до тех пор, пока Чонгук неладное не заметит и не подключит красноречие, либо пока сам Тэхен не накопит внутри себя столько недовольства, чтобы красноречие полилось уже из него — на повышенных тонах. — Я не думал, что это не очевидно, — честно признается Чонгук. — То есть если я сейчас скажу: «переезжай ко мне?»… — Тэхен мнется, из него так и прет робость; он губы судорожно облизывает, прежде чем спросить куда тише: — Ты согласишься? Чонгук уже хочет выпалить встречный вопрос типа: «а почему нет?», но останавливается. Жизненно важно проговаривать. Потому он озвучивает короткое: — Конечно, — и улыбается мягко, следя за тем, как в глазах напротив зажигаются искры удовольствия. Тэхен бодро пересаживается на колени, пуская по обивке старенького кресла крупные складки, и, обхватив лицо Чонгука обеими ладонями, к себе приподнимает. — Когда? — восторженно спрашивает, словно они не просто обозначили официально то, что уже давно случилось само собой, а на самом деле совершили какой-то прорыв. — Да хоть завтра. — Сегодня? — заведенный на энтузиазм, предлагает Тэхен. Чонгук выразительно косится на часы на стене — с боем отбитые Тэхеном у Сокджина с полгода назад, — где до позднего вечера остались считаные минуты. Тэхен вздыхает наигранно и соглашается: — Ладно, завтра, — а сам от радужек Чонгука, мерцающих бликами от изумрудной гирлянды, взора не отводит, пальцами гладя под скулами. И говорит, опустив тон до низкого шепота: — У тебя опять звезды в глазах. — У тебя тоже, — Чонгук мягко улыбается, накрывая прохладные ладони своими. А Тэхен наклоняется, чтобы коснуться губами губ — мягко, трепетно, как крыльями бабочки посреди летнего поля. И Чонгук почти ведется. Почти. — Можно я все равно куплю дом? — бормочет Тэхен, так и не углубив поцелуй. Еще и зажмурившись до кучи. — Зачем? — шепчет Чонгук. — Ну вид же красивый. — Давай все равно нет? — стоит он на своем, не снижая ласковости тона. Тэхен опять недовольно стонет и отстраняется. Но лишь для того, чтобы перехватить правую ладонь Чонгука. Он поглаживает серебряный обод на указательном пальце — обводит изящные узоры, дублирующие такое же кольцо на его собственной руке. Он купил их полгода назад и надел одно из на Чонгука, пока тот спал. А утром просто пожал плечами, никак не комментируя. — Это единственное, что тебе нравится не только потому, что меня прет, — задумчиво бормочет он и смотрит в глаза, приподняв брови. — Почему? Чонгук губу закусывает и уводит взор к стене, подбирая правильные слова. Он никогда Тэхену не говорил, почему не снимает этот подарок, преподнесенный несколько глупо явно потому, что даритель там внутри немного от паники помирал, боясь быть отвергнутым. — Потому что у твоих родителей были похожие, — все же подбирает самую подходящую формулировку Чонгук, пусть та и отдает легким флером травмы. Потому что Тэхен очень не любит говорить ни о матери, ни об отце. За полтора года, которые они с Чонгуком сосуществуют бок о бок, судьба Инсона ни разу не встала между ними клином — единственный оставшийся в живых Ким действительно довольно легко смирился с тем, какое влияние его мужчина оказал на целостность его семьи. Куда сложнее Тэхену до сих пор смириться с тем, что, несмотря на все сотворенное отцом дерьмо, он все еще испытывает к нему ряд положительных чувств. Не к тому, кем Инсон стал после похищения Сохи и смерти жены, а к тому, кого Тэхен помнит из глубокого детства — тоже того еще ублюдка, но все же… еще не стремящегося вредить своим детям. Даже любившего их обоих — и Тэхена, и Сохи. Через извращенную картину мира, конечно, но это не столь важно. Тэхен парится из-за того хорошего, что зудит тоской в его сердце, стоит вспомнить родителей. А Чонгук не может настойчивым «скорбеть о них нормально» все исправить. Он ведь не бог. — Типа глубокая эмоциональная подвязка, — бубнит Тэхен, продолжая рисовать узоры поверх кольца. — Типа, — подтверждает Чонгук. — Ты купил его, отождествляя меня со своей семьей. Это чертовски приятно, — не скупится он на детали, вновь провоцируя глуповатую улыбку на лице напротив. — Кстати, почему именно серебро? — спрашивает он то, что никак в голове не укладывается. С возможностями Кимов покупать обручалки из столь дешевого металла странновато. — Мама обожала ювелирку, но… — с губ Тэхена срывается ироничный смешок. — Это забавно. У нее была аллергия на все, кроме серебра. — Правда забавно, — Чонгук костяшкой указательного пальца — того самого, с кольцом, — проводит от скулы мужчины ниже к подбородку. — Тэхен, ты же помнишь, что… — Что мне не нужно пытаться купить твои чувства, потому что ты любишь меня просто так, — без запинки отвечает тот. — Умница, — хвалит Чонгук. На щеках Тэхена расцветает легкой краснотой смущение. И очень хотелось бы растянуть этот момент, насладиться, но… До второй субботы месяца всего пара дней, так что сегодняшний конфликт лишь следствие. Потому Чонгук, набрав побольше воздуха в легкие, спрашивает, придав тону серьезности: — Может, все же поговорим о том, почему ты на самом деле психуешь третий день подряд? Проблема четыре. Киен. Если с предыдущими им удалось как-то справиться и научиться лавировать на тонкой грани согласия, то здесь… Тэхен не просто не хочет никаких компромиссов, он против них активно борется — каждый месяц развязывает чертову войну. Тэхен моментально преображается. Это буквально щелчок, прежде чем неуверенный в себе человек, часто боящийся, что «хозяин» вышвырнет его за порог «безродным псом», превращается в стального мужика, который «Я сказал — ты согласился». Чонгука всегда поражает этот секундный контраст. — Нет, — отрезает похолодевший тон. Вот такого Тэхена Чонгук опасается куда сильнее, чем когда тот голос повышает, высказывая не самые серьезные претензии. Потому что в темных радужках напротив вмиг сгущается такая холодная ярость, что плечами хочется передернуть, ведь воздух физически становится зябким. Точно так Тэхен выглядит в те секунды, когда они навещают любительское стрельбище на окраине города. Именно с таким выражением мерзлой уверенности на лице он держит в руках пистолет и пристально смотрит вперед, никогда не промахиваясь мимо десяток. — Тэхен… — осторожно пытается Чонгук, потому что его правда очень утомляет зацикленный круг злости, повторяющийся из раза в раз, из месяца в месяц полтора года подряд. — Я. Сказал. Нет, — чеканит Тэхен по словам, отстраняясь. Он спиной упирается в кресло, стараясь максимально отодвинуться, и руки на груди скрещивает, даже так разрубая все то личное, что они друг с другом строят кропотливо. Эта жестовая защита всегда по Чонгуку нещадно хлещет. Он тоже выдерживает расстояние — ладонями в пол позади себя упирается. — У нас договор, Чонгук, — твердо произносит Тэхен, брови хмуря, но взгляд не пытается спрятать. Хотя, может, и зря, ведь ледяная корка, которая мерещится вокруг темной радужки, неприятна. — Ты можешь навещать его, раз тебе кажется, что ты должен. Но я не собираюсь слушать твои доводы. Я хочу его и дальше ненавидеть. Чонгук свой взор все же отводит — к стене с чертовыми разномастными фигурками. Он отстраненно изучает детальки на маленьких пластиковых людях, просто не зная, что еще придумать. — Тебе необязательно езди… — пробует Чонгук сгладить ситуацию хотя бы так. — Черта с два я позволю тебе встретиться с Киеном одному, — перебивает Тэхен, не позволив даже реплику закончить. — Хочешь продолжать развлекать ублюдка — терпишь мое присутствие на ваших свиданках, — с каждым словом он говорит все грубее. — Я понятно донес свою мысль? — Понятней некуда, — бубнит Чонгук, так и не удосужившись перевести на него взгляд. Он ненавидит такие моменты, честное слово. Ведь он в душе не знает, что делать. Его совсем не обижает категоричность Тэхена — он прекрасно понимает, что у его благоверного башню снесло на безопасности не просто так. Но и постоянно оказываться перед выбором Чонгуку не нравится, его чужое неприятие загоняет в узкие рамки лабиринта без выхода, где он бродит изо дня в день и глохнет от эха самобичевания. Особо тяжело было в первые пару месяцев, когда еще сеульские потрясения оставались слишком свежи. Тогда визиты к Киену сопровождались нервами, ссорами, недомолвками и круговоротом мыслей о приоритетах. И не то чтобы тот, кого в корейских газетах и по сей день иногда вспоминают под громким псевдонимом «Двойка», ситуацию хоть сколько-нибудь облегчал. Пока галлюцинация оставалась навязчивой, Киен прямо-таки доставал Тэхена триггерными комментариями. Чонгуку приходилось вставать между ними физической преградой. Тогда любое посещение брата превращалось в прогулку по тлеющим углям сразу после того, как поплавал в бассейне с бензином. После, когда Первая под натиском лекарств все же поутихла и на большую часть времени начала пропадать, Киен сделал вид, словно Тэхена не существует — такая себе защитная реакция от вины. Однако вот обратная ситуация не смягчилась ни капли, и Чонгука очень сильно парят эмоциональные качели, на которых Тэхен добровольно восседает. Если бы дело ограничивалось Киеном, Чонгук уже давно забыл бы об Оклахоме напрочь, потому что Тэхен для него — нерушимый приоритет. Но пойти на поводу конкретно в этом случае значит отказаться от собственных глубоко важных потребностей. То есть их отношения приговорить. — Эй, — зовет Тэхен и, наклонившись вперед, касается лица Чонгука кончиками пальцев. Когда на него все же смотрят — устало, немного болезненно, — он слабо улыбается, безмолвно извиняясь за то, что перегнул. — Иди сюда, — просит он, смещая руку Чонгуку на плечо. Тот поддается чужому импульсу и, развернувшись, дожидается, пока Тэхен спустит ноги с кресла и широко расставит. Он прижимается лопатками к сиденью и щекой — к чужому бедру. — Тискаться? — бормочет Чонгук. — Тискаться. Уголки губ Чонгука ползут вверх, когда сначала слышит звяк о столик, куда Тэхен убирает снятые кольца, а после ощущает на голове ласковые поглаживания. Пальцы другой руки сползают на страшный шрам на плече, который он так и не закрасил новыми татуировками поверх выпавшей краски. — Я просто волнуюсь, — говорит Тэхен куда спокойнее, сбросив стальное амплуа. — Знаю, — вздыхает Чонгук. — Я тоже волнуюсь. — Знаю, — достаточно, чтобы объяснить друг другу причины. Когда ладонь Тэхена скользит по его щеке, он перехватывает изящное запястье и, лицом вбок повернувшись, губами касается зигзагообразного шрама, успевшего за полтора года посветлеть так сильно, что почти в естественных узорах потерялся — не заметишь, если целенаправленно не ищешь. Сверху раздается сдавленный выдох, и Чонгук улыбается, вновь глаза прикрывая, пока Тэхен копается в его волосах, расслабляя. — Погнали куда-нибудь на недельку, пока у тебя учебный год не начался? — предлагает Тэхен через пару минут не самого приятного молчания, так и не успевшего нагреть комнату после короткой мерзлой вспышки. — Например? Он ненадолго задумывается, прежде чем предложить: — В Бразилию? — Хочешь в Бразилию? — спрашивает Чонгук, приоткрыв один глаз. Тэхен улыбается робко, растратив вмиг упертую решимость, и кивает: — Очень. Чонгук чужим хотелкам, как и желаниям бабки транжирить и злиться из-за Киена, давно не удивляется. Тэхен много чего ему о своем детстве рассказал, и выяснилось, что покататься по миру он хорошо так успел. Но куда больше ему нравилось повторять прошлые маршруты не в одиночку. А что Чонгук? Он хочет дать Тэхену все, что только может. Если для этого нужно быть рядом там, куда рвется сердце любимого человека, то почему бы и нет. — А магазин? — спрашивает он, чуть нахмурившись. Тэхен первые полгода в Окленде вообще ничем не занимался, маясь от безделья, и это беспокоило, потому что каждому человеку необходимо видеть хоть какую-то цель, чтобы не утратить смысл. Да и его неприкаянность нормально так напрягала обоих, потому что Чонгуку нужно было работать, а Тэхен не переставал беситься из-за недостатка внимания, что проявлялось в постоянных требованиях уволиться. Пятая проблема, которую они, к счастью, решили. В один момент они сели за «стол переговоров» и в долгой беседе, в которой успели пару раз поругаться, пришли к тому, что раз в полиции Тэхен служить больше не хочет и не может, ему нужно найти что-то иное, хотя бы просто как досуг. Тогда ему пришло на ум заняться продажей книг — черт его знает, отчего он выбрал именно это, но со временем стремление стало действительно прямо-таки сильным. Одержимым даже — как и со всем, к чему у Тэхена душа лежит. И у него получилось. Уже как год он держит крохотный магазинчик в центре города, где фокус со всего подряд постепенно сменил на редкие коллекционные издания, которые ищет по всему миру и за которыми потом к нему стекается поток покупателей тоже отовсюду. Естественно, Тэхен не светит свою личность: торгуют наемные работники, по аукционам почти всегда мотается его ассистентка, исключение было всего раз — как раз Шекспир. — Уж за неделю Лейла его не сожжет, я надеюсь, — саркастично тянет Тэхен и лыбится широко, вспоминая о той самой ассистентке. Чонгук согласен — двадцатисемилетняя девчонка, откопанная случайно по объявлению, настоящая находка. Однако до сего дня Тэхену было тяжко бросать на нее всю ответственность хотя бы на неделю из-за своего ни каплю не утихшего рвения к тому, чтобы все вокруг контролировать. А тут он слету решился. Ну хоть где-то еще прогресс. — Тогда погнали, — соглашается Чонгук, отчаянно надеясь, что подобное новшество в маленьком деле Тэхена поможет ему еще немного миру открыться. Он ставит мысленную галочку рядом с «позвонить федералу, сменившему Марка год назад на должности куратора Чонгука, и предупредить». Все же у свободной жизни есть неприятные минусы — приходится уведомлять о любых перемещениях. Но плюсы все перекрывают. — Какао пей, — напоминает Чонгук, наслаждаясь мягкой лаской в волосах. — Остынет же. Внутренние метания, любые тревоги — они постепенно смолкают, а в мыслях становится тихо. Не мертвецки пусто, когда кажется, что застрял посреди кладбища и вокруг лишь затерявшиеся в тенях чудища, готовые тебя сожрать. Не могила, совсем нет. Штиль. Как будто весь фоновый шум — его просто выключили. — Да пью я, пью, — бубнит Тэхен, тоже смягчившись. Чонгук лыбится куда довольнее, продолжая ощущать проворные, но очень нежные пальцы. Не-а. Не пьет.

