На коленях перед безумным Богом

      Ночь прошла. Как проходит боль, как проходит первый дождь на свежую могилу. Осень изломала ветви в саду и теперь их переломы покрылись первым снегом, словно белоснежными бинтами. Гермиона все еще носила траур по своей прошлой изломанной, потерянной картине мира. Ее минуты молчания проведенные над очередной книгой длились невыносимо долго. Это единственное, что у нее не отняли. Но и единственное, что отзывалось неимоверной болью в памяти о том времени, которое она провела в библиотеке Хогвартса.       Сегодня она была послушна и молчалива. Завтрак с дьяволом, кроткость, кивки. Душа без имени, маска. Девушка уже почти научилась. Главное правило: дементор не сможет высосать из тебя всю радость, если не найдет в тебе радости. Не сказать, чтобы Гермиона сильно боялась дементоров. Парадаксально, но ее пугал человек, который смотрел на нее с такой маниакальной нежностью и заботой, что ее тошнило от осознания, какие перверсивные мысли зарождались в его голове в этот самый момент. Но чтобы не злить его, чтобы не провоцировать, она научилась думать отвлеченно. Научилась принимать данность и казаться живой. О да, живой куклой в руках этого чудовищного кукловода.       Иногда ей казалось, что он читал ее мысли. Особенно когда его взгляд задерживался на ней слишком долго. Когда тихая улыбка скользила мягкой тенью по его губам. Когда он невзначай кидал в ее адрес что-то приторно-ласковое:       «Ты сегодня образцово тиха, милая», — его голос, низкий, бархатистый, прозвучал будто над самым ухом. Гермиона даже не заметила, как он поднялся из-за стола и подошёл со спины. Прохладные пальцы коснулись её обнажённой шеи, лениво очерчивая линию позвоночника, словно проверяя, насколько натянута эта струна.       Он наклонился ниже, так, что его дыхание опалило мочку уха, и вкрадчиво добавил:       «Помнишь, как вчера ты дрожала и умоляла вернуть тебя в приют? Как глупо, Гермиона. Ты ведь взрослая девочка. Сильная ведьма. И ты просишь вернуть тебя к грязным маглам, которые заперли тебя в клетке? А твои родители… бросили тебя одну. Какие же они маги, если не смогли сохранить свою собственную жизнь? Кстати, ты никогда не рассказывала, как именно они погибли…»       Гермиона зажмурилась, чувствуя, как внутри всё болезненно сжимается. Каждое его слово било точно в цель, вскрывая её старые раны. Откуда он знает? Нет, он не знает. Он просто угадывает, как истинный психопат. Она заставила свои плечи остаться расслабленными, а дыхание ровным. Но внутри всё рухнуло.       «Как они погибли?». Вопрос прозвучал как выстрел. Гермиона была умна, начитанна, изобретательна, но она совершенно, абсолютно не умела лгать. Одно дело — это разыгрывать покорность телом, и совсем другое выстраивать фальшивое прошлое перед человеком, который ловил ложь по звуку чужого пульса.       Перед глазами встал солнечный день в Лондоне, уютная стоматологическая клиника, запах мятной пасты и двое улыбающихся людей. Они живы. Они здоровы. Они, наверное, все еще ищут её...       Закрыться. Срочно закрыться.       Она судорожно пыталась возвести ментальные стены, окклюментивные щиты, о которых читала в книгах. Но её магия была изломана, слаба, непослушна. Картина счастливых, живых родителей в её голове дрогнула, заменяясь наспех придуманным, серым кошмаром: крики, кровь на полу… Но эта фальшивка была слишком кривой чтобы в неё поверить.       Девочка открыла глаза, молясь, чтобы её зрачки не расширились от ужаса. Голос прозвучал глухо, с заминкой, которую невозможно было скрыть: «Это… это было нападение. Грабители. В их… в нашем доме. Я ничего не смогла сделать, сэр. Я была слишком мала. Каждое слово давалось ей с трудом. Она не смотрела на Тома, уставившись в свою чашку, но кожей чувствовала, как воздух между ними стал ледяным.       