Слепой Бог

Страх штука липкая, скользкая, опоясывающая. Страх, когда фантазийная драма становится явью, похожа на кинжал, медленно проворачивающийся где-то в груди по часовой стрелке. И тикает. Потому что у исполнения приговора есть срок.

***

Годом ранее Это была «гуманитарная миссия». Им просто было нужно дать медицинское заключение, пресловутые сияющие галочки о здравии и нездравии четвертого этажа. Впрочем, обследование не было необходимо, показатели были зафиксированы и направлены в их базу заранее Функциональным Интерфейсом Нейросистемы. Данное мероприятие больше походило на перепись населения. Они входили в серые камеры и практически тут же выходили, отметив в отчете удовлетворительный результат проведенной инспекции. В случае неудовлетворительного итога в отдел ресурсов отправляли запрос на перечень определенных препаратов. Терапия не предусматривалась, на каждом уровне в обязательном порядке располагалось собственное больничное крыло. Менее помпезное чем у так называемой элиты, лишенное изобилия мед-амуниции и, возможно, с сокращенным меню лекарств, методик и оборудования. Но безусловно, способное справиться с основными потребностями населения. Умеренному игнорированию подлежали такие заболевания как гипертония, сердечная недостаточность, остеопороз, артриты и артрозы. Они встречались настолько часто, что врачи лишь понуро пожимали плечами, буднично зачитывая лекции о пользе гимнастики. Реже встречалось ожирение и диабет обоих типов. Но в этой статистике не было ничего удивительного. Эти люди не были ограждены бережливыми селекционерами от бед человеческой природы и огрехов генетики.  Их было трое, не считая ФИНа: Хед, Раифа и Билл. Раифа — женщина с вечно прищуренными черными глазками, будто подозревающими всех и каждого в только ей ведомой пакости — сухо покашливала, хотя это скорее было проявление нервозности, нежели какой иной дурной симптом. Пускай на ней была та же выбеленная холщовая «роба», что и на всех присутствующих, выглядела она в ней куда более собранно и деловито. Идеально прямые и жесткие волосы с обильной проседью были закручены в пучок, настолько туго завязанный, что казалось удивительным, как же ей все таки удается так непринужденно щуриться, казалось ее скальп от такой нагрузки должен непременно треснуть. Ей пришлось бы впору амплуа библиотекаря, существуй в ту пору библиотеки. Но, увы, чего не было, того не было. Раифа занимала должность медсестры и находилась в подчинении Хед. Хотя та справедливо называла ее своими «глазами и руками». Билл же был миловидного вида паренек, молодой практикант, удивительно, мягкий, розовощекий, ему бы определенно подошло сниматься в рекламе какого-нибудь навороченного йогурта или социальных роликах на тему «почему потомство из пробирки - шаг к светлому будущему». Он так и дышал здоровьем и благополучием, а на фоне их сегодняшних пациентов эта его живость выглядела как будто даже неприлично.  Тут все и произошло. Та самая дверь, на табличке которой значились номера #4341 и #4745.  Их пригласила войти девушка лет тридцати, не старше. Белки глаз ее были явно покрасневшими, и в голове Раифы, кажется, уже закружил хоровод из возможных диагнозов. Хотя… возможно, она ни о чем и не думала, эти ее суженные глазки могли ввести в заблуждение любого менталиста. Хозяйка комнаты представилась Ренатой. По непонятной причине она выглядела какой-то призрачной, нематериальной. Она была очень бледна, но несмотря на это в лице отсутствовали контрасты, черты сливались, будто масляные краски, тусклые волосы отражали холодный отсвет ламп — все это сближало ее образ с заунывной покойницей. Голос у нее был тихий, глухой и как будто ветряный, шелестящий. Хед он показался неприятным. За неимением возможности полагаться на глаза, она была донельзя чувствительна к любым звукам, и во время их краткой беседы ей все время казалось, что по барабанным перепонкам струйкой шуршит песок. Раифа вертела, ощупывала и оглядывала эту прозрачную девушку со всем сторон, будто пытаясь убедиться, теплится ли в ней еще жизнь. Хед тем временем задавала ряд стандартных вопросов по форме. До ее слуха параллельно с каждым ответом доносился какой-то еле слышимый треск где-то на уровне рук «больной», кажется та ломала ногти. Это вызывало раздражение, пусть и неосознанное, слепая слегка морщила нос и хмурилась. Диагноз: анемия. Теперь ее непривлекательная наружность больше не веяла зрячим присутствующим мистической таинственностью. Следующим в очереди был пятилетний мальчик. Он развалился на стуле за спиной матери, шкодливо улыбаясь. Странно это выглядело, мальчик вовсе не походил на сутулую, белесую девушку, почему-то упорно преграждавшую к нему дорогу врачам. Он скорее имел куда больше общего с румяным Биллом: обыкновенный малыш, немного пухлый, что присуще всем здоровым детям в этом возрасте, со светлыми волосиками и лукавыми ямочками на щеках. Из видимых проблем можно было выделить лишь отсутствие переднего зуба, он самозабвенно пытался просунуть в зияющую дыру язык, при этом не прекращая лучезарно улыбаться.  — У него сейчас как раз начали меняться зубки, — поспешила заверить их Рената, не отступая от ребенка.  Билл, до этого сохранявший молчание, мягко проговорил:  — Вы не могли бы немного отойти в сторону, нам нужно его осмотреть.  До Хед донесся звук, не то всхлип, не то писк. Мать мальчика как то обреченно обмякла, и, опустив голову, оперлась руками на стоящую рядом кровать. Двое медиков незамедлительно принялись за осмотр. Хед же продолжила опрос, теперь уже направленный на состояние мальчика.  — Его зовут Марс. Марсель, — как-то надрывно поправила ее Рената.  — Хорошо. Итак, у Марселя значится в отчете недавно перенесенная травма позвоночника. Последняя полученная нами информация о сканировании исходит от второго числа шестого месяца, то есть 11 дней назад. Наблюдали ли Вы какие-либо изменения состояния? Какова динамика… Но тут слева донесся сдавленный вздох. Хед машинально повернула голову к источнику звука.  — S34. Диагноз: Травма нервов и спинного мозга на уровне пояснично-крестцового отдела позвоночника. Паралич нижних конечностей. Нет, не диагноз. Приговор.  Встревоженная мать, как зверек, нелепо вертела головой, переводя взгляд с одного диагноста на другого, явно не конца понимая суть происходящего. А дальше все происходило будто в бреду. Неторопливые объяснения Билла, сонливым басом заверяющего безутешную, что все будет безболезненно и быстро, что он даже ничего не почувствует. Вопль, дикий вопль боли, скорби, ярости, эта гремучая смесь оглушала, топила теперь уже не целителей, а палачей. Раифа с нехарактерно широко распахнутыми глазами. Кажется, ей было дурно, она что-то лепетала себе под нос, уткнувшись в спроецированный планшет с историей болезни. Вот Билл оттаскивает вцепившуюся в плечи Хед, кажется, окончательно обезумевшую от горя, мать. В ее обвинениях сложно было разобрать что-то членораздельное. Слепая в потрясении лишь стояла, опустив руки, не предпринимая никаких попыток увернуться или закрыться, а в голову пришла неуместная мысль: «Откуда в этой хрупкой девушке взялось столько сил. Буквально получасом ранее, казалось, что она еле стоит на ногах». Она была рада, что никогда не сможет взглянуть в глаза этой девушки.

***

Они монотонно, шаг в шаг, шествовали в сторону столовой их родной обители. Этаж встречал троицу бережным матовым свечением и шумными, как будто даже чересчур праздничными для охватившего их траура, голосами. Они твердо намеревались разделаться с парой «гуманных» отбивных и сжимающим ребра чувством собственного ничтожества. Лучше бы ребра распирало от набитых желудков.  — Ему так будет лучше, — как то уж слишком беззаботно проговорил Билл, пихая в рот очередную ложку с фасолью, — Фсе лади ево благха! Хед брезгливо отерла нос, кажется простак Билл окатил потоком слюней всех, кто был не дальше двух метров от них.  — Ему не будет лучше. И блага у него тоже больше не будет,—жестко и почти по слогам отрезала внезапно подавшая голос Раифа. Хед бы и вовсе решила, что та покинула их, если бы не чувствовала настойчивый запах душистого масла, стабильно сопровождающего ее присутствие: кажется, мята и сандал, с добавлением, быть может…перца?  А может, «остринка» была лишь в ее интонации. Хоть Хед и была одинаково неприятна как компания грифоподобной женщины слева, так и мягкотелого тюфяка напротив, она не могла не согласиться с суждением первой.  Ее раздирали, рвали в клочья изнутри эти мысли, высасывая из каждой косточки, каждого хрящика остатки рассудка. Что человечнее, топить щенка, обреченного на вечные скитания по промозглым улицам, в голоде и одиночестве, гонимого и истязаемого собственными сородичами. Или дать ему свободу, пусть и утопичную, свободу мчать на встречу этому голоду, этим ранам, не рассказав, не предупредив, что невзгоды не отступят. Что с каждым годом взросления, с пришествием осознанности, а потом, быть может, и мудрости, эти невзгоды будут все изобретательнее в своих нападках. Ведь чем больше думаешь, понимаешь, тем больше болит, и неважно болело ли оно раньше, возможно, ты просто об этом не знал. Кто-кто, а она, казалось бы, могла судить о существовании или отсутствии этого блага, и тревога угодливо отступила, да, они сделали все правильно, ему так будет лучше. Ее тут же ошпарила эта мысль, словно кипятком. Она, сидя в этой пепельно белой трапезной, за столиком с такими же жирными сливками общества, как и ее благопристойная мамаша, промакивая пухлые губки салфеточкой, чинно рассуждала об общем благе и о собственных перенесенных лишениях. Она была врачом. У нее была семья, друзья, отношения. Она была практически приторно благополучной, и в то же время настолько пресной, от этой мысли желчный голосок где-то между лопаток возликовал. Уж не волк ли она, считающий себя овцой. Ей было нехорошо. Ее настигла новая мысль, страшнее предыдущей. Слепая задумалась о том, было ли бы ей сложнее принять это жуткое решение, обладай она зрением. Увидь она его воочию. Мальчик молчал, он не издал ни единого звука за весь прием, она даже не прикоснулась к нему, не приблизилась, не вдохнула запах, не почувствовала дыхания, ровным счетом ничего. Для нее он оставался слишком нематериальным пятном, маячившим где-то в районе виска, и которое она никак не могла ухватить, блеклым именем «Марсель». Он и вовсе не представлялся ей личностью. Только следы от обкусанных когтей его родительницы не давали переворотить все произошедшее в сюрреалистичный вымысел. «Заслужила». — Как бы то ни было, наш отчет уже скорее всего просмотрели, уже ничего тут не попишешь, — снова беспечно пожав плечи, прокряхтел Билл. Его лицо лоснилось от сытой удовлетворенности и пота, выступившего на лбу. Что она могла сделать, там, чтобы уберечь это мальчика? Солгать, сокрыть? Но ведь не завтра, так через неделю свежий скан его щупленького тельца даст системе и без их участия всю необходимую информацию, и за ним так или иначе придут. «Вылечить», — такое простое слово не хотело приходить на ум. Как сложно и как правильно было бы претворить эту идеалистическую задумку в жизнь. *** Двумя часами позже крик разорвал стерильную пустоту. — Ты сделала что?!, — крик принадлежал на этот раз самой Хед.  Она хватала воздух ртом. Ее обычно такая суровая коллега сейчас больше была похожа на провинившуюся школьницу, она стояла, потупив глаза, и ковыряла носком пол.  — Рай, ты просто идиотка, законченная дура, если думаешь, что это тебе сойдет с рук. Всем нам!, — она обвела руками пустую аудиторию, будто вокруг толпился целый отдел.  Девушка никогда не позволяла себе фамильярностей в отношении своего персонала, но в эту минуту не была способна блюсти порядок. Над головой тут же возникла брезжащая проекция: «Кажется, вы нервничаете! Ускоренный пульс, повышенная активность в миндалевидном теле и сниженная в префро….». –Заткнись, Фин. Ее преданная ханжа-медсестра, слишком рациональная, слишком формальная, такая до тошноты скучная и правильная, начиная от уродливых тапочек до занудной «гульки» на голове, сейчас вопреки всем здравым смыслам толкала их к пропасти.  — Почему ты так поступила?, — голос ее дрожал.  — Каждый заслуживает шанс.  Хед рассмеялась. Расхохоталась.  — Ты же не предполагала хоть на секунду, что я поверю в эту чушь? Шанс?, — она возвела лицо к потолку,— Да ты с первого дня моего пребывания здесь выколачивала из меня эту дурь. Ты первая на очереди была, кто чуть что мчался жаловаться начальству из-за того, что я выписала лишнюю таблетку.  Повисло молчание.  — Ты пошла на преступление. Ты сокрыла информацию. Подделала отчет в базе. Ты сделала это, не утверждая ни с кем свои намерения. Мне продолжать? Ты и сейчас отказываешься посвящать меня в свои планы. Хотя в какие «свои». Это же теперь наши общие планы, наш коллективный выбор, — она старалась тщательно подбирать слова, но между строк то и дело прорывались истерические выпады, — Этот ребенок не будет… — Марсель. Ребенка зовут Марсель.  У Хед поползли наверх брови. Но она проигнорировала это замечание, из последних сил сдерживая клокотавшее внутри негодование. — Ты сможешь его вылечить? Ты — примитивная медсестра, но ведь не глупая, чтобы сложить два и два и понять, что ты бы не справилась одна. А значит ты полагала сделать это моей ответственностью.  Женщина упорно продолжала молчать. Хед шумно выдохнула.  — Мне уже не восемнадцать лет, чтобы ввязываться в подобные авантюры. Я вписалась. Я нашла свое место в этой коробке. Так почему сейчас я должна рисковать всем, потому что моя малахольная медсестра решила вершить правосудие. Просто дай мне повод понять тебя. Ей было противно от своих слов. В этой тираде был растворен яд. Яд собственной беспомощности, будто теперь она могла видеть, по-настоящему видеть из плоти и крови этого мальчишку, который, должно быть, тоже хотел вписываться. И теперь она могла рассмотреть в этой смешной женщине правильный выбор, но ей этого не хотелось. Выбор, который приняла не она, и который ей теперь во что бы то ни стало хотелось отвергнуть, выплюнуть и растоптать. И на этот раз Раифа ответила. После долгого безмолвия она звучало сипло, натужно.  — Моя дочь… Она всегда была немного другая. С самого появления у нас, — тень жалости скользнула по лицу Хед, пусть в пылу гнева и не хотела она слушать повествуемые замогильным тоном истории прошлого, что-то оборвалось у нее чуть ниже груди. Раифа судорожно сглотнула. Непонятно было, как давно она последний раз говорила об этом. И говорила ли вообще. Но она продолжала так же спокойно. — Мы с мужем так долго ждали нашей очереди на слияние. Мы и подумать не могли, что что-то может пойти не так, ты ведь знаешь, как там все происходит, ты же понимаешь во всей этой… Мы хотели, чтобы у нее были голубые глаза, как у Абу, мне всегда нравились его глаза, такие красивые, такие чистые, — на секунду на ее губах заиграла вымученная улыбка, — Мы сказали, что хотим, чтобы она пошла по нашим стопам, любила медицину. И вот когда она немного подросла, встала на ножки, такая грациозная, легкая… Она любила часами раскачиваться на месте, смотря куда-то сквозь нас. И любила мои шпильки для волос, — на ее испещренном преждевременными морщинами лице проступило нечто смутно походившее на гримасу отвращения, — Не нас. И медицину она бы не полюбила.  