* * *

Оклахома в разгар августа жарит сухим зноем, от которого рубашка липнет к спине, пропитавшись испариной. Яркое солнце на выцветшем небе слепит, запрещая и на секунду снимать солнечные очки, а отсутствие и малейшего освежающего ветерка загоняет под редкие дубы в поисках хоть какого-то спасения в тени. Тэхен проводит тыльной стороной ладони по лбу и цыкает, зачесывая влажные волосы назад, чтобы не мешались. — Ты здесь? — раздается обиженное в трубке, и очень живо представляется, как Миджу дует губы. — Я тебя слушаю, — говорит Тэхен и улыбается, слыша, как подруга зевает — все же значительная разница в часовых поясах несет в себе определенные неудобства. У него утро довольно раннее, Миджу уже ко сну готовится. — Так вот… — произносит женщина. И вновь переходит к возмущенному рассказу об отце, с которым последние полтора года ведет холодную войну, ведь влюбилась без памяти в человека, совершенно ей неподходящего. Сокджина родители Миджу не принимают ни в какую, сколько бы скандалов им дочь ни закатила. А она старается с рвением бешеной львицы, защищающей своих котят. Которых от наглющего судмедэксперта родить собирается, судя по всему. Стоит представить детей от союза двух нашедших идиллию в паре абьюзеров и хочется срочно в ужасе поежиться. Все следующие поколения в опасности. Тэхен опять «отключается» от щебетания в телефоне, переводя его в уровень фонового шума и не придавая особого значения речи женщины — он слышал уже миллион раз о ее проблемах, и те ему, если честно, кажутся глупостью полной. Один хрен, в ее упорстве он уверен, да и Сокджин ее нормально так стимулирует — судя по тому, что он периодически рассказывает Чонгуку, они пережили уже все кризисы принятия друг друга и давно вышли единым фронтом против всего мира. Тэхен предпочитает под бубнеж подруги сконцентрироваться на своем. Он чуть смещается, притираясь плечом к грубой коре высокого дуба, и с ястребиным вниманием следит за Киеном и Чонгуком, которые сидят за столиком в метрах десяти от него, попеременно двигая шахматные фигуры. Мимо проходят две медсестры в розовой форме, и он едва успевает прикрыть микрофон телефона, чтобы Миджу не услышала сказанное одной из них кокетливо: «Какие же они красивые и одинаковые!». И собственный скрежет зубов, шлифующий реплику растерявшей профессионализм девчонки. Однако, если абстрагироваться от бессильной злобы, то картинка перед глазами действительно кажется… удивительно поэтической. В той клинике, куда Чонгук определил Киена, территория для прогулки чудно облагорожена: поливочные станции держат газон зеленым, не позволяя почве трескаться из-за засушливости; деревья по периметру придают уюта; редкие клумбы радуют взор цветами разномастных оттенков; расположившиеся неподалеку друг от друга стеклянные столики с плетеными креслами придают атмосфере уединенности и дружелюбности, которую не способны нарушить даже снующие тут и там охранники, вооруженные огнестрелом, но одетые по гражданке. Обстановка кажется столь умиротворенной, что, если не знать о контингенте пациентов и не заметить высокое ограждение вокруг здания, можно решить, что находишься в каком-нибудь элитном санатории, куда люди приезжают лечить уставшую душу, а вовсе не растрепанную в лоскуты психику. И это бесит Тэхена нещадно. Он узко щурится, смотря на двух братьев, тихо переговаривающихся под звуки ненавязчивой мелодии, включенной санитарами для ежедневной утренней прогулки. Чонгук и Киен среди остальных людей на улице действительно выделяются сильно — оба чрезвычайно привлекательной — почти идентичной красотой, которая подчеркивается их индивидуальными отличиями так контрастно, как природа уметь не должна. За прошедшие полтора года после того, как Киена закрыли в этой клинике без права когда-либо выйти на свободу, он успел утратить часть искусственной схожести с Чонгуком: пусть он все так же предпочитает подвязывать волосы в хвост, уподобляясь брату, его бесцветные пряди отросли, а черные давно оказались в мусорке, срезанные ножницами. Татуировки Киена тоже перестали быть идентичными, ведь в пожаре только у Чонгука местами выпала краска, изуродовав рисунок. Пирсинг с пациента тут поснимали во избежание травматичных ситуаций и попыток суицида, а одежду выдали сплошь светлых оттенков. Ну и глаза. Почти черные против светло-бирюзовых — разительный контраст. Если посмотреть на них, абстрагировавшись от истории, то они как олицетворение ангела и демона — одинаковые, различны лишь оттенки. Кто б вот знал, что внутри там все перепутано и хороший из них именно тот, кого порой несведущие в спину кличут сатанистом. Корпус телефона хрустит в тесной хватке, стоит Чонгуку произнести что-то, двигая ферзя по доске, а Киену, голову запрокинув, рассмеяться — смазанно из-за лютых лекарств, но все равно до чертиков искренне. Это Тэхен тоже терпеть не может. Наверное, больше всего остального. Ярость в нем плещется бешеными волнами, оставляет кислотные ожоги по рубцам медленно заживающей души. Тэхен так отчаянно, так люто Киена ненавидит, что порой чернь густого чувства его самого пугает. Как сейчас, когда он озирается по сторонам на мужчин с оружием, обдумывая, хватит ли ему времени на то, чтобы брата Чонгука собственными руками придушить. Не хватит. Охрана тут на редкость эффективная. — Ничего себе, — с наигранным удивлением говорит он Миджу, когда она делает паузу после того, как похвасталась новыми эксклюзивными сережками, которые урвала чуть ли не с боем. — Я тебя боюсь, женщина, честное слово. В динамике раздается переливистый смех, сменяющийся сумбурными слухами о том, что творится в высшем свете Кореи в последние недели, а Тэхен вновь цепным псом следит за Киеном и зубами скрипит, когда тот вперед подается, чтобы брата коснуться. К счастью, Чонгук почти сразу ладонь убирает, притворяясь, что нужно волосы поправить, и Тэхен выдыхает приоткрытым ртом. Киен же снова смеется, услышав от мужчины напротив какую-то шутку. Тэхен точно знает, что два брата не обсуждают ничего личного, ведь Чонгук во избежание обострения конфликта всегда ему их диалоги подробно пересказывает. Обычно они беседуют о книгах — Киен проникся чтением, когда таблетки отвлекли его от постоянного планирования кровавых расправ. Изредка они затрагивают фильмы или сериалы, которые в учреждении пациентам демонстрируют на групповых показах по средам и пятницам. Но даже отсутствие близкого на встречах каждую вторую субботу месяца не делает Тэхену и капли легче. Он просто не в силах смириться с тем, насколько счастливым выглядит Киен в секунды свиданий с братом. Тэхен никогда не простит ему смерть Сохи. Пусть он понимает, что Киен был ребенком, ему не дали выбора и вариантов… Все равно. Ни при каких обстоятельствах он не сможет убийство сестры спустить. Но даже не это главная причина того, что ежемесячно Тэхен проходит через все круги ада враз, наблюдая за беседами любимого человека с бывшим серийным убийцей. Основная все же в том, что Киен жив. Пусть заперт, вынужден глотать таблетки горстями и посещать терапию. У него нет ничего и никого, кроме коротких визитов Чонгука и новых «друзей» среди людей с тем же диагнозом. Но Киен все равно… счастлив. Чонгук же… Его тело до сих пор изрезано шрамами и ноет мозолями — на костях. Он не оправился до конца после страшных диагнозов, и у него такие катастрофические проблемы со сном, что Тэхена порой трясет совсем уж не мелко, потому что помочь… он просто не в силах. Он ведь не бог. А еще Чонгук очень глубоко болен — душой. Когда все же удается отрубиться хотя бы на пять часов подряд, ему часто снятся кошмары. Не постоянно, не как во времена сеульского расследования, но и не изредка. Тэхен минимум дважды в неделю просыпается от тихого скулежа, обнимает любимого человека, которого колотит от страха, и нашептывает глупости, стараясь успокоить. Он едва выдерживает минуты, в которые смотрит в обезумевшие от ужаса глаза и видит на месте обычно стойкого мужчины запуганного ребенка. А потом целый день ощущает горький привкус сажи во рту, вспоминая жуткие картинки пожара, где мог потерять Чонгука на самом деле. А еще Чонгук сильно страдает из-за родителей, пусть никогда об этом и не говорит. Он признался в своем выживании и Сонэ, и Совону еще год назад, и с матерью даже общается более-менее, но названый отец… его игнорирует. В редких честных разговорах Чонгук убеждает, что смирился и вполне нормально существует, но Тэхен прекрасно распознает лукавство в натянутой улыбке. Или в тех секундах, когда его мужчина после коротких диалогов с матерью по телефону долго пялится в окно таким мертвым взглядом, что в воздухе натурально витает вонь с кладбища. Всего этого слишком много, чтобы хотя бы задуматься о возможности Киена простить. — Как ты вообще? — спрашивает Миджу, закончив краткий экскурс о произошедшем в Пусане — они болтают два-три раза в месяц, так что новостей сплетница копит на минимум получасовую стрельбу фразами в одни ворота. — Нормально, — врет Тэхен, следя за тем, как Чонгук ставит очередной шах брату, вынуждая Киена хмуриться и стучать пальцами по губе в глубокой задумчивости. — Уверен? — настаивает женщина, потому что именно такой ответ она слышит всегда. И когда Тэхен задыхается от счастья, и когда ему хочется кого-нибудь убить. У него для подруги, к сожалению, нет других вариантов. Потому что Тэхен ей безбожно врет. — Я в порядке, Миджу, — говорит он чуть грубее, совсем не желая подругу обманывать. Но у него нет выбора. И ему еще не хуже всех. Куда паршивее Сокджину, ведь он тоже не может любимой женщине сказать правду. А ему приходится ежедневно и еженощно смотреть ей в глаза. — Где ты вообще? — сменив тон на несколько тоскливый, спрашивает Миджу. Тэхен вновь косится на Чонгука с Киеном и, убедившись, что неподалеку от них и медицинский персонал, и двое мужчин с пистолетами, позволяет себе на минуту отвернуться. Он прислоняется макушкой к стволу дерева, смотрит в небо сквозь листву, губу покусывая. — То тут, то там, — отвечает обтекаемо, как делает всегда — тоже. — Снова не скажешь? — Прости, — шепчет Тэхен. Ему не нравится лгать Миджу, но увы, Судьба раскидала карты так, что приходится. Он не может сообщить конкретную точку на карте, потому полтора года назад вручил женщине легенду о желании путешествовать, коей придерживается до сих пор. Ему нельзя упоминать и Чонгука, потому он усердно косит под одинокого странника, который справляется со скорбью, не засиживаясь на месте. Он играет всегда, сподобившись любимому мужчине, для которого ложь давно стала чем-то неотъемлемым, как обязательный завтрак, впечатанная в кожу краска или фальшивая улыбка для незнакомцев. Но Чонгук стоит этой жертвы. Тэхен искренне считает, что Чонгук стоит всего. — Не хочешь как-нибудь в гости заскочить? — интересуется Миджу, заведомо зная ответ. Ведь и это Тэхен всегда комментирует одинаково. Он, быть может, и смотался бы на родину повидаться с подругой, но… За все полтора года, проведенные подле Чонгука, ему пришлось уехать лишь однажды — на четыре дня в Европу, чтобы посетить аукцион, потому что его ассистентка не смогла. Тэхен чуть с ума не сошел. Он обрывал Чонгуку телефон, потому что его колотило от паники. Он не мог нормально есть, спал от силы по три часа подряд, каждый раз просыпаясь от одного и того же кошмара — пожар и обгоревший труп, оказавшийся тем человеком. Подобные сны тревожат Тэхена часто, но он хотя бы может, распахнув глаза в страхе, тут же прижаться к крепкому телу в поисках жизни и тепла. Там же он… Тэхен откатился состоянием в период, когда еще верил в смерть Чонгука, буквально за пару дней. Еще раз он не переживет. Пусть Чонгук понимающе относится к его паранойе, позволяет отслеживать свое местоположение через телефон, добросовестно поддерживает связь в любую минуту и вообще выполняет все параноидальные капризы… У Тэхена не выходит справиться. Никак. — Может, позже, — высказывает Тэхен подруге неясный ответ, и не обнадеживая, и не разочаровывая. — Хорошо, — шепчет Миджу, судя по тихости звука, едва шевеля губами. — Ты не думал… — Миджу, — резко говорит Тэхен, предвидя следующую реплику. Женщина каждый раз пытается убедить его забыться через новые связи, хотя бы физические, раз не получается душевно, и он не может ее винить — Миджу ведь считает, что Чонгук мертв. Но и договорить до конца ей тоже никогда не дает, потому что даже ложной сама идея променять Чонгука на кого-то… Его от одной мысли тошнит. — Прости, — шелестит Миджу; ее голос практически тонет в ветерке, решившем порадовать жителей Оклахомы на секунду. Скосившись в сторону столика, Тэхен замечает, что время натикало и за Киеном пришел санитар, чтобы забрать. — Мне пора, — говорит он сразу же, поправляя ворот рубашки и отступая от дерева. — Не пропадай, — успевает произнести Миджу до того, как он сбрасывает звонок, забыв попрощаться. Тэхен подходит к Чонгуку тогда, когда тот уже улыбается женщине-психиатру, протягивающей ему папку с делом пациента. Он не здоровается с молодой крашеной блондинкой, которая раздражает его едва ли меньше самого Киена, а лишь кивает молча, положив руку на плечо Чонгуку. Тот на него не отвлекается, рассуждая о какой-то новой схеме лечения, но пальцы, умостившиеся на его тело, поглаживает. Тэхен не скрывает улыбки, смотря прямо на психиатра, которая косится на него самого поверх очков в узкой оправе и чуть щурится, умасливая самолюбие. Ибо нехрен было флиртовать с Чонгуком год назад, когда Тэхен отвлекся на разговор с Миджу. — Она тебя боится, — комментирует Чонгук, стоит им, попрощавшись с женщиной, покинуть территорию и подойти к суперкару. — Не боится, — фыркает Тэхен, прожимая кнопку сигнализации. — Она ставит мне диагнозы. — Я бы послушал, — хмыкает Чонгук, падая на пассажирское. — Патологическая ревность со склонностью к смертоубийству, — предполагает Тэхен совсем не вопросительно и улыбается, когда слышит приглушенный смех, открывая собственную дверь. Не то чтобы у него на самом деле есть хоть одна веская причина. Чонгук ни разу за прошедшие месяцы вместе не дал ему повода. Более того, Тэхен неоднократно наблюдал за тем, как его благоверный сначала кому-то улыбается вроде как со всей доброжелательностью, а уже через минуту, попрощавшись, напрочь о собеседнике забывает. Еще в Сеуле Чонгук как-то говорил, что не запоминает тех, кто ему не важен, и это действительно так — у него мир сейчас сфокусирован лишь на Тэхене, это прекрасно чувствуется. И Тэхен ему доверяет, вот честное-пречестное слово. Однако есть все другое человечество — насквозь прогнившее. И черта с два он даст посторонним шанс. — Возможно, мне пора бежать, — сверкнув глазами, говорит Чонгук с улыбкой, широко распахивая веки, как если бы на самом деле испугался. — У меня в кармане наручники, — со смешком комментирует Тэхен, ненавязчиво напоминая о перспективе быть прикованным к батарее, и дергает бровями, прожимая кнопку завода движка. — Вот черт, — цыкает Чонгук с напускной тоской. — Плакал мой шанс на свободу. И улыбается. Почти искренне, если не смотреть в затянутые тоской радужки. Пристегнувшись, Чонгук листает папку с личным делом — видимо, копия, — пока Тэхен выруливает с большой парковки. Здесь сегодня много автомобилей с совершенно разными регионами на номерах, ведь вторая суббота каждого месяца — единственный день, разрешенный для посещения родственниками. — Что говорят? — выведя суперкар на основную дорогу, спрашивает Тэхен, скосившись на документы в татуированных ладонях, обтянутых перчатками. — Что можно попытаться пересадить его на таблетки полегче, — захлопнув папку, Чонгук забрасывает ее в бардачок и разваливается на сиденье, уведя взгляд за стекло. — У него хороший прогресс, но нынешние лекарства дают очень много побочек. — И что думаешь? — Тэхен руль стискивает, заставляя кожу обивки скрипеть. — Он же не… — Может, — ероша волосы, говорит Чонгук. — Вполне вероятно, что будет откат, если ошибиться с дозировкой или что-то типа того, — несколько неуверенно произносит он с явной опаской, и Тэхен хмурится, не понимая, переживает ли он из-за Киена или все же стоит грешить на себя, ведь Чонгук нихера не просто переносит его отношение. — Не знаю, — с минуту помолчав, говорит он. — Посоветуюсь с Сандерсом, там решу. Тэхен кивает, соглашаясь с тем, что спец, которого Чонгук нашел еще несколько лет назад, только задумавшись о возможности лечения брата, явно понимает лучше всех их вместе взятых. Неплохой мужик оказался, в целом-то, впрочем, возможно, о нем сложилось такое впечатление у отталкивающего почти все живое Тэхена потому, что чувак под шестьдесят уже слишком стар, чтобы катить яйца к Чонгуку. Среди его грехов разве что падкость на купюру с крупным номиналом. Но кто из них без греха? — Вафли? — уточняет Тэхен, собираются ли они и сегодня придерживаться традиции — они предпочитают перехватывать небольшой перекус в одном и том же заведении всегда, когда приходится мотаться в соседний штат. Пусть он обычно обожает, когда Чонгук его кормит, простояв предварительно с часик у плиты, после встреч с Киеном чаще всего ни у кого настроения нет. — Вафли, — шелестит Чонгук совсем уж без энтузиазма. И на обеспокоенный взгляд тоже не реагирует, отстраненно посматривая в окно. Они доезжают до придорожной кафешки на обочине трассы на Калифорнию в практически полном молчании — Тэхен вроде пытается что-то вкидывать, но Чонгук либо отмалчивается, либо обрывает возможности развить диалог короткими репликами. Заняв столик на улице с самого края огороженной низким заборчиком территории, оба недолго изучают меню, и если Тэхен сразу определяется, нуждаясь в срочном повышении уровня глюкозы в крови, то Чонгук проваливается в тяжелые думы, пусто изучая красочные картинки перед собой. В итоге Тэхен делает заказ за него, давно выучив чужие предпочтения. Пока они ждут официанта с заказанными вафлями — с лососем и творожным сыром для одного и с шоколадом и мороженым для второго, — они продолжают переговариваться откровенно сухо. Чонгук все так же непривычно молчалив: отвечает кротко, в глаза почти не смотрит, часто выпадает из реальности под гнетом тяжелых мыслей. И заткнувшийся Чонгук, не пытающийся юморить каждую секунду, — это яркий такой сигнал тревоги. В какой-то момент Тэхен перестает провоцировать хоть какой-то диалог, ведь прекрасно понимает причины такого нежелания идти на контакт. Чонгук вряд ли сам замечает, как обороняется, но у них обширная статистика опыта, и всегда дни после посещения Киена проходят как-то вот так, пока напряжение между ними не затухает, сменившись куда более приятными вещами. Тэхен уводит взгляд к искусственному водоему сбоку от них и недолго наблюдает за черными лебедями, которые явно завезены сюда человеком. Он покусывает губу и натянуто благодарит, когда молодая девчонка приносит их заказ, улыбнувшись поочередно обоим мужчинам. Чонгук снисходит лишь до кивка, ни разу на официантку не посмотрев. И, взявшись за прибор, ковыряется в чудно ароматной выпечке с таким видом, будто его прямо на стол сейчас стошнит. — Ладно, — все же решается Тэхен, потому что тоже устал. Отодвинув тарелку подальше, он складывает руки на столе и подается вперед; Чонгук реагирует, позволяя зрительный контакт; вилка зависает, так и не размазав творожный сыр по неровностям вафли. — Я боюсь его до чертиков, — признается Тэхен. — До животного ужаса. И хмыкает, когда Чонгук глаза широко распахивает в удивлении, застигнутый врасплох. Ведь ему еще ни разу столь глупую правду не говорили. А Тэхен и сам не может объяснить по всем правилам нелогичное чувство, ведь Киен на таблетках, за забором и в окружении людей с оружием. Он нейтрализован. Безопасен. Страх — он иррационален. Но при этом больше, чем Киена, Тэхен боится только потерять Чонгука, а учитывая, что «Киен» и «потерять Чонгука» уже встречались в одном предложении… Тэхен не в силах побороть это чувство, сколько бы он ни пытался все рационализировать. Оттого и бесится каждый раз, потому что посещения Оклахомы для него сопряжены с беспомощностью. — И я совершенно не понимаю твое желание его навещать, — продолжает он по фактам. — Поэтому я раздражаюсь. Потому что боюсь и потому что не понимаю. — Ты и не сможешь понять, пока не окажешься на моем месте, — Чонгук откидывается на спинку стула, не выпуская вилку из ладони в перчатке — он размеренно тыкает зубьями бедного лосося, словно пытается убедиться, что тот и правда помер. — Выкладывай, — благодушно разрешает Тэхен, все же заставляя себя перестать откровенно козлить. Потому что Чонгук совершенно не виноват в том, что натворил Киен. Пусть он сам так и не считает, взвалив на мощные плечи столь же нерациональную ответственность. — Уверен? — вскинув бровь вверх, интересуется Чонгук. — Не нужно переступать через себя. Тэхен кривится от озвученного так сильно, будто ему на язык сок целого лайма выдавили. — Нет, не уверен, — грубит он, но не из-за контекста диалога, а потому, что формулировка «переступать через себя» его тоже раздражает. — Но когда тебе больно, я сам себя ненавижу, — тихо говорит он, пытаясь порыв донести. И слабо улыбается на обеспокоенный взгляд. Им обоим прекрасно известно, что у Тэхена слишком уж много проблем с этим отвратным чувством. — Ты же сам просил это обсудить, — напоминает он о ссоре, произошедшей позавчера. — Только если ты хочешь, — проявляет нехилое упрямство Чонгук. Тот самый Чонгук, который секунду назад вещал: «Не нужно переступать через себя», чтобы тут же себя не послушаться и забить на собственный раздрай ради Тэхена. Кто-нибудь проведите ему лекцию о двойных стандартах, когда речь идет о его чертовом желании собой все время жертвовать. — Отлично, — Тэхен потирает ладони, стараясь придать себе хотя бы иллюзию уверенности. — Я хочу. Чонгук выдерживает недолгую паузу, смотря Тэхену в глаза пристально и продолжая потрошить вилкой многострадальную рыбу. Он все же вздыхает, откладывает столовый прибор, закидывает ногу на ногу и начинает: — В моих визитах к Киену нет жалости или желания выстроить с ним какие-то отношения, — поясняет он едва слышно. — Помнишь, я говорил, что мне банально повезло? Тэхен кивает. Даже если бы ему хотелось, он бы не смог забыть сей трагичный момент их истории и то, каким Чонгук выглядел разъебанным жизнью. Как тот лосось, которого успел за пару жалких минут на ошметки порвать, отобрав у блюда презентабельный вид. — Я делаю все это только потому, что мне бы хотелось, чтобы при обратной ситуации и мне дали шанс, — говорит Чонгук. — Киен виноват во многих своих выборах, но не в тех причинах, из-за которых стал чудовищем. — Он хотя бы осознает? — взяв из подставки белую салфетку с рисунками черных лебедей, Тэхен разрывает ее на клочки и складывает в стопку рядом с тарелкой, чтобы куда-то деть руки. — Теперь осознает, — обтекаемо отвечает Чонгук. — И? — Тэхен изгибает бровь, задав короткий вопрос саркастично, чтобы прямо-таки намекнуть — тянуть клещами подробности ему не хочется. Чонгук уводит взор к водоему, усмехается, когда там птицы плескаться начинают, размахивая огромными крыльями. — Он все еще считает, что был прав, — произносит он так тихо, что за звуками брызг едва ли различимо. Чонгук поворачивается к мужчине напротив и смотрит так болезненно, будто виноват в том, каким из-за детских проблем стало мышление Киена. — Тэхен, — говорит он, заметив на чужом лице недовольство. — Его никогда не выпустят. — Знаю, — кивает Тэхен. — Но я все равно не могу себя убедить, что ты в безопасности. — Он никогда не доберется ни до меня, ни тем более до кого-то другого, — убеждает Чонгук. Он молчит некоторое время, похоже слова подбирая, и всю долгую минуту теребит рукава надетой поверх просторной майки рубашки, как если бы жизненно необходимо занять руки. И затем выдает куда тише: — Но так я могу хоть как-то общаться с мамой. — Через помощь ему? — непонимающе спрашивает Тэхен, брови приподняв. Он цепляется взором за левую руку, где из-под задранной почти до локтя ткани виднеются узоры страшного ожога. Чонгук теперь почти всегда ходит в закрытой одежде, пряча от внимания окружающих обширные шрамы — вовсе не потому, что стесняется, а потому, что для некоторых память о подвале выглядит по-настоящему ужасно. Кто-то непричастный обязательно назвал бы это уродством. Тэхен не боится проходиться по буграм пожеванной огнем кожи губами каждый день, надеясь душу залечить. И это еще один повод ненавидеть Киена до самого последнего дня. — Я не могу это объяснить адекватно, — Чонгук головой покачивает и зачесывает выбившиеся из пучка волосы назад, сильнее обнажая лицо. — Просто мне так немного проще это все… — он кривится и пару раз щелкает пальцами. — Мне проще все это терпеть. А Тэхен снова окунается в воспоминания о том, как выглядит Чонгук после разговоров с Сонэ. Порой ему кажется, что они теперь могут общаться только потому, что оба серьезно напортачили: одна лгала десятилетиями, второй — лишь полгода, но о вещах куда более жестких. Сложно представить, через что проходила женщина, пока думала, что ее сын мертв. Выходит, Чонгуку нужна стимуляция куда сильнее. Исправление грехов матери, например, чтобы хоть как-то эту самую мать перед собой оправдать. — Хорошо, — смиряется Тэхен. Он знает, что будет продолжать беситься. Но… возможно, когда-нибудь… — Полегчало? — будто мысли читая, интересуется Чонгук, а у самого аж голос меняется — больше не отдает нотами мертвечины. — Не знаю, — Тэхен не обнадеживает. Ему нужно время. — Возможно. Но я все равно не пущу тебя к нему одного. Чонгук мягко улыбается, вновь принимаясь за вилку. И произносит едва слышно, распределяя бедную рыбину по остывшей выпечке: — Спасибо за это. Тэхен щурится довольно. — Люблю тебя пиздец, — выдыхает он полушепотом, чтобы больше никто, кроме адресата, сокровенное не подслушал. — Знаю, — Чонгук приступает к перекусу так непринужденно, будто это не он ежедневно заставляет бедное сердечко Тэхена остервенело стучать. Обедая, они перебрасываются десятками незатейливых шуток, и атмосфера между ними постепенно выравнивается до привычной. Впервые за полтора года они умудряются негласно заключить перемирие в тот же день, когда сгоняли проведать Киена. Из-за того, что Тэхен, аккуратно сложив столовые приборы на тарелке и осушив стакан с кофе, отвлекается на занятный танец лебедей на водоеме, он не успевает достать бумажник — Чонгук его опережает, просто выудив из кармана джинсов две банкноты и засунув внутрь бочонка с чеком. Его тут же препарируют укоряющим прищуром, но он лишь беззаботно улыбается, поднимаясь. — Самая быстрая рука на Диком Западе, — говорит насмешливо, придвигая стул к столику аккуратно. — Мы не на Диком Западе, — бурчит Тэхен, тоже вставая. — Ну чисто технически… — Чонгук многозначительно замолкает и играет бровями, пока они движутся к выходу, идя плечом к плечу. — Серьезно? — опешивает Тэхен. Он не то чтобы прямо вникал в историю США. — Серьезно, — Чонгук поправляет ворот рубашки и водружает на глаза солнечные очки. — Обе Дакоты, Вайоминг, Колорадо, Канзас, Небраска, Оклахома… — он рукой указывает на юг и произносит восторженно, переходя к концу слова на шипение: — Техас. — Мы никогда не поедем в Техас, — передернув плечами, заявляет Тэхен, легко считав предвкушение на лице Чонгука, очень уж похожее на рвение ребенка к познанию нового. Когда тот брови вздергивает, собираясь настаивать, звучит еще грубее: — Нет, Чонгук. — Помогите, меня затащили в арбузивные отношения, — клоунадит Чонгук, придавая тону высоких нот, и сам с себя смеется. — Я уже там был. Трижды, — замечает он после снисходительно. — Почему ты так боишься Техаса? — Догадайся, — Тэхен закатывает глаза. — Здесь тоже разрешено открытое ношение оружия, — ошарашивает Чонгук, заставляя Тэхена на пару секунд на месте замереть, из-за чего в него едва не врезается бегущий позади ребенок, чудом успев вовремя свернуть. — Какой кошмар. Валить надо поскорее, — бубнит он, шаг возобновляя. — Чонгук. Стоит упомянутому повернуться, и Тэхен бросает ему ключи от тачки, точно уверенный — поймает. Тот косится на продолговатый белый предмет и, вскинув голову, любопытствует: — Это в честь чего? Они не так часто практикуют подобную «смену ролей». Вовсе не потому, что кое-кто не уверен в чужих водительских навыках. Просто Чонгук все еще не особо интересуется тем, что ездит на четырех колесах, а Тэхен до сих пор воспринимает любимую машину одной из главных граней личного пространства. Именно это придает сему моменту значимости. Потому что оба понимают — это не просьба и не снисхождение. Это что-то вроде высшего акта доверия. Почти как секс. — Чтобы и не подумал свинтить из наших арбузивных отношений, — с улыбкой говорит Тэхен, ведя плечами, и обходит суперкар с пассажирской стороны. — Работает? Вместо ответа Чонгук играет бровями и снимает машину с сигнализации, чтобы сразу же открыть водительскую дверь. Поездочка выйдет адской — он все еще любит лихачить в те редкие моменты, когда его ладони опускаются надежной хваткой на обитый кожей руль. Упав на пассажирское и посмотрев за стекло, Тэхен хмурится, рассматривая людей. Теперь он изучает их куда внимательнее, чем во все прошлые месяцы, ведь впервые задумался о том, что у каждого за поясом может быть заряженное оружие, готовое выстрелить в любой момент. Только этого его паранойе и не хватает. Ему и так постоянно боязно, потому что опасностей в этом мире — миллион и маленькая кучка. А тут еще кто-то «очень умный» разрешил жителям просто так таскать огнестрел. В Корее правительство куда адекватнее и выпустило лютый запрет, и то там преступность умудрилась достигнуть вполне себе достойных высот. Зажмурившись на пару секунд, Тэхен выпускает скопившийся воздух через приоткрытый рот, стараясь сделать это как можно тише. Слава богу, Чонгук когда-то выбрал осесть в Калифорнии, где с уличной безопасностью ситуация все же будет получше. Бедное сердечко Тэхена давно бы кончилось, если бы его любимый мужчина вдохновился ковбойскими фильмами и захотел обосноваться где-нибудь в Далласе.

* * *

До сего дня Тэхен был в Бразилии всего раз — в двадцать, когда мир воспринимался насквозь гнилым, а человечество раздражало целиком без исключений. Тогда Рио не показался особенным городом, скорее чрезмерно навязчивым. Жаркая погода бесила, флиртующие кокетки в коротких юбках доставали, а португальский на языках местных раздражал беглостью и непонятностью. Сейчас же город для Тэхена пышет сексом и безудержным весельем. Он заметил эту закономерность в дуальности впечатления еще в Лас-Вегасе — именно туда они с Чонгуком впервые выбрались для чего-то вроде короткого совместного путешествия спустя тринадцать лет после того, как Тэхен был в нем в одиночестве. Уже тогда контрасты поразили. Держа за руку любимого мужчину, Тэхен будто спускался с трапа самолета в каком-то другом Лас-Вегасе. Сейчас Тэхен ловит мельчайшие детали различия в оценке привлекательности Рио и искренне ими наслаждается. Дневной город с первого дня забирается жаром прямо под кожу и будоражит сердце, разгоняя скорость биения. Воздух липнет одеждой к спине и щекочет слизистую насыщенными ароматами соли, пота, редких цветений и уличной еды. Зрение радуют сочные пейзажи и яркие шмотки приезжих и местных, а смех, кажется, не смолкает вовсе, звуча крайне заразительно. Рио же ночной… Ночной Рио стойко ассоциируется у Тэхена с соблазнением: мотивы самбы и фанка со всех углов туристического райончика навевают бурные настроения, танцующие тут и там люди создают впечатление затяжной прелюдии, а глубокие взгляды каждого встречного так и заставляют задуматься о том, сколько всего развратного происходит в умах окружающих. Рио для Тэхена сегодня — будто олицетворение красивого человека, изгибающегося на барной стойке в цвете алых прожекторов, чтобы разжечь воображение. Прямо как те девчонки, которые вытворяют всякое на потеху посетителям бара, где они с Чонгуком коротают вторую ночь, проведенную в жаркой стране. Размазывая конденсат по грани своего бокала, где плещется фиолетовый тикура, Тэхен поворачивается лицом к сидящему рядом Чонгуку и смотрит на его черты с пристальностью охотника. Он скользит взглядом по контурам профиля и тяжело сглатывает, опускаясь к шее, где кожа в цвете алых софитов поблескивает от испарины. Клыки зудят желанием слегка оцарапать, чтобы после присосаться губами и оставить россыпь синяков, которые Чонгуку безумно идут. Он родился для того, чтобы красоваться оставленными Тэхеном метками. Тэхен делает смачный глоток сладковато-крепкой горечи, стараясь плотское желание хоть немного унять, но ритм музла и жжение по горлу стекают вниз — в пах, — еще больше фантазию разжигая. Он отворачивается, отставляет бокал и, наглаживая бедро Чонгука и то и дело цепляя ногтями края дырки в джинсе на колене, левой прихватывает со стола сервировочный нож, чтобы хоть как-то руки занять. Одна из танцующих девушек, спустившись со стойки с помощью молодого парнишки с голым подкачанным торсом, смотрит в их сторону и широко улыбается, обнажая жемчужно сверкающие зубы. Она уже подается вперед, покручивая бедрами в такт тягучему ритму во вполне очевидном намерении, но Тэхен останавливает ее, сощурившись и покачивая головой. Он демонстративно проворачивает в ладони нож и усмехается, выгнув бровь. Девчонка сразу отступает, распознав намек. Чонгук же, мимо чьего внимания краткая сценка в стиле немого кино не прошла, смеется. Он вбок наклоняется, чтобы губами почти коснуться уха Тэхена, и обжигает участившимся дыханием, говоря: — Расслабься, — а тон такой, что хер послушаешься, ведь кровь от низкого, чуть хриплого тембра кипит, стягивая напряжение в паху. — Ты можешь насладиться эстетикой и не пытаться убить взглядом каждого? — Для эстетики мне достаточно тебя, — парирует Тэхен и поворачивается, но успевает лишь мазнуть носом по щеке отстраняющегося мужчины. — Если у тебя встал, я тебе яйца отрежу, — обещает он, все тем же ножом угрожая, только теперь уже Чонгуку. И пусть лезвие явно тупое, видит блядское все, он и так сказанное умудрится выполнить. Чонгук уголками губ улыбается, касаясь ртом грани бокала, в котором кубики желто-зеленого льда плавают в кисло-сладком кайпириньи, и делает протяжный глоток; Тэхен взгляд не может оторвать от того, как дергается кадык, поблескивая в софитах, сменивших свечение с алого на бирюзовый. — Приступай, — выдает этот черт и ниже спиной по дивану опускается, ноги в драных черных джинсах широко расставляя. Тэхен протягивает ладонь, оборачивает вокруг пальцев цепь-удавку на шее Чонгука и, несильно дернув на себя, чтобы придвинулся, смотрит пристально в шальные глаза. Он шепчет, почти задевая своими губами чужие — чуть влажные от крепкого алкоголя: — А ты не прихуел? Вязкая музыка, сменившая бодрый бит, прямо-таки вибрирует под кожей искрами желания. — Ты полчаса