Реддл не ответил сразу. Тишина в столовой сделалась удушающей. Он медленно наклонил голову набок. Его глаза, тёмные, как грозовое небо, на мгновение вспыхнули едва заметным рубиновым отсветом. Он смотрел на неё долго, не мигая, словно скользил взглядом не по лицу, а сдирал слой за слоем её мысли. На его губах замерла странная, едва уловимая полуулыбка, не насмешливая, а скорее… заинтригованная. Удовлетворённая. Словно он только что нашёл в её голове потайную дверь, которую она так отчаянно пыталась заколотить досками.       Прочёл ли он её? Увидел ли он современный Лондон? Стоматологическое кресло? Или он просто наслаждался её болью? Он протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев, коснулся её подбородка, заставляя поднять голову. Его голос прозвучал тише шёпота, зловеще-мягко:       «Нападение… Как печально, милая. Какая трагичная, банальная история. Но знаешь, что самое интересное? Твоё лицо. Когда ты говоришь о них, ты выглядишь не как сирота, которая оплакивает мертвецов… Ты выглядишь как преступник, который прячет улики.»       Он чуть сильнее сжал её подбородок, вглядываясь в саму глубину её испуганных глаз.       «Но я не стану пытать тебя расспросами. Сегодня. У каждого из нас есть маленькие, грязные тайны, верно?» — он отпустил её, и на его губах снова появилась та самая лицемерная улыбка. Он лениво полез в карман брюк.       «Поговорим об этом позже. А сейчас… Я ведь обещал вернуться в семь. Задержался. Но я ни на миг не забывал о своей хорошей, послушной девочке. И я принёс тебе то, что ты заслужила своим вчерашним… покорным поведением.»       Девушка замерла, не смея сделать даже вдох. Его пальцы, пошарив в кармане, достали лишь обычный белый платок. Он медленно, почти бережно вытер им испачканный в кофейной гуще край стола, словно это было самым важным занятием в мире.       «Ты ведь так просила вчера закончить всё это», — тихо сказал он, не глядя на неё, — «просила вернуть тебя в приют, выгнать на улицу, только не заставлять жить так. Ты плакала по своей ничтожной прежней жизни, Гермиона.»       Он поднял на неё глаза. В них не было злости. В них было то самое извращенное, отцовское тепло, от которого внутри всё покрывалось ледяной коркой.       «Я ведь не тиран. Я умею быть великодушным, если вижу искренность. Твой подарок ждёт тебя прямо за дверью, милая. Я вернул его тебе.»       У Гермионы зашумело в ушах: «Вернул что..?»       «Ступай», — мягко разрешил Том, опираясь на спинку кресла. На его левой ладони, уродливым багровым росчерком темнел свежий, рваный шрам.       «Иди и посмотри, как сильно я забочусь о твоем счастье.»       Пальцы Гермионы дрожали так сильно, что она едва смогла повернуть тяжелую ручку двери столовой. Она толкнула её, ожидая увидеть пустоту темного коридора, но её взгляд тут же наткнулся на фигуру, стоявшую у противоположной стены.       Там, выпрямившись, как деревянный солдатик, стоял Эверетт Нотт.       На нем была та самая мантия, в которой она видела его в последний раз, только теперь она не была такой безупречно чистой. Волосы аккуратно зачесаны, ладони прижаты к бедрам. Он не двигался. Он даже не моргал.       «Эверетт?..» — этот звук сорвался с ее губ испуганным, задушенным хрипом.       Она сделала шаг вперед, почти падая, и схватила его за руки. Ладони были теплыми. Живыми. Пульс под кожей бился ровно и размеренно, словно заведенный часовой механизм.       «Боже, Эверетт, ты жив… но ты умер, я видела…», — слезы, которые она так долго сдерживала, хлынули по щекам. Она заглянула ему в лицо, и слова застряли у нее в горле.       Он смотрел на нее. Но эти глаза… Это больше не был Эверетт. В его взгляде не осталось того шального, влюбленного и отчаянного блеска, с которым он целовал ее в библиотеке. Два выжженных, пепельных озерца. Абсолютно пустых.       Он медленно повернул голову в ее сторону. Его губы двинулись сухо, неестественно.             «Здравствуй, Гермиона», — голос был его, но в то же время совершенно чужим, плоским, лишенным малейшей человеческой интонации.       Дверь за ее спиной была закрыта, Реддл не входил чтобы увидеть ее реакцию. Гермиона решилась обнять Нотта и горячо шепнула на ухо: «Эверетт, посмотри на меня! Это я! Что он с тобой сделал?» — она судорожно затрясла его за плечи, но его тело было жестким.       «Пожалуйста, вспомни! Мы сбежим, я найду маховик, я всё исправлю!»       «Время не любит, когда его трогают», — монотонно, без единой эмоции произнес Эверетт, глядя сквозь нее своими мертвыми, выжженными глазами.       Гермиона отшатнулась, чувствуя, как внутри всё рушится. Это были не его слова. Это была цитата, вложенная в голову, как приказ. «Какая трогательная сцена. Я почти прослезился», — раздался сзади тихий, бархатный голос Тома.       Он вышел из столовой, лениво закатывая рукава рубашки, ровно в тот момент, когда Гермиона прервала обьятия. Шрам на его ладони зловеще темнел в тусклом свете коридора. Реддл подошел со спины и с пугающей, извращенной нежностью положил руки на плечи Эверетта. Парень даже не шелохнулся. Он просто стоял, служа подставкой для чужих ладоней.       «Смотри, какая покорность», — тихо, почти с придыханием прошептал Том, глядя на Гермиону сузившимися, блестящими глазами. «Он больше не совершит глупостей. И, что самое главное, он никогда больше не посмеет коснуться тебя без моего разрешения. Он твой, Гермиона. Мой личный подарок для моей послушной девочки.»       Том наклонился чуть ближе, и его дыхание обжгло ее холодную щеку.       «Ну же, милая. Где твои манеры? Скажи своему папочке «спасибо». Заставь меня поверить, что ты ценишь мою заботу.»       Гермиона молчала. Слова застряли где-то в груди, превратившись в острые, колючие осколки. Она смотрела на длинные пальцы Тома, лежащие на плечах Эверетта, и понимала, что эта живая, дышащая кукла это её персональный ад. Бежать больше не имело смысла. Бороться тоже. Каждое её непослушание теперь будет оплачено не её собственной болью, а безмолвным, жутким существованием этого парня.       Том ждал. Его взгляд, тёмный и немигающий, въедался в её лицо, выискивая малейшие признаки бунта, крупицы того упрямства, которое он так усердно ломал.       Она сделала глубокий, судорожный вдох. Маска, которую ведьма так тщательно репетировала за завтраком, должна была стать её кожей. Навсегда.       «Спасибо… мистер Реддл», — её голос прозвучал тихо, бесцветно, ломаясь на последнем слове. Она опустила голову, глядя на носки своих туфель, чтобы он не увидел той бездонной, выжигающей ненависти, которая на мгновение вспыхнула в её глазах.       Реддл довольно сощурился. Тяжёлая, удушливая магия, заполнявшая коридор, на мгновение ослабила свою хватку, позволяя воздуху снова стать прохладным и прозрачным. Он медленно убрал руки с плеч Эверетта и сделал шаг к ней. Кончиками пальцев он приподнял её подбородок, заставляя смотреть на себя.       «Вот видишь. Ты можешь быть разумной, когда захочешь», — прошептал он, и его губы тронула мягкая, почти любящая улыбка. — «Я знал, что ты оценишь мой жест. Эверетт останется здесь, в поместье. Он будет твоим новым питомцем. Твоим верным псом. Твоей игрушкой. А теперь иди в библиотеку, милая. Тебе нужно заниматься.»       Он отпустил её и, развернувшись, направился обратно в столовую. Эверетт, послушный немому приказу своего хозяина, синхронно повернулся и зашагал следом за Томом, двигаясь с пугающей, механической точностью. Шаг в шаг. Ровно, размеренно. Гермиона осталась стоять в пустом, холодном коридоре. Её колотило. Она медленно подняла руки и прижала ладони к лицу, сдерживая рвущийся наружу крик.       Осень за окном продолжала ломать ветви, бинтуя их холодным снегом. Мир вокруг неё окончательно сузился до размеров этой усадьбы, где дьявол примерял на себя роль бога и любящего родителя, а мертвецы ходили среди живых.       Но где-то глубоко внутри, за запертыми дверями её изломанного разума, вопреки всему, упрямо билась единственная мысль. Маховик времени. Где-то в этом доме всё ещё лежал спасительный артефакт. И теперь, когда Том считал её окончательно сломленной, у неё появился единственный, самый призрачный шанс его найти. Ей просто нужно было играть свою роль безупречно. Послушная, кроткая, тихая. Живая кукла в руках чудовищного кукловода.

