Monzana Podrida

      Море волнуется — раз.       Волны хлещут, гром гремит. За окном дождь барабанит по плоским крышам домов.       Неспокойно. Как на улице, так и на душе криво клокочут чайки. Хочется плакать.       Море волнуется — два.       Чьи-то руки вытягивают из омута неопределенности, сжимая мою до посинения.       Море волнуется — три.       С хрустом костей моей ладони на свет рождается золотой ребёнок, что на самом деле золотым никогда не будет.       Боль пульсирует осознанием того, чем всё-таки обернулось моё ожидание… Я впервые за это время себя возненавидела. Моя Руж, мой гибискус, моя роза закрыла глаза раз и навсегда с первым криком появившегося на свет младенца.       Прикрываю глаза под завывания ветра за окном. Тело накрыла несоразмерная моим силам усталость.              Как раньше уже никогда не будет.

***

      Голова болела, как после угара сероводородом. Каждая порция воздуха отзывалась тупой ноющей болью разрывающихся сосудов головного мозга. Отёкший от нехватки кислорода орган дурел от живительных соединений. Трахея горела едким пламенем, морская соль обжигала легочные альвеолы. Казалось, мир желал моей смерти.       В нос ударил запах рыбы, над прищуренными от слепящего, даже сквозь закрытые веки, глаза — пала тень. Резкий хват за шкирку и запах стерильных больничных стен заставили пересмотреть всякую мысль о качающейся меня на просторе волн, когда сама недавно, скорее всего, уснула в ванной с морской солью, не помог осознать, что только что произошло.       Пришла в себя я уже от запаха нашатыря на больничной койке под недовольный взгляд светловолосой девушки? Женщины?       Возраст прекрасного пола, когда они хорошо — воистину хорошо! — выглядят — тайна, покрытая мраком, чей образ разбивался светом солнечных лучей, продираясь сквозь солнечные пятна на сетчатке глаза.       Кто этих красоток разберёт? Особенно когда дама напротив воистину казалась прекрасной, выглядела так, нет, имела такой вид, а взгляд говорил без слов о том, будто перед ней неимоверное чучело, которое по стечению обстоятельств ни отдать, ни выбросить, ни выпнуть в бескрайние просторы большого мира, где стоит отвернуться, и это чучело вот-вот выкинет какую-то ересь, от которой век не отмоешься. По крайней мере мне так тогда казалось.       Руки потянулись к очкам, не почувствовав те на переносице. Со временем зрение приходило в норму, я же пугалась того, что вижу перед собой на удивление прекрасно и чётко.       Вижу. Я!       Вплоть до микроскопических трещинок в штукатурке, возрастных жил на древесине стен, от едва заметного блеска на коже дамы, вплоть до едва заметных веснушек на её лице, стоило всё-таки под её очи-горе толстой оправе взгромоздиться на моей переносице.       Взгляд её обещал, если не кары небесные, то граничил со вселенской печалью, отражающейся в её темных от освещения омутах глаз. Во мне же подкрадывалось сомнение, что я всё-таки не просто уснула в ванне.