Хед молчала, не в силах подать голос, прервать. Все это не играло никакой роли, не могло изменить нынешней ситуации, не имело ровным счетом никакого значения. Но она продолжала слушать. И снова так неуместно закопошились мысли о том, как странно было сейчас осознавать, что эта комично-сварливая женщина, вульгарная в своей педантичности, которая всегда вызывала лишь снисходительные переглядывания знакомых, была замужем, возможно горячо любила и носила в себе столь тяжкий груз трагедии. Хед не хотелось знать, чем закончится история, ей вовсе не нужно было этого знать.  — Уже когда ей было пять, я знала, что она никогда не посмотрит на нас. Не скажет, что же или кого любит. Ну же, ты ведь хороша в теории, поставь диагноз, не глядя, как это умеешь только ты, — горькая усмешка.  — Расстройство аутистического спектра. Первая группа, — без эмоций, не задумываясь, как будто она была на зачете. — Верно, верно… Но мы любили ее. Не веришь?, — она сделала паузу, будто ждала возражений и споров, — А потом знаешь что было?  Вопреки опасениям слушавшей, она не раскрыла финал истории. — Думаешь, я могла бы кого-то обречь на то же испытание? Почувствовать то же, что чувствовала я? Или может ты думаешь, что только твоя мать заслужила этот шанс? Хед покачала головой, она просто хотела, чтобы Раифа замолчала. Не было в Хед сердобольности, не было в ней безусловной любви ко всем обездоленным и лишенным, не была она святой, какой бы ей не желалось казаться. Дело было не в том, совсем не в том, и корчилась она с каждым словом не из светлой праведности. Просто она знала, что она - эта раскачивающаяся маятником девочка, любившая шпильки. И она - этот светящийся мальчик, что никогда не встанет на ноги, если не… Она не смогла бы скрыться от этого чувства вины, даже ,если бы, сбегая от него, ей по пути не приходилось считать шаги. Она знала, что теперь должна была сделать.

***

— L1 — компрессия тела позвонка, без смещения фрагментов. В ответ лишь ласкающие слух еле различимые вибрации и побрякивания системных кликов. — Сигнал от спинного мозга выше — нормальный. На уровне L1 — снижение интенсивности, признаки отёка, нет разрыва. Нижние мотонейроны повреждены, часть проводящих путей сохранена. — Есть гиперинтенсивность на Т2?  Сохранены пульсации дурального мешка?  Присутствующими овладевало чувство, будто их связывала кровная порука. Заговорческие перешептывания в вентиляционном отсеке под громом воздушных пушек, едва заметные кивки, обращенные друг к другу во время минутных встреч, казалось бы случайных, но на деле тщательно скоординированных, шифр в каждом сообщении, закамуфлированный под официально-деловую переписку. И каким же это было ребячеством. Их хитровыдуманный план едва ли был эффективным и едва ли способствовал успокоению. — Если мы чудом закончим это дело, я уволю тебя, — без тени улыбки сказала Хед, дрожащими руками копаясь в ящике с препаратами. — Что ж, справедливо, — таким же ментроски-спокойным тоном отозвалась ее напарница.  По крайней мере, первая часть их замысла уже была реализована. Два дня назад они организовали «профилактический» визит в комнату 4341, и без львиной дозы седативного, эта встреча не обошлась бы без жертв. Казалось, на жестяной каталке с пожелтевшей и местами подранной обивкой, лязгающей и свистящей при каждом повороте, далеко не уедешь. Но им удалось и это. И после, провожая худенькую фигурку мальчика в гудящий туннель томографа, Раифе виделась смутно-знакомая картина крематория. После проведения МРТ их ждало великое множество тестов, засеки их кто, непрошеным свидетелям наверняка пришла бы мысль о жестоких подпольных опытах. Закрепив стимулирующие и регистрирующие электроды на бедрах, коленях и стопах испытуемого, проводили электронейромиографию с целью определить степень поражения волокон и наметить дальнейший ход лечения.  — Ему будет больно?, — сейчас этот проснувшийся в Раифе материнский инстинкт не играл им на руку. Она все время что-то обеспокоено кудахтала и суетилась вокруг мальчика, чем изрядно отвлекала Хед и делала обстановку еще более сумбурной.   — Режим подачи тока щадящий. Но лучше бы ему было больно.  Рот медсестры в изумлении широко раскрылся, и она что-то возмущенно промычала. Слепая подавила желание дать ей затрещину.  — Ну выруби ты мамашу хоть на секунду и включи мозг! Чем больше он чувствует, тем больше у него шансов на исцеление. После торопливого, но весьма обстоятельного анализа они смогли вынести заключение: «Травма неполная, проводимость снижена, но аксональная дегенерация не завершена».  Марсель определенно сумел их удивить. Во время скачек по бункеру, с головой обернутый в простыню, он послушно сохранял молчание, хотя, вероятно, и воспринял это опасное путешествие как забавную игру. Разве что, прибыв в аппаратную, не смог сдержать детского восторга, который он не приминул тут же выразить в радостных визгах и тонне вопросов, посыпавшихся на хмурых похитительниц. От того чтобы начать хватать и крушить все вокруг, по правдоподобному мнению обеих, его останавливала лишь неспособность к ходьбе. Раифа не могла остаться равнодушна к этим любопытным карим глазам, а потому носилась с ним как с хрустальном вазой, ни на секунду не выпуская из рук, несмотря на то что комплекция Марселя заставляла сгибаться по пополам эту худосочную женщину. Как и догадывалась Хед, скрытого таланта ладить с детьми у этой степенной горе-сиделки не оказалось. Ее скудные на спецэффекты монологи о назначении того или иного оборудования, демонстрации обширной коллекции бесцветных пробирок всех форм и размеров и прочие прелести не могли развлечь малыша, и он быстро утратил к ней интерес, который она, как не силилась, не смогла вернуть.  — А теперь, Марс, мы посмотрим, как работает центрифуга. Это очень увлекательно! Это прибор для разделения жидкостей по плотности… У Хед и у самой уже вяли уши от этих «увлекательных» бесед. По правде говоря, она считала, что наиболее «увлекательным» для малыша прозвучало бы предложение попробовать расколотить эту центрифугу ко всем чертям или, может, попробовать выхлебать из какой-нибудь самой яркой из представленных колбочек кислоту. Но уж точно не выслушивать лекции о…ну вот, кажется, теперь Раифа принялась рассказывать о газообразовании у младенцев.  Хед, в отличие от своей коллеги, наоборот старалась свести контакт с этим маленьким человеком к минимуму и держала дистанцию, которая заключалась не только в явном избегании словесного и тактильного взаимодействия с мальчиком, но и в жестком эмоциональном барьере, который она сознательно возвела, стоило ей согласиться на всю эту аферу. Тем более, что наличие в этой комнате фактически украденного ребенка, и без того делало ситуацию чересчур реальной, что мешало абстрагироваться от обстоятельств сохранять холодный рассудок. Она не могла позволить себе быть опрометчивой, хоть и корила себя за внезапно проявившийся в ее натуре цинизм.  Их следующим шагом было приступить к терапии.  Сейчас Хед отрешенно бормотала себе под нос перечень необходимых ингредиентов будоражащего нервы «коктейля».  — BDNF — восстановят рост нейронов. GDNF — усилят выживание мотонейронов. CXCL12-агонисты — будут подавлять глиоз и рубцевание. miRNA — смодулируют экспрессию регенераторных генов, — от перенапряжения она перечисляла все эти сложные составы немного на распевный манер, от чего звучало это все как какая-то бессмысленная считалка, — Раифа, подготовь изотонический буфер PBC. — Это сработает?  — Вероятнее всего, — безусловно, более честным ответом было бы «не знаю», Хед была безнадежным теоретиком и опыта в практике у нее не было ровным счетом никакого, но признать это сейчас значило бы на корню подорвать зародившиеся ростки надежды.  Их трясло. Колотило в каком-то диковатом паническом приступе, но за ним уже прорывалось какое-то бледное подобие эйфории.  Спустя какие-то 3 часа, проведенные в шарахании от каждого звука за дверью и кусании пальцев, все было практически готово.  — Нужно инкапсулировать в липидные наночастицы и отфильтровать, Раифа… Раифа! Похоже, эта бестолочь усыпила себя собственными монотонными речами о вреде холестерина.  Всего пара манипуляций и останется лишь финальная фаза — сделать инъекцию. А дальше все уже будет неважно. 

***

Сейчас Сегодня Марселю исполнялось шесть лет. Он мчался по коридору на встречу матери, что-то вдохновенно напевая. Кажется в это считалке проскользнуло слово «нейроны»…