***

      Ночь опустилась на поместье внезапно, словно кто-то задул гигантскую свечу за окном. В глубоких сумерках завыл ветер, швыряя охапки колючего снега в стекла библиотеки. Весь остаток дня Гермиона провела там, покорно перелистывая пожелтевшие страницы, едва осознавая смысл прочитанного. Том ушел сразу после их утреннего разговора. Внезапно появившийся Абраксас шепнул что-то о срочном сборе Ближнего круга, и дьявол покинул свой дом, оставив после себя лишь леденящий шлейф темной магии.       Она выждала несколько часов. Когда часы в холле глухо пробили семь вечера, Гермиона проскользнула за дверь своей комнаты. Босые ступни почти не касались холодного паркета. В усадьбе царила мертвая тишина, нарушаемая лишь редким треском дров в камине.       Кабинет Тома находился в самом конце западного крыла. Сердце Гермионы билось в самые ребра, когда она потянула на себя тяжелую ручку. Дверь поддалась без единого звука ни скрипа, ни сопротивления заклинаний.       Она шагнула внутрь, ожидая увидеть пустую, погруженную во мрак комнату, но тут же замерла, прижав ладонь к губам, чтобы сдержать вздох.       За огромным дубовым столом Реддла, освещенный блеклыми, колеблющимися огоньками свечей, сидел Эверетт. Перед ним ровными стопками лежали тяжелые фолианты и горы древних, рассыпающихся от старости манускриптов. Его пальцы, некогда такие живые, теперь с пугающей, механической точностью удерживали перо.       Скрип. Скрип. Скрип.       Звук разрезал тишину кабинета, как тупой нож. Эверетт выводил на пергаменте идеально ровные, каллиграфические строчки. Он даже не поднял головы, когда дверь открылась.       Гермиона сделала шаг вперед, чувствуя, как у нее подкашиваются ноги.       «Эверетт…» — позвала она шёпотом, подходя ближе к столу. «Эверетт, пожалуйста…»       Никакой реакции. Кончик пера послушно впитывал чернила, оставляя за собой витиеватые латинские символы какого-то темного заклинания.       Она не выдержала. Протянув дрожащую руку, Гермиона накрыла его ладонь своей. Силой останавливая движение пера. На чистом пергаменте тут же расплылась уродливая, жирная клякса.       Только тогда Эверетт медленно, очень плавно поднял голову. Его шея двинулась с тихим шелестом. Пепельные, выжженные глаза уставились на нее. В них не было зрачков, только мутная, серая дымка покорности.       «Гермиона», — его голос прозвучал плоско, без единой интонации, словно звук шел не из горла, а откуда-то из глубины пустой грудной клетки.       «Тебе нельзя здесь находиться. Мистер Реддл запретил тебе входить в кабинет.»       «Эверетт, умоляю тебя, очнись», — слезы обожгли ей глаза, когда она крепче сжала его холодные пальцы.       «Посмотри на меня. Вспомни, наш поцелуй. Вспомни маховик! Ты обещал мне помочь, помнишь? Пожалуйста, Эверетт, борись с этим!»       На мгновение, на самую крошечную, призрачную долю секунды, на дне его пепельных глаз что-то дрогнуло. Серая дымка колыхнулась, обнажая глубокое, мучительное отчаяние, запертое внутри этой плотской клетки. Его губы судорожно дернулись, словно он пытался вытолкнуть из себя крик. Он будто находился под Imperius.       Магия Тома была слишком сильной. Непреодолимой. Дымка снова затянула взгляд Нотта, возвращая лицу выражение блаженного, идиотского спокойствия.       «Ночью нужно спать, Гермиона», — монотонно произнес он, мягко, но настойчиво высвобождая свою руку из ее пальцев. Он потянулся к чернильнице, аккуратно обмакнул перо и продолжил писать прямо поверх черной кляксы.       «Мой Лорд приказал закончить перевод к рассвету. Не отвлекай меня.»       Гермиону захлестнула волна глухого, яростного бессилия. Она поняла, что говорить с ним бесполезно. Эверетт Нотт был мертв, а то, что сидело перед ней, было лишь пишущим автоматом.       Сжав зубы, чтобы заглушить рвущиеся наружу рыдания, она отвернулась от стола. Ей нужно было действовать. План не изменился — это маховик времени. Если она вернет артефакт, она сможет стереть эту реальность. Сможет сделать так, чтобы Эверетт никогда не попал под это проклятие.       Она быстро подошла к высокой книжной полке у стены, ориентируясь по памяти. Пальцы судорожно заскользили по корешкам тяжелых книг по некромантии и древней истории. Где-то здесь… Да. Вот этот деревянный завиток в резьбе панели.       Гермиона с силой надавила на крошечный скрытый рычажок.       С сухим щелчком часть книжной полки отодвинулась внутрь стены, открывая потайное углубление. Сердце ведьмы пропустило удар. Она запустила руку в темную нишу, лихорадочно ощупывая ее содержимое.       Флаконы с серебристыми нитями чужих воспоминаний. Старинный пергамент, запечатанный багровым сургучом. Какой-то темный, уродливый амулет, от которого пальцы тут же закололо иголками…       И больше ничего. Там не было маховика. Потайное отделение было пустым.       Гермиона замерла, чувствуя, как земля уходит у нее из-под ног. Внутри все рухнуло, рассыпаясь ледяными осколками.       «Нет, нет, нет…», — выдохнула она, обшаривая углубление снