Black box (сборник драбблов)

      Для Галины Сергеевны мир всегда состоял из формул, логических цепочек и чётко сформулированных теорем, но была в этой стройной системе одна огромная чёрная дыра - физическая близость. С самого детства она не выносила прикосновений: ей казалось, что её тело - это хрупкий стеклянный сосуд, который любой, даже самый близкий, человек может ненароком раздавить. Будь то огромный Полежайкин или добродушный Боря - рядом с ними она чувствовала себя крошечной. И дело было вовсе не только в сексе, о котором она знала всё из энциклопедий бабушки-биолога. Проблема крылась глубже: каждое чужое прикосновение вызывало у неё чувство тошноты, ей хотелось немедленно смыть с себя этот невидимый след, запереться в ванной и оттирать кожу до красноты, пока не вернëтся ощущение чистоты. Ей было страшно, что кто-то нарушит границы её личного пространства, ворвётся в её внутренний замок без приглашения и, возможно, просто сломает его.       Любовь в понимании Галины Сергеевны была интеллектуальным актом: многочасовые дискуссии о судьбах мира, яростные споры о квантовой физике, тихие вечера за книгами, когда общим был только звук перелистывания страниц, а не сплетение рук. Она долго несла этот крест в одиночестве, клеймя себя "дефектной", "сломанной", "неправильной", но социальные нормы и настойчивый голос матери, твердившей, что женщине нужна опора, сделали своё дело: Галя сдалась, выбрала Борю - простого, крепкого, надёжного... С ним было легко разговаривать, за ним было приятно ухаживать, он не требовал от неё сложности - просто был рядом. Её чувства к нему были странными, но нежными - той самой гиперопекой, которую проявляет нервная мать по отношению к своему ребёнку. Это напоминало её отношения с Ильёй: она снова тащила кого-то на буксире, помогала, направляла, чувствовала себя нужной... Но это не была страсть - это была безопасная зона, где, как ей казалось, можно спрятаться от бурь.       Иллюзия нормальности рассыпалась в прах в самый интимный момент... Свадьба была шумной, весёлой, и лишь Галина чувствовала, как внутри неё затягивается тугая петля... Первая брачная ночь. В полумраке спальни её тело окончательно предало её: когда Боря ласково попытался обнять её, Галя превратилась в неповоротливое бревно - её мышцы свело судорогой, дыхание перехватило. Борис тоже замер. В его глазах отразился неподдельный испуг, он, который не обидел бы и мухи, который просто хотел подарить ей нежность, вдруг почувствовал себя монстром. Он подумал, что сделал ей больно.       — Мне кажется, я просто не умею... Нормально чувствовать, — прошептала Галина, когда к ней вернулась способность говорить. Она сидела на краю кровати, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать разлетающиеся осколки своей роли "нормальной" женщины, — Боря, мне страшно. Мне физически страшно, когда ты... Когда это происходит.       Ей было невыносимо стыдно. Она видела, как гаснет свет в его глазах. Галя понимала: если этот большой, сильный человек нависнет над ней, а тем более - окажется внутри неё, она просто перестанет существовать. Это был не просто дискомфорт, это был экзистенциальный ужас, паническая атака, замаскированная под холодность. Ей правда стыдно! Стыдно за свою "дефектность", за то, что она, великая Галина Сергеевна, не может справиться с элементарным инстинктом.       Экс-Васнецова продолжала говорить, рассказывать, оправдываться... Борис долго молчал. Он пытался осознать услышанное. Она говорила не только о сексе. Она начала говорить обо всëм...       — Значит... Все наши поцелуи... Все те моменты, когда я обнимал тебя на прощание, тебе было мерзко? — его голос дрогнул.       Галя не смогла солгать. Она лишь опустила голову, и это молчание было громче любого крика. Боря разрывался между ослепляющим гневом за то, что его так долго обманывали, позволяя верить в ответную страсть, и бесконечной жалостью к своей Галюне, которая жила в этом аду из прикосновений ради него. Ему было больно. Так больно, словно из груди вырвали кусок живой плоти.       — Ты терпела меня? — глухо произнёс он. Борис встал с кровати. Его сердце, такое большое и доверчивое, было разбито вдребезги не изменой, не ложью, а этой тихой интеллигентной неприязнью. Ему было больно осознавать, что его ласка была для неё пыткой.       Галя не смогла поднять глаз. Она вспомнила, как после каждого свидания тайком вытирала губы салфеткой, как ей хотелось смыть с себя запах его одеколона. Она делала это ради него. Ради идеи семьи... Галина Сергеевна попыталась быть "нормальной", но не смогла наступить себе на горло.       В ту ночь они так и не уснули. А на утро в общедомовом чате разыгралась короткая драма, поставившая окончательную точку в их неудавшемся браке.

Общедомовой чат "Лучший дом Москвы"

Елена (7 этаж): "Молодожёны с третьего, имейте совесть! Прошу быть потише. Даже у нас на седьмом слышно. Дайте людям поспать!😡" Светлана (1 этаж): "Поддерживаю! Мы же культурные люди, в конце концов! Вы и так в подъезде праздновали, весь дом на уши поставили!" Ирина (2 этаж): "В соседнем подъезде тоже слышно" "Молодцы🖕" "Так держать"

Борис (3 этаж):

"Это не мы. Мы не шумим."

"И мы походу вообще больше не молодожёны. Простите за беспокойство."

Тамара Львовна (3 этаж): "Дамы, без зависти и без претензий. Это у меня. Имею право."       Галина Сергеевна прочитала эти сообщения, уже сидя на чемодане в прихожей своей огромной квартиры. Не бориной. Она посмотрела на свои руки - тонкие, бледные, свободные от чужих касаний. Было больно, было стыдно, но впервые за долгое время ей не хотелось немедленно пойти в душ. Она снова была одна. Она снова была в безопасности. Но цена этой безопасности оказалась слишком высокой.

***

      Кухня Бориса... Это было место, где не нужно было казаться умнее всех на свете, где не требовалось защищать преступников или строить сложные логические цепочки. Боря стоял у плиты, его широкая спина казалась Гале непреодолимой стеной, которая сейчас была крайне напряжена. Он разливал суп по тарелкам - густой, наваристый, именно такой, какой должен согревать изнутри, когда снаружи всё леденеет.       — Зачем ты приходишь ко мне, Галь? — его голос прозвучал глухо. Он не оборачивался, — Разве тебе не мерзко находиться здесь? Со мной? Вдруг я тебя случайно коснусь? — говорил Боря. Он поставил тарелку на стол с коротким стуком. В его словах не было яда, только бескрайняя обида человека, который отдал сердце, а в ответ получил подробную лекцию о том, почему его объятия вызывают тошноту.       Галина Сергеевна, сидевшая на краешке стула - маленькая, хрупкая, похожая на воробья, замерзшего на ветру, подняла на него свои внимательные глаза. Она знала, что её визиты - это жестокость. Она не давала ране затянуться, она постоянно срывала корку тромбоцитов своим присутствием. Но в то же время она видела... Для Бори эти встречи стали своего рода обезболом. Как наркоз, который приносит временное облегчение, хотя и знает, что за ним последует ещë более резкая боль после пробуждения.       — Мне нравится с тобой общаться, Борь, — ответила она тихо, но удивительно твёрдо. В этой прямоте была вся Галя: она не умела кокетничать, не умела правдоподобно лгать в чувствах, — Ты рассказываешь про свою работу, про странные места, в которые проходится доставлять воду, про поломки в машине... Я слушаю, и мне правда интересно. Я могу даже искренне посмеяться над твоими историями. Ну, если они смешные... А когда я рассказываю про свою работу, про экспертизы, про законы, - ты слушаешь меня так, будто я Даниил Каневский... — неловко продолжила женщина, пытаясь объясниться.       Борис хмыкнул, наконец обернувшись. Он посмотрел на неё - такую тонкую, почти прозрачную. Ему до зуда в ладонях хотелось подойти и просто укутать её в тёплый плед, прижать к себе, защитить от всего мира. Но он помнил: это запретная зона. Невидимый электрический забор, который бьёт током при малейшей попытке сократить дистанцию. В детстве мать запрещала ему брать на руки хомячка, мол вдруг поранит или сломает такое хрупкое существо... Боре тогда было обидно так же как и сейчас. Но мальчику доверяли насыпать этому хомячку корм!       — Ешь давай, — проворчал он, пододвигая к ней тарелку поближе, — Скукожилась совсем. Тебе надо каши больше есть, а ты всё над своими бумажками сохнешь. Смотреть больно, одни глаза и очки остались, — в этом "ешь" было больше любви и нежности, чем в любом их поцелуе.       Борис кормил её - свою бывшую жену, свою несбывшуюся мечту. Это был его способ заботиться, его способ касаться её души, раз к телу путь был закрыт навсегда. Галина взяла ложку. Суп был горячим, обжигающим, и это тепло медленно разливалось по её телу, усмиряя привычный внутренний тремор.       — Так что там с тем типом? — спросил Боря, усаживаясь напротив, — Ну, тот сталкер. Вменяемость-то подтвердили? Его посадят или в дурку отправят? — он был готов слушать эти мрачные истории часами.       — Да, вменяемость подтвердили, — Галя отложила ложку, её взгляд мгновенно стал профессионально-холодным, — Но сейчас всплывают другие подробности. Оказалось, у него был целый послужной список жертв, о которых мы даже не подозревали. Первая его жертва появилась ещё в средней школе...       И она начала рассказывать. Подробно, чётко, восстанавливая хронологию преступления, погружая Борю в мир человеческих девиаций. Борис слушал, затаив дыхание, подперев голову кулаком. В этой маленькой кухне, под аккомпанемент тикающих часов, разворачивался настоящий триллер. Это был их новый ритуал. Их странная, изломанная форма близости. Без прикосновений. Без поцелуев. Без обещаний "долго и счастливо". Только слова, только еда и два одиночества, которые нашли способ сосуществовать в пространстве, где всё стало честным.       Галина знала, что с точки зрения психологии, той самой, которой учил её отец, это абсолютно неправильно. Это созависимость, это затягивание агонии, это деструктивный паттерн... Ладно, таких слов Сергей Алексеевич не говорил, хотя мысли у него всегда были верные, просто без научных терминов. Но здесь, за столом Бори, ей впервые за долгие годы было не страшно. Страх прикосновений отступал, когда между ними стояла тарелка супа и железная стена из слов о преступниках.       Боря смотрел на неё и понимал: он никогда не сможет её отпустить. Он будет варить ей супы, будет слушать про маньяков и надеяться, что когда-нибудь, через год или десять лет, ей не станет мерзко от хотя бы дружеских объятий, что ей понравится... А Галя знала, что этого не произойдёт. Но она продолжала приходить, потому что в этом мире, полном хаоса и навязчивых тактильных контактов, только Борис умел любить её именно так - на расстоянии вытянутой руки.       Они сидели в тишине, нарушаемой лишь звуком ложки о тарелку и тихим голосом Галины, повествующей о том, как легко сломать человеческую шею, если делать это как один из недавних подсудимых. И в этой странной идиллии было больше правды, чем во всех их отношениях, с из первой встречи до фразы "Горько!". Галюня больше не мучилась от "обязанностей" в отношениях, а Боря совсем скоро найдёт себе кого-нибудь, кто будет не против иметь такие "обязанности".