наглаживаешь мое колено, нацепив самые блядские кольца из своей коллекции, — говорит будто невзначай Чонгук, а сам касается своего любимого украшения, слегка дрожа, пока обводит готические узоры, растянувшиеся на всю фалангу среднего Тэхена. — И во мне пробка, — уведомляет словно между делом, но точно прекрасно представляя, какое пламя разжигает внутри. — Естественно, у меня давно встал. — Ты поэтому меня из ванной выгнал? — игриво интересуется Тэхен, утратив любой намек на недовольство вмиг. Поддавшись предвкушению, он моментально забывает о слабой обиде, которую носил с собой, когда его бесцеремонно выставили из душевой после легкого петтинга со словами: «Мы так вообще из номера сегодня не выйдем». Теперь он абсолютно не против, что из отеля его все же вытащили. К счастью, лишь в соседнее здание — на эту адски горячую вечеринку. Тэхен вытягивает руку по спинке дивана позади Чонгука и, совсем забив на окружающих, которым уж точно наплевать из-за весьма свободных взглядов, придвигается ближе. Он носом касается сережки в ухе мужчины — та из того же набора, что кольцо на его среднем пальце, и представляет собой массивное украшение-пику, врезающуюся в один из проколов в мочке и крепящуюся вверху ушной раковины. Тэхен глубоко вдыхает, ощущая металлические контура узоров вокруг полумесяца в виде воронов. Он жмурится от приятного запаха: его любимые шоколадные апельсины, тесно смешанные с горячими ароматами секса. Он продолжает крутить цепь на шее Чонгука — тоже сильно им обожаемую, которую он очень хотел отыскать в чужой квартире, пока считал, что его самый-самый мертв, а позже выяснил, что тот забрал ее с собой, когда сбегал, из тех же соображений. Чтобы хоть что-то памятью оставить, если совместное будущее так и не выгорит. — Давай уйдем? — предлагает Тэхен, понизив тон до диапазонов, от которых у Чонгука ни много ни мало по-настоящему съезжает крыша. Но тот демонстрирует чудесные границы выдержки, ведь лишь улыбкой сверкает, прищурившись. — Представление, Тэхен, — говорит Чонгук дразняще, подбородком указывая в сторону барной стойки, где местные танцовщицы устраивают настоящий разврат, рассчитывая на восхищение посетителей и щедрые чаевые. Он губы округляет и выдает притворно расстроенно: — Будет грустно его пропустить. Тэхен обожает, когда Чонгук включает суку и играет на его нервах так. Ведь после им обоим всегда очень хорошо. — Какая в тебе пробка? — с надеждой интересуется Тэхен, растягивая гласные вязкой патокой. — Твоя любимая, — не разочаровывает Чонгук и прячет улыбку в бокале, оставляя отпечаток слюны на граненом стекле. А лучше бы на губах Тэхена. Или на члене. Да, точно на члене. Тэхен с хитрой улыбкой отстраняется и достает телефон из кармана брюк. Чонгук делает еще один глоток, искоса следя за тем, как снимается с блокировки гаджет и проворные пальцы отыскивают нужное приложение. С его губ срывается сдавленный выдох, когда ровная горизонтальная полоса розоватого оттенка, ведомая прикосновением по экрану, запускает вибрацию внутри него. Чонгук подается вперед, чтобы убрать стакан на стол, и Тэхен точечно ударяет по светящейся картинке, заставляя игрушку усилить давление на пару секунд. Чонгук тут же губу закусывает, проглатывая стон, и косится, щурясь. Он прижимается спиной к дивану и голову запрокидывает, пучком утыкаясь в предплечье позади себя. И смотрит так откровенно, будто давно раздет. Тэхен выпил всего ничего, но от вида возбужденного Чонгука, чьи потемневшие радужки мерцают густой похотью, чувствует себя алкоголиком с порядочным стажем — которому глотка до заплетающегося языка хватает с лихвой. Чонгуку же требуется больше — он стойко выдерживает минут пятнадцать, прежде чем, залпом осушив бокал, выпалить задушенно: — Ладно. И, подцепив за ладонь сжалившегося Тэхена, снижающего уровень вибрации, потащить его на выход. То, насколько он на грани, выдает то, как сильно он вдавливает Тэхена лопатками в кирпичную стену, стоит им оказаться на улице, и нетерпеливо опускается губами на губы, забив на курящую на пороге молодежь. А ведь из них двоих именно Чонгук всегда топит за то, что любая публичность — фу. Тэхену же похер, потому он сразу отвечает, притягивая мужчину за талию и ощущая влажность черной свободной рубашки судорожно сжатыми пальцами. Когда он размышлял о возможности поцелуев Чонгука еще в те лихие времена болезненной неопределенности, ему казалось, что его влечет исключительно запреты — людям ведь очень хочется, когда нельзя, тем более когда со всеми другими всегда было можно. «Ты без меня знаешь, насколько притягательна сама идея чего-то привлекательного, но недосягаемого», — так Тэхен тогда говорил. Сейчас он бы сам себе отрезал язык за подобные глупости, потому что в полной мере вкусил, как классно, когда можно с тем, кто по-настоящему нужен. Без шуток, поцелуи с Чонгуком для него способны заменить все. Будь это все хоть самым что ни на есть ошеломительно потрясающим — в битве сравнений проиграет всухую. Они тратят довольно много времени, пока добираются до своего отеля — буквально находящегося через дорогу, — и едва не забывают поздороваться с девушкой на ресепшене, которая провожает их взглядом в спины с милой улыбкой. Они не рвут зрительного контакта, пока дожидаются лифта с верхнего этажа, и, вваливаясь внутрь, зыркают на еще одного гостя такими одинаково бешеными взорами, что тот благоразумно решает дождаться соседней кабины. Тэхен вдавливает лопатки в стену рядом с панелью кнопок с цифрами и сразу же зарывается пальцами в волосы Чонгука, прижавшегося к нему торсом и клацнувшего ногтем нужный им этаж. Губ касаются губы, и сквозь жаркие выдохи он тихо смеется, прежде чем пробормотать прямо в чужой рот: — А как же камеры? — он припоминает давний разговор, когда кое-кого так сильно смущало все несущественное. Теперь же Чонгук отмахивается и на обозрение охеревших — наверное — охранников, сидящих перед экранами где-то внизу, обнимает Тэхена. — Да похуй вообще. И опять крепко целует, не дав Тэхену даже хапнуть кислорода. Он легко раздвигает языком губы, ведь никто и не думает сопротивляться, и, наверное, именно это в их отношениях честнее всего — взаимная тяга, очень напоминающая по ощущениям опасность. Та всегда немного походила на прыжок с крыши — с самого первого дня знакомства инстинкты внутри орали, предупреждая о будущих сложностях. Но теперь она совсем не смахивает на полет вниз. Тэхен больше не боится разбиться. Они кое-как добираются до дверей своего номера на самом высоком этаже и загнанно хохочут, когда карта-ключ из рук Тэхена валится от нетерпения. С щелчком двери тьма обнимает тела вместе с жарким дыханием тишины. Впечатавшись лопатками в стену рядом с большим зеркалом, Тэхен подается вперед в поиске губ, но Чонгук с хриплым смешком сбрасывает перчатки-броню куда-то на пол и вплетает пальцы ему в волосы, чтобы помешать. Он спускается лицом ниже, дышит рядом с шеей и шипит, когда и его пряди у корней сдавливают, сильнее притягивая. — Скажи, — заполошно шепчет Тэхен, крепко жмурясь, когда возле щеки жарит хлестким выдохом. — Пожалуйста. Едва задевая губами, Чонгук касается приоткрытым ртом вдоль сонной артерии, пока свободная ладонь скользит по спине и проникает под ремень брюк, чтобы сжаться на ягодице. Он толкается бедрами, потираясь о стоящий член, и, проведя языком выше — к уху, — шепчет, заставляя низкие интонации вибрировать по коже: — Тэхен. И зовет. И молится. И воспевает. Тэхен цепляется за его плечи, врезаясь ногтями в ткань рубашки, чтобы не дать себе упасть, ведь колени — они дрожат. Он все еще помнит, что два года назад размышлял о том, насколько может быть приятно стать для Чонгука человеком-исключением. Теперь он знает ответ. Рядом с ним чувствуешь себя по-настоящему особенным. Самым важным среди других. Во всем мире даже. Они избавляются от обуви неловко, не прерывая поцелуев, и в какой-то момент Тэхен проклинает предпочтения Чонгука в одежде, ибо его херовы ботинки на сотне узлов шнуровки черт снимешь. Но его негодование тонет в сиплом стоне, стоит Чонгуку толкнуть его на диван и опуститься коленями на мягкий ворс ковра, не переставая губы терзать. Ноги Тэхена настойчиво и широко раздвигают татуированные руки, пока он сам цепляется за ворот чужой рубашки, мысленно ругаясь на каждую из мелких пуговиц, не поддающихся трясущимся пальцам. Очередное недовольство идет на хрен, когда Чонгук опускается ниже, прикусывая ключицы, и расстегивает дорожку крохотных засранцев, чтобы языком отследить себе путь вниз — к массивной пряжке ремня. Тэхен стягивает резинку с чужих прядей, но только для того, чтобы заменить собственными пальцами. Он сжимает их в кулаке и сильнее вдавливает лицо Чонгука в ширинку, жмурясь от приглушенного сквозь ткань удовольствия, которое даже таким искрит по нервам высоковольтным разрядом. Он чуть ослабляет хват и маниакально следит за тем, как блестит, отражая Луну, пирсинг в языке, влажно скользящем по брюкам. Блядство. — Сними рубашку, — говорит Тэхен и выпутывает пальцы из прически Чонгука, забирая парочку волосков с собой — застрявшими в узорах колец. — Цепь оставь. Он руки по дивану раскидывает и наслаждается тем, как Чонгук чуть отклоняется назад, приподнявшись на коленях, чтобы открыть лучший вид — буквально портер. Ткань с точеных мышц медленно сползает, подставляя ласке тусклого света из окна больше участков обнаженной кожи и отбивая в висках Тэхена громкую дробь скакнувшим в крови адреналином. Он сухо сглатывает выступившую слюну, когда штанги пирсинга в сосках Чонгука вместе с болтающимся между крупным кольцом-украшением бликуют, поймав в плен пару отблесков лунного марева. — Ты не снимай, — требует Чонгук, отбросив мешающую тряпку и медленно вытаскивая ремень из шлевок — темная кожа скользит по светлой, заставляя рисунок шрамов и мышц изгибаться. Тэхен усмехается и расправляет плечи, чтобы пошире развести полы и обнажить посильнее живот, но послушно оставляет одежду на себе. За время их настоящих отношений он хорошо Чонгука изучил, чтобы удовлетворять и самые крохотные желания. Его мужчина действительно не любит по-настоящему грязный секс с позиции откровенной мерзости: ему претят случайные люди и случайные места, излишняя боль или плохая подготовка, любой порыв в ответ на четкое «нет». Он точно знает, чего и как хочет, и если к нему прислушаться… Он становится блядским совершенством. Чонгук оценивающим взглядом облизывает подтянутый живот и ухмыляется так горячо, что легко мог бы сжигать целые города, если бы задался такой целью. Он придвигается, перебирая коленями по ковру, и кончиками пальцев очерчивает мышцы торса Тэхена, чтобы через секунду цокнуть ногтем о пряжку ремня, откровенно тащась. Тэхен хорошо Чонгука выучил и успел помимо красных линий узнать, что его любимому мужчине всегда импонирует некая… небрежность: обезумевшая страсть, мешающая добраться до кровати и заставляющая остановиться прямо в коридоре, стоит захлопнуться двери; не сброшенная до конца одежда, потому что нет сил сконцентрироваться на чем-то, кроме удовольствия; несдержанные звуки, которых мужчины часто стесняются, а Чонгук, услышав, плавится подогретой карамелью; дискомфорт в границах адекватности, когда очень хочется сжать тело до побелевших пятен или наставить ярких засосов, потому что мое. Тэхен закусывает губу и следит, как пальцы в татуировках проводят по ширинке, очерчивая контура вставшего члена. Он щурится и, вытащив телефон из кармана, бедрами навстречу ладони подается, а потом чуть приподнимается, чтобы Чонгуку легче было стянуть одежду. Пока он борется с приложением, возвращая вибрацию на ту скорость, чтобы она точно чувствовалась, Чонгук разбирается со смазкой; Тэхен приглушенно стонет от контраста холодной вязкости, которая размазывается теплой ладонью от вершины ствола к основанию. И кончается как человек, кажется, когда губы смыкаются на головке, посасывая. Опускаясь ниже, Чонгук поглаживает руками рельеф на животе Тэхена и поощряюще мычит, когда тот ладонью вплетается в волосы, задавая — пока — медленный ритм. Другой он касается своей шеи и очерчивает кадык, стоит Чонгуку посмотреть ему в лицо. Тэхен тащится просто нещадно от вида того, как шальной взгляд его мужчины становится буквально безумным от визуальной квинтэссенции его главных кинков. Их обоих совсем не хватает на размеренные движения. Упираясь пятками, Тэхен приподнимается, проталкивая член в глотку, и жмурится от вибрации удовольствия, идущей по стволу, когда Чонгук немного давится, но сам насаживается глубже. Влажный палец Тэхена проскальзывает по экрану телефона, делая пробку еще приятнее, и сквозь густой выдох улыбается тому, как плечи отсасывающего мужчины дрожат, пока он задыхается, быстро приближаясь к оргазму. Вибрация отключается всего за пару секунд до. Тэхен резко отстраняет Чонгука от себя, и тот загнанно дышит, упираясь лбом ему в бедро. — Я… тебя… ненавижу… — утирая рот, заявляет Чонгук, дрожа и телом, и тоном. Усевшись ровнее, Тэхен цепляет его подбородок, заставляя задрать лицо и в глаза посмотреть. — Да неужели? — издевается он. Его тембр тоже недалеко ушел, но выдержки хватает, чтобы не завалить мужчину сразу, а коснуться пальцами губ и насладиться тем, как Чонгук, на чьей шее туго смыкается цепь, за фалангами тянется, увлажняя кончиком языка. Он становится таким чертовски пошлым с покрасневшим ртом и этими своими по-детски наивными глазами, в которых хитринка тонет в скопившихся слезах, потому что он только что глубоко заглатывал. А еще таким близко близким, когда в бликах, скрывающих часть его расширенных зрачков, отражается сам Тэхен. — На пол, — шепчет он, прежде чем слизать страсть с приоткрытого рта, клацнув зубами о пирсинг, и несильно толкает Чонгука, чтобы пошевеливался. Он помогает мужчине избавиться от узких джинсов — еще одно изобретение Сатаны наравне с массивными ботинками — и сдавленно хрипит, следя за тем, как Чонгук ложится грудью на ковер, так красиво изгибаясь, что хочется в скульптуре запечатлеть. Тэхен приспускает брюки, оставляя их на середине бедер, и пару раз толкается в Чонгука выключенной пробкой, чтобы вытащить и пальцами убедиться, что не навредит. Он потирает влажный от слюны член, распределяя любимую ванильную смазку Чонгука, и аккуратно протискивается внутрь, очерчивая ногтями напрягшиеся мышцы на чужих ребрах. — Ниже, — хрипло выдыхает Тэхен и давит Чонгуку на плечо. Он стонет несдержанно оттого, как красиво выглядит изгиб спины, и ведет ладонью вдоль позвоночника, где подсматривающая в окно луна глубокими тенями рисует завораживающие узоры. Чонгук на активных ролях предпочитает находиться лицом к лицу, ведь, как выяснилось, целоваться он обожает адски, когда кого-то действительно любит. Тэхен же… Ему все так же нравится вот так — сверху и сзади, положение полного контроля. Но теперь это сладкое желание несет в себе совсем иной смысл, нежели вначале. Ему больше не хочется управлять действиями партнера из-за боязни быть застигнутым врасплох, он не стремится ограничить чужие руки и максимально обездвижить. Сейчас его тащит от ощущения безопасности, ведь он не просто видит Чонгука, он буквально собой укрывает. Лучше и придумать нельзя. Продолжая гладить, Тэхен чувствует бугристости шрамов в виде римской двойки, и у него такое же двоякое к нему отношение, как и ко всем остальным рубцам. Тэхен ненавидит их всей душой — каждую рану на теле Чонгука. И в то же время… Они для него — путь. Тернистый, сложный, сопряженный с кучей травм. Но все же именно он в конце концов привел их сюда. Друг к другу. — Ты бы себя видел, — мурчит Тэхен, опускаясь ладонью к пояснице. Он размазывает капли испарины по горячей коже, глубоко дыша, и глаза на мгновение прикрывает, стоит Чонгуку пошевелиться, сжимая член внутри. Тэхен смотрит вниз, скользит туда, где их тела сливаются, и слегка давит большим пальцем, несильно подаваясь бедрами вперед и срывая с губ обоих синхронные сиплые вздохи. Он наклоняется, чтобы грудью прижаться к влажной спине, и бесится оттого, что рубашка мешает прочувствовать. Тряпка тут же улетает скомканной кучей на диван. Тэхен вновь склоняется, слабо двигает тазом под тихие выдохи и давит сверху, вынуждая Чонгука полностью лечь. Он утыкается локтем рядом с повернутым вбок лицом и касается губами щеки, делая все грубее. И еще. И еще. Уперев ладонь рядом с лицом Чонгука, Тэхен приподнимается на коленях и второй давит на татуированную шею, смыкая пальцы крепко. Отводя бедра, он облизывает взглядом вид перед собой и толкается до шлепка, шипя от очередного разряда удовольствия — слишком яркого, чтобы долго держаться. — Я хочу трахаться, даже когда уже трахаюсь, — сокрушенно издает Тэхен, и ему самому кажется, что реплика выходит лишь набором хриплых звуков. — Ты потрясающий. Слышишь? Чонгук сдавленно мычит, ладонью упираясь в ковер, чтобы удержаться на коленях, когда рывки тазом становятся жестче. И картинка настолько преступно возбуждающая, что Тэхен выходит буквально через минуту, пережимая член у основания, и валится на пол спиной, тяжело дыша. Он не хочет кончить быстро. Несмотря на то, что они оба готовились заранее, ибо подобные сегодняшнему свидания всегда заканчиваются так, что о душе и долгой растяжке и речи быть не может — никакая выдержка не позволит задуматься, — накрывший сверху своим телом Чонгук все равно убеждается в том, что не навредит. Помогая выбраться Тэхену из брюк и белья, он не сильно уж торопится. Щелкнув крышкой смазки, он Тэхена глубоко целует, и тот недовольно мычит, ощущая в себе всего лишь пальцы. — Чонгук, блядь, — шипит Тэхен, задыхаясь и приподнимая бедра, чтобы было удобнее. У него терпения, ей-богу, никакого, и порой он Чонгука немного ненавидит за въевшуюся внутрь позвонков деликатность. Пусть та и заставляет ощущать себя настолько особенным, что, честное слово, от счастья хочется расплакаться. Чонгук хитро улыбается, добавляя третий палец, и ведет языком по губам, приподнимая лицо, когда к нему тянутся, чтобы снова целовать. Он усмехается и все же переходит к главному; Тэхен изгибается в спине, вжимаясь в грубый ворс и ощущая приятное давление. Чонгук резко толкается, и Тэхен давится стоном, который с ним сразу разделяют, жадно поцеловав. Он крепко жмурится, покусывая чужой язык и наслаждаясь тем, как вместе с искрами удовольствия в паху на бедре горят отпечатки татуированных пальцев, а лопатки сдираются о ковер, потому что, когда Чонгук теряет ощущение силы, Тэхен убеждается — это взаимно. Не само чувство, нет, в этом уж он уверен постоянно. Его необузданная дикость, когда сколько бы ни было — недостаточно. Всегда мало. Ведь Чонгук — в обыденной жизни он предельно спокоен. Если они ссорятся, именно он оставляет голову трезвой до последнего, не ведясь на провокации, а пытаясь найти в ворохе претензий друг к другу компромисс. Он так же стойко воспринимает частые психи Тэхена, успокаивает лаской и подталкивает к балансу, чтобы не злиться, а искать в споре истину. Но когда он жестче двигается, сдирая кусочки кожи с пересохших губ в яростном поцелуе под аккомпанемент хриплого рокотания, он будто тоже Тэхена у мира отвоевывает. Чтобы после, когда Тэхен кончает себе на живот, а Чонгук чуть погодя — ему на бедро, тесно прижаться плечом к плечу и успокаивающимся дыханием убедить, что, кроме них двоих, им в этой реальности абсолютно никто больше и не нужен. — Коленям пиздец, — через пару минут, когда дожидается выравнивания сердечного ритма, выносит вердикт Чонгук, подняв к животу согнутую ногу и зашипев. Он опять вытягивается в полный рост, пялясь в потолок и слегка задевая бедро Тэхена костяшками пальцев, чтобы погладить. А сам Тэхен снова заводится, потому что одно представление покрасневших следов, на которые смотришь и знаешь причину, стягивает узел внизу влажного и липкого живота. — Поздравляю, ты только что открыл у меня новый кинк, — со смешком говорит он и, приподнявшись, коротко шипит, когда на спине сильно жжется. — Моим лопаткам тоже. — Его надо сжечь, — комментирует Чонгук, проводя рукой по ворсу ковра. И морщится, вляпавшись либо в смазку, либо в хер его знает что вообще. Он вытирается о рубашку, валяющуюся рядом, говоря: — Или хотя бы сдать в химчистку. — К концу отпуска тут все надо будет сдать в химчистку. А потом сжечь, — обещает Тэхен, играя бровями и срывая с припухших губ Чонгука тихие смешки. — Тэхен, — внезапно выдает тот крайне серьезно — совсем не тем тоном, которым обычно изъясняется через минуту после оргазма. Нахмурившись, Тэхен поворачивается вбок и затаивает дыхание, вновь видя космос в радужке любимого мужчины, все еще рябящей остатками удовольствия. — Спасибо, — говорит Чонгук коротко, большим пальцем поглаживая скулу. И в одном слове — все. Тэхен уже давно не боится своих чувств к Чонгуку, и нет, вовсе не потому, что в его сердце что-то изменилось. Он прекрасно осознает, что его привязанность не то явление, которое можно употреблять в предложении со «здоровой», ведь если у тебя мир вращается вокруг одного-единственного человека, в этом мало нормального. Он ради своей влюбленности, пустившей корни глубоко во все клетки тела, готов убить без малого любого. Уже убил, на самом-то деле, и теперь совершенно страшных порывов не стыдится, потому что… Выяснилось, что Чонгуку нужно именно так. Еще полтора года назад, когда они начинали строить совсем крохотное «нас» на руинах выжженных судеб и клялись быть всегда честными, Чонгук в тиши очередной ночи признался, что тоже напуган — тем, насколько сильно ему нравится то, как преданно Тэхен на него смотрит. Спрятав глаза, он поведал и о том, что в миг, когда догадался, кто стал причиной кончины Минхека, испытал одно из мощнейших удовольствий за всю свою жизнь вместе со страхом — по-настоящему животным. Он даже погибнуть не боялся так, как той связи, что меж ними тогда только формировалась. Сейчас оба понимают, что пришли к квинтэссенции своей ненормальности и больше они от этого не бегут. Потому что Тэхен наконец может выплеснуть то, что годами копил в арктическом одиночестве, а Чонгук впервые после предательства всех его близких способен безоговорочно верить. Их любовь — именно то, что Миджу однажды назвала «сошлись неврозами». И как же все-таки им с их такими вот загонами встретиться повезло. Они могут проклинать Судьбу-суку за то, через какую мясорубку их провернула, но за это… За это они обязательно поставили бы ей несколько свечей, если бы в нее по-настоящему верили. И если бы догадывались, что эта хитрая тварь любит ароматические — с запахом апельсина и шоколада, конечно. — И тебе, — шепчет Тэхен, носом касаясь плеча — исчерченного шрамами, но вовсе не уродливого. — И тебе спасибо. Он тоже говорит обо всем. И о жизни — в первую очередь. Не о той, что альтернатива смерти, ее прямой оппонент. А о сути. О проведенных вместе днях, в которых Тэхен наконец нашел долгожданный смысл. Когда-то Тэхен думал о том, что обязательно построит из их с Чонгуком связи самый великий замок, забыв о том, что воздвигает стены на костях. Сейчас же… он чувствует в себе потенциал на государства. Он создаст целые Империи — однажды. И заставит их пасть, не тоскуя о затраченных усилиях, если только Чонгук об этом попросит.

* * *

— Всегда помните, что работа с родственниками подозреваемых играет огромное значение, — подводит итог лекции Чонгук, рыская взглядом по аудитории, где сегодня коротают вечер второкурсники. — Близкие часто преступников покрывают. Причины могут быть разные, но итог один, — он акцентирует внимание на последнем слове, придавая тону максимальной твердости. — Сможете расколоть сердобольную мать, закроете очередного ублюдка за решетку. Он хмыкает оттого, как лицемерно звучит реплика из его собственных уст. Объявив, что пара окончена, он переглядывается с сидящей за последней партой на верхнем ряду кабинета Моник и дежурно улыбается в ответ на поднятые большие пальцы. Поправив ворот рубашки, Чонгук пакует пожитки, мысленно поторапливая медленных студентов, потому что он чертовски устал и хочет домой — в этом году по пятницам у него полная загрузка, так что каждый конец недели он едва волочит ноги. Когда они с Моник остаются в аудитории наедине, та спускается к преподавательскому столу, медленно перебирая ступнями, облаченными в высокие каблуки. На ней все те же стандартные девчачьи шмотки, что и во времена обучения в колледже, разве что теперь они более деловые — все же работа в местном убойном отделе накладывает отпечаток строгости. Очки сменили линзы, длинные малость растрепанные волосы — геометричное каре. Но в целом все та же молодая девчонка, едва дотянувшая до порога двадцати пяти. Даже если успела за полтора года с окончания отлично отстажироваться и занять младшую должность в хорошем отделе. — Привет, — без свидетелей Чонгук улыбается уже по-настоящему мягко в ответ на такую же эмоцию на лице девчонки. — Что у тебя? — Очередной аврал, — Моник машет рукой с ярко-бордовыми ногтями и, покопавшись в большой сумке, достает снимки. — Можешь глянуть? Они перешли на полноценное «ты» почти сразу после ее выпуска, когда Моник, устроившись на работу, начала стабильно бегать к одному из своих преподавателей за советами. И бесить тем самым Тэхена, естественно, который ее не переваривает на каком-то очень глубинном уровне, почти генетическом. Чонгук накидывает куртку, ведь к концу октября температура к ночи опускается довольно сильно, и, подхватив рюкзак, кивает девчонке на дверь, пока сам во все глаза рассматривает фотографии свеженького женского трупа в разных ракурсах. Он не сказал бы, что прямо-таки скучает по профессии детектива, но изредка поднапрячь мозги все еще приятно, так что Моник он редко отказывает — только когда совсем уж торопится или пребывает в столь скверном настроении из-за серьезных проблем со сном, что балаболить не хочет. Пока они идут по опустевшим к позднему вечеру коридорам к выходу, Чонгук прислушивается к поверхностному рассказу Моник о деле, изучая маркеры на снимках — мелкие детали обстановки, выдающие мотивы преступления. Лучше, конечно, было бы оказаться непосредственно на месте убийства, но ему все еще нельзя светиться. И Тэхен ему голову оторвет — буквально, без шуток, — если посмеет еще хотя бы раз влезть в абсолютно любое дерьмо. Стоит легким наполниться свежим воздухом с ароматами подсыхающей к зиме листы, и Моник отвлекает от мысленного анализа снимков бормотанием: — Вот блядь, — в ее тоне проскальзывает ирония, аномально разбавленная щедрой опаской. — Опять твой бешеный здесь. Чонгук поднимает взгляд от фотографий и осматривает парковку в поисках белого суперкара, ни капли не удивляясь — он сегодня без мотоцикла, да и Тэхен забирает его с работы почти каждый день, так что странного в его появлении нет ничего. Однако привычную тачку найти не удается. То, что он видит, сначала вынуждает его рот в немом шоке приоткрыть, а потом глаза закатить с громким цыком. — Проверяй бывших, явный сексуально-романтический подтекст, — говорит Чонгук коротко, передавая Моник материалы дела. Та улыбается благодарно, а потом выдает заговорщицки, к его уху губами приблизившись — явно чтобы Тэхена посильнее побесить, он ведь неоднократно ее миной злобной пугал еще в первый год, пока она была студенткой: — Если твой хахаль держит тебя в заложниках, ты только свистни, — и хохочет, отстраняясь и покачиваясь на каблуках. — Я заключил сделку с дьяволом, прекрасно представляя цену, — парирует Чонгук, чуть перефразируя известную цитату. — В аду так себе, — глубокомысленно заявляет Моник, брови графичные заломив. — Зато не холодно, — с еще большим флером философии заключает Чонгук и отворачивается. Отступив на шаг, он рукой машет с тихим: — Пока, Моник. — Пока, Чонгук. Двигаясь к Тэхену, Чонгук придирчиво рассматривает красный Ford Mustang с откидной крышей — та пока на месте — и заранее предвкушает, как буквально через пару дней их комнаты наполнятся стенаниями о том, что машину не удается продать так же быстро, как она была куплена. Плавали — знаем. За полтора года Тэхен приобрел столько колес, сколько, наверное, и самые отчаянные коллекционеры за жизнь не успевают. И каждый раз моментально от них избавлялся, прокатившись от силы дважды. И у самой крутой тачки мало шансов обставить белую любимицу Тэхена. Больше всего надежд возлагалось на 911 Porsche, но и она продержалась на парковке у их дома всего неделю. — Не бесись, — говорит Чонгук вместо приветствия, приблизившись к Тэхену, который ждет, присев на капот красного зверя, руки на груди скрестив и состроив именно ту рожу, от коей впечатлительные люди шарахаются за километр. Тот смеряет Чонгука таким взором, который призывает или убежать, или сразу раздеваться — тут он об эффекте сам с собой пока не договорился. Тэхен поднимается, но только для того, чтобы безмолвно обойти тачку и усесться на водительское сиденье, громко хлопнув дверью. Чонгук глаза закатывает — снова — и, стащив с плеча рюкзак, закидывает его на заднее пассажирское, прежде чем самому упасть на переднее. И тут же быть затянутым в поцелуй — горячий, с совсем не легким налетом агрессии. Перегнувшись через подлокотник, Тэхен грубо хватает его за подбородок и впивается в приоткрытые губы, не опуская век — в расширенных зрачках полыхает кипящая злость. Чонгук же не забывает оценить достаточность тонировки стекол, ведь пусть уже каждая собака колледжа давно догадалась, что за ним постоянно приезжает вовсе не лучший друг, все же устав заведения и требования благонамеренности существуют не просто так. Только убедившись, что обойдется без выговоров и каких-нибудь неприятных пометок в личном деле, Чонгук позволяет себе забыться. Он снимает перчатки — обязательный ритуал, прежде чем тронуть, — и нежно касается щеки Тэхена, гладит подбородок, опускается к шее, пока тот, напротив, сильно сжимает пальцы в его волосах, добиваясь легкой боли. На языке ощущается слабый привкус табака, более выраженный — кофе, и самый яркий — ярости, выросшей на прочном фундаменте отчаяния. Тэхен кусается, притягивая Чонгука ближе, и в этом совсем нет нежности, как и пламени, направленного на конкретного человека. Просто есть вещи, кои невозможно высказать словами — и потому, что трудно сформулировать, и потому, что подходящих реплик человечество еще не придумало. Иногда Тэхену необходимо целоваться так, будто он остервенело борется за выигрыш в самой настоящей войне, и это что-то про «я так сильно боюсь, что мир тебя все-таки отберет». Чонгук всегда считывает громкое послание в толчках языком и рваном дыхании и заверяет точно так же — без слов: «Я никогда тебя не оставлю». Я буду здесь. Ты только приходи. Тэхену нужно пару минут сбитого дыхания, чтобы пальцы в гневе перестали дрожать. Он немного отстраняется, прижимается лбом ко лбу Чонгука и смотрит пристально в глаза, забивая на то, что из-за близкого расстояния у обоих мир в расфокусе. Или из-за близости душ — тут с какой стороны оценить. — Не могу не беситься, — произносит он хрипло и сухо сглатывает, припухшие губы облизав. — Зачем эта дрянь таскается к тебе постоянно? Чонгук продолжает наглаживать его потеплевшие щеки костяшками указательных пальцев обеих ладоней и слабо улыбается, щурясь. — Посоветоваться, — говорит он коротко, хоть и знает, что отсутствие деталей может Тэхена сильнее взбесить. Стоит признать, что Моник давала достаточно поводов, пусть сама никогда об этом не подозревала. Просто в США понятие границ куда более широкое, основательно так размытое в сравнении с консервативной Южной Кореей, потому Тэхену и сложно воспринимать некоторые аспекты общения, принятые в новой для него стране. А Чонгук этот факт еще вначале их сближения упустил, потому что не замечал проблемы — Тэхен обычно очевиден, но тогда он слишком боялся все порушить, оттого и закапывал часть недомолвок глубоко внутри. И вот к чему все это привело. — Посоветоваться, — фыркает Тэхен и отстраняется. — Бесит, — цедит он сквозь зубы, но уже не так разозленно. Он пристегивается и указывает подбородком на два картонных стакана между ними, которые лишь каким-то чудом не смял локтем, устроив кратковременный трах языками. — Кофе пей. — Ночка будет долгой? — удивленно спрашивает Чонгук, ведь они заранее ни о чем не договаривались. У него в планах было прийти домой, свалиться в кровать в обнимку с кошаком и любимым мужчиной и проспать минимум часов десять, если здоровье сжалится и позволит. — Для тебя, возможно, нет, — играясь в напускную задумчивость, говорит Тэхен, выезжая с парковки. Он косится и придает тону мрачности, продолжая: — Я еще не решил, хочу ли тебя закопать. Чонгук прячет улыбку в стакане, пригубив кофе. Он тут же морщится, потому что перепутал и ощущает на языке концентрат дикого апельсина, крепко вмешанного в горечь шоколада. Тэхен низко смеется, но не комментирует чужое недовольство, ловко крутя руль одной рукой, пока другой забирает тот напиток, что предназначен явно не непереваривающему все сладкое Чонгуку. Мстит, наверное. Но детское возмездие не ощущается скверным. Чонгук берет другой стакан и наслаждается уже терпкой крепостью, согреваясь вовсе не из-за текущего по горлу горячего напитка. Ревность, может, чувство и разрушающее, но в их отношениях даже оно созидает, и черт его знает, как это работает. Пару минут покосив под злобного дракона, Тэхен становится чрезвычайно воодушевленным и местами жутко ласковым. Да и не то чтобы огнедышащая рептилия у него получается отменная — такая же, как питбуль из пекинеса. — У нас с Моник чисто деловые отношения, — считает нужным все же прояснить Чонгук. — К тому же у нее вроде кто-то появился. — Это вы вот настолько близки, что аж парней обсуждаете?! — негодует Тэхен, но уже совсем без энтузиазма. Будто своей слюной Чонгук нейтрализовал весь яд в его крови. — Не пори чушь, — Чонгук языком цокает, пристегиваясь с опозданием, когда скорость на спидометре поднимается уже до верхней границы разрешенной в городе. — Она всю пару лыбилась в телефон. Тэхен осекается, уводит взгляд к зеркалу, чтобы в левый ряд перестроиться и повернуть на выезд из города. Когда Чонгук вновь полноценно видит его профиль, с удовольствием рассматривает шкодную улыбку, заранее предвкушая, что сейчас начнется: — А ты лыбишься, когда я тебе на парах пишу? — спрашивает Тэхен, скосившись в его сторону. — Это ты про те дикпики, которыми мне всю галерею забил? — с подчеркнутым равнодушием интересуется Чонгук, пощелкивая ногтем по крышке стакана, поставленного на бедро. — Не пори чушь, — цитирует его самого Тэхен, интонации тоже скопировав. — Я фотографирую для тебя руки, — произносит он нараспев. — В которых держишь член, — уточняет Чонгук. — Детали, — Тэхен правой ладонью взмахивает, привлекая внимание к изящным побрякушкам. — Так и?.. — Обычно я матерюсь. — Грязно? — приподняв бровь, любопытствует он. — Очень. — У меня встал, — сокрушенно констатирует Тэхен, взгляд опустив вниз. А потом вновь расплывается в улыбке и, повернувшись к Чонгуку на пару секунд, пока перед машиной нет никаких преград, тянет, пародируя не самую изысканную порнушку: — Снимайте штаны, профессор Ким. — Я не профессор, — Чонгук не сдерживает смеха, ибо когда Тэхен не пытается соблазнять на самом деле, а только придуривается, это выглядит чертовски комично. Если бы кто пару лет назад сказал, что этот человек, вечно соревнующийся с каменными статуями в плане эмоций и выражений лиц, сможет вот так, его обязательно перекрестили бы — ладонью в татуировках, как в лучшем жанре стебных комедий. — Семантика, — Тэхен опять ладонью машет. — А у тебя хорошее настроение, — констатирует Чонгук по чужому поведению и озирается по сторонам, изучая салон машины. С Bugatti, конечно, не сравнимо совершенно. — Ну и зачем тебе новая тачка? — переводит он тему, искренне не понимая. Ибо со всякой запредельно элитной херней интерес Тэхена хотя бы логичен. А тут вообще по всем фронтам мимо. — Знакомлюсь с американской культурой, — Тэхен ведет плечами, отчего куртка немного скрипит, потираясь о светлую кожу сиденья. — Смотри, какое классное решение, — он руку поднимает, чтобы коснуться крыши автомобиля, легко убираемой парой нажатий кнопок. И бровями поигрывает со шкодной улыбкой: — Никто ничего себе не отобьет. Чонгук тоже растягивает губы в веселой эмоции, прижимаясь макушкой к подголовнику и в сторону водителя поворачиваясь; щеки касается прохлада новой обивки. — У тебя недотрах? — спрашивает он, припоминая тот десяток разговоров о неудобстве любимой машины Тэхена для всякого, число которых резко возросло, когда Чонгука все же к разного рода непотребствам однажды склонили и… Как он и предсказывал, оказалось неудобно буквально все. — Я всегда хочу трахаться. Даже когда уже трахаюсь, — Тэхен понижает тембр до того, который Чонгук любит чертовски. И, хохотнув, уточняет, подбородком указав вниз: — Сейчас, как видишь, мой член в штанах. Чонгук делает щедрый глоток кофе, чтобы увлажнить горло и не дать тону прозвучать хрипло: — Непорядок. — Скажи, — подчеркнуто серьезно Тэхен кивает. — А на самом деле? — Чонгук проводит рукой по двери, очерчивая узоры на белой коже. Красиво. Непрактично. Все, как Тэхен любит. — Что празднуем-то? Без труда поняв и чужие настроения, и чужие поступки, он уже предчувствует ответ — Тэхен сбагрил какому-то богатею очередной экспонат из своей коллекции. — Шекспира продал, — ошарашивает Тэхен избавлением от самого дорогого экземпляра. — Да ну? — искренне удивляется Чонгук, потому что для него стоимость той редкой книжки не просто завышена, в его картине мира ни одно издание физически не может оцениваться в столько нулей. — Какой дебил его купил? — Эм, — Тэхен мнется, и Чонгук, догадавшись, успевает цокнуть языком ровно в тот момент, когда звучит тихое: — Я. — Зачем? — спрашивает без особого энтузиазма, ведь прекрасно знает ответ: — Тебе. — Спасибо, блядь, — бормочет Чонгук, не утруждаясь вопросами о том, на кой черт ему сдалось то, что его совершенно не интересует. Ведь и этот ответ ему прекрасно известен, у Тэхена он всегда один, сворованный у самого Чонгука: «Ты достоин лучшего». Так что он тему переводит, дабы не портить вечер очередной склокой: — Куда едем? Но Тэхен не позволяет диалог развить, лишь кинув загадочное: — Увидишь. Когда они выезжают из Окленда и двигают в направлении, совершенно Чонгуку неизвестном, любые, даже самые странные предположения перестают быть актуальными. Допрашивать тихушника нет никакого смысла — явно решил сделать сюрприз, — так что они просто обсуждают то, как прошли их рабочие дни, периодически прерываясь на не самые умные шутки и синхронный смех, потрясающе сочетающийся вместе. В итоге Тэхен завозит его поужинать в небольшой уютный ресторанчик в соседнем городке, а потом тратит с пару часов, чтобы доставить его на какой-то холм, куда последние десять минут они забираются по бездорожью, к чему бедная тачка точно не готова. Остановив машину, водитель нажимает кнопки, складывающие крышу, и широко улыбается, кивая на задний ряд сидений. Когда они перебираются, Чонгук слышит под задницей больно знакомый писк и, извернувшись для удобства, достает обернутую в полиэтилен мышь. Он пару раз на нее жмет, заставляя имитировать звук настоящего животного, и бровь вопросительно изгибает, перехватив взгляд Тэхена. — Пиздюк стащил у меня утром весь бекон, — признается тот в том, как прошел их сегодняшний завтрак, который Чонгук пропустил из-за ранней планерки. — Ты его из спальни по ночам выгоняешь, — напоминает Чонгук о деталях, усугубляющих психоз кота. Потому что Пес за тот месяц, что они перебрались в огромную квартиру Тэхена, так и не адаптировался. Он привык жить на крохотной территории и чувствовать себя полноправным хозяином положения, а тут мало того что легко потеряться, так еще и в кровать какой день не пускают. У Тэхена брачный период разыгрался в полную силу, когда он Чонгука все же к себе перевез. — Думаешь, получится задобрить? — скептически говорит Чонгук, качнув игрушкой в ладони, прежде чем закинуть ее на переднее сиденье. — Надеюсь, — судя по тону, Тэхен сам не верит в попытку. — Может, ему лосося купить? — он руки разводит в стороны, поднимая так, чтобы двери размаху не мешали. — Вот такого. И показывает размер, соответствующий какой-нибудь акуле, а точно не обычной рыбине. Но Чонгук уверен: если Тэхену загорится, он откопает кошаку самого большого лосося, который в мире только существует. Его бы энтузиазм да в грамотное русло. Хотя не то чтобы Чонгук жалуется, конечно. Разве что на Шекспира. Ну серьезно. — Он тогда совсем обнаглеет, — предсказывает Чонгук. — И то верно, — притворно расстроенно вздыхают в ответ. Чонгук усмехается, наблюдая за тем, как Тэхен в размышлении о том, как кота снова на свою сторону переманить, губу остервенело покусывает. Если у этого мужчины когда-нибудь появятся дети, он точно их ужасно избалует. Они еще с полчаса балаболят о всякой бытовой фигне, приканчивая повторные стаканы кофе, давно остывшего, ведь купили его еще во время ужина. А потом Тэхен, сверившись с телефоном и лукаво улыбнувшись, взглядом указывает наверх, где отсутствующая крыша никак не мешает рассматривать ночное небо — темное, усеянное мозаикой из звезд. — Ох вау, — выдыхает Чонгук, веки широко распахнув. Первые метеориты мелькают по небу каплями расплавленного золота — сначала один, потом сразу пара; за ними мерцают полупрозрачные следы, как у крохотных комет, которые постепенно растворяются в черни. Вид оживает, загорается все большими огнями, несущимися к горизонту подобно горстке камней, брошенных каким-нибудь волшебником на гладь ночного озера — разве что кругов расходящихся не видно, но их воображение легко дорисовывает. Поднявшийся ветер бросает волосы Чонгука ему в лицо, и он суетливо их поправляет, перевязывая пучок и не в силах оторваться от красоты, которую никто, кроме природы, создать не способен — лишь у нее немереный потенциал на чудеса. Метеоритные дожди. Извержения вулканов. Причудливые лица в контурах облаков. Тэхен. — Какая красота, — восторженно шепчет Чонгук, перебирая пересохшими губами, и лицо опускает, чтобы на любимого мужчину посмотреть. А тот его уже «встречает», улыбается чертовски нежно и выглядит так, будто и на секунду не отвлекался, боясь пропустить хоть часть эмоций на любимом — тоже — лице. Тэхен привнес в жизнь Чонгука не только первые проблески радуги после остервенелой грозы — метафорические. И красивые представления мира — уже фактические. Он… С ним в существование Чонгука пришло все. — Иди сюда, — зовет Чонгук и, развернувшись боком и уперевшись лопатками в дверь, умещает одну ногу на сиденье, сгибая в колене; вторую он опускает на пол. — Тискаться? — игриво спрашивает Тэхен. — Тискаться. Он придвигается так, чтобы прижаться спиной к груди, а голову опустить на чужое плечо. Чонгук изворачивается так, чтобы зарыться пальцами в мягкие волосы, и легко массирует, продолжая следить за срывающимися с неба точками, падающими в объятия к горизонту, чтобы сгореть. Он улыбается, ощущая царапание ногтями у колена даже сквозь ткань джинсов без дырок — все еще дресс-код на работе. И смешно морщит нос, когда становится щекотно. — Тэхен, — окликает он, смещаясь ладонью, чтобы провести по мочке уха, задевая скромное не по делу кольцо серьги. — М? — отзывается тот и голову запрокидывает, пытаясь посмотреть в глаза, но не выходит, потому что места не так уж и много. — Люблю тебя пиздец, — признается Чонгук, ловя взглядом очередной проносящийся к горизонту метеорит. — Знаю, — сладко тянет Тэхен, ерзая, чтобы сильнее спиной к груди притереться. Он цепляет ладонь Чонгука и, к лицу приблизив, касается губами в выемке между основанием и большим пальцем. — Выйдешь за меня? Чонгук на секунду перестает дышать, а после усмехается, ведь шок — он только первичный. От Тэхена можно ждать чего угодно. Этого — в том числе. — Аргументы придумал? — любопытствует вкрадчиво, проводя от скулы к подбородку; когда пальцы проскальзывают мимо губ, они легко обрисовывают уголок, растянувшийся в улыбке. — Ты только что главный назвал. — А если серьезно? Чонгук не понимает концепцию брака. Точнее, он может ее оценить с рациональной точки зрения: в плане детей, общей собственности и других юридических гарантий. Но эти материи вообще не про них с Тэхеном, а его самого так тщательно заботят идеи добровольного согласия, что бумажка с обязательствами в нее совершенно не вписывается. — Это лучше, чем приковывать тебя к батарее, — бурчит Тэхен и клацает зубами, угрожая наглую ладонь укусить; не то чтобы он на самом деле пугает. — Хотя бы законно. Чонгук вновь смещается в волосы, чтобы ласково помассировать. — Тебе станет легче? — интересуется он без налета шуток. Потому что пусть он в целом против ревности Тэхена ничего не имеет, все же готов сделать почти все, чтобы смягчить его нервозность. — Вряд ли, — честно признается Тэхен, ведя плечами. А потом вновь поворачивается лицом и приподнимается, чтобы в глаза все же удалось посмотреть. — Но я очень хочу. Чонгук все еще не понимает концепцию брака, но Тэхен… хочет. А Чонгук видит смысл в том, чтобы дать ему все, что только сможет. — С одним условием, — говорит он. Тэхен в его объятиях напрягается, как если бы ждал действительно каких-то невыполнимых требований. Чонгук сомневается, что его мужчине хоть что-то не по плечу. Он выдерживает небольшую паузу, ласково поглаживая окаменевшее тело, и выдает со смешком: — Продашь Шекспира. — Ну Чонгук… — стонет Тэхен и, отвернувшись, сильнее макушкой упирается ему в плечо, слабо хлопая по коленке — месть за трату пары сотен нервных клеток, видимо. — Такие вещи должны быть у ценителей, — это Чонгук произносит чуть строже, обеими ладонями обнимая мужчину, чтобы как можно ближе. — Тебе не идет должность моей совести. — Я подрабатываю твоей финансовой грамотностью. — Фу, — тянет Тэхен с таким отвращением, будто мерзкое что-то учуял носом. — Машину хоть возьмешь? — Нет, — хохотнув, отказывается Чонгук. У него есть мотоцикл, которым он стал пользоваться гораздо реже, ведь Тэхена изысканными блюдами не корми, дай подработать его личным водителем. Красный зверь просто зачахнет, если они сойдут с ума настолько, чтобы реально его оставить. — Да что ж с тобой так сложно-то, блядь, — негодует Тэхен, но слышится, что это лишь напускное. Он любовно проводит ладонью по обивке заднего сиденья-дивана и, притворно вздохнув, полушепотом выдает: — Прости, малышка, придется тебя сплавить. — Не понравилась? — Не, — Тэхен покачивает головой, насколько позволяет положение. — Американская классика не мое. — Можешь купить кольцо. — Любое? — и энтузиазм там такой в тоне, будто ему позволили скупить весь мир и бросить к любимым ногам. — Любое, — опять закатив глаза, разрешает Чонгук. — У тебя потрясающий вкус. — Потому что я с тобой? Чонгук усмехается. — И поэтому тоже. — Самовлюбленный индюк, — выдыхает Тэхен; Чонгук оставляет при себе ремарку о том, что это не он в их паре чаще всего собой кичится. — Значит, «да»? — Конечно, — соглашаются в ответ. Будто Чонгук хоть в чем-то Тэхену может отказать. Ну разве что в Шекспире. Это ж надо додуматься, блядь! Когда Чонгук был совсем мал, он отличался чертовски наивными взглядами на жизнь. Видя в отце образец справедливости, а в отношениях родителей — идеал, он верил, что, когда вырастет, обязательно пойдет по их стопам: станет настоящим героем, напишет целую историю разгромных побед, истребит всех злодеев и обретет любовь, выверенную по шаблонам. И получит стандартное «долго и счастливо» — в конце. Позже, разочаровавшись и в семье, и в жизни, и в любви, Чонгук перестал рассуждать глобальными категориями. Он потерял веру, обретя надежду — та была не так уж и строга. Он надеялся дожить до последней страницы и не свихнуться. Порой он даже склонялся к тому, что ему ближе витиеватый путь злодея, ведь именно такие, как правило, о травмах. Они о мести и ярости, заводящих персонажа в тупик, из которого путь себе выгрызть можно только зубами, вскрывающими чьи-то глотки. И чаще всего они о плохом итоге, облаченном в обертку справедливого наказания. Теперь Чонгук не верит и не надеется. Он просто живет и просто любит. Любит свой крохотный мир, из которого исчезло как много плохого, так и уйма хорошего, но то, что осталось, он ценит всей душой и бережет. Любит самого себя — далеко не героя, но вовсе и не монстра, а обычного маленького человека, много раз встававшего перед сложными выборами, но все же достойного не только букв последних глав, но и эпилога, поданного под сладко-терпким соусом счастья. И безумно любит мужчину, который оказался рядом случайно и остался вопреки всему. Он тоже не герой, он и не чудище, конечно. Такой же маленький человек со своими приятностями и грехами. Тэхен вспыльчивый, ершистый, часто грубый, порой откровенно невыносимый. Он одержим безопасностью Чонгука похлеще любой обезумевшей матери, а ревнует так злобно, что переплюнет и стаю гиен, вгрызающихся в глотки каждому, кто позарится на заныканную под деревом кость. Но он бывает милым. Местами таким странно в себе неуверенным. А еще — чертовски преданным, будто вылез прямиком из написанной женщиной книжки. История их двоих — Чонгука и Тэхена — она не о добре и зле. Она о самой обычной жизни, и та всегда куда тривиальнее масштабных эпопей, ведь в ней нет никакой высшей цели. В такой отсутствуют верные выборы, в ней есть лишь последствия, кои приходится принять, забыв о любых альтернативах. Но и в таких сюжетах есть ценное — для каждого свое. Для кого-то оно в дрожи ресниц. Для другого — в тихом шепоте на ухо. Так много вариантов. Скандал, закончившийся компромиссом. Объяснение порыва, позволяющее если не принять, то хотя бы смириться. Страсть в объятиях лунного света и жадный поцелуй, в котором о главном без слов. Побег из города ради метеоритного дождя и рука в руке, как безмолвный синоним вечно. И знаете, Чонгук и Тэхен в этом банальном эпилоге, который идеально подходит их столь же банальным жизням, пиздецки счастливы. Вы уж поверьте мне на слово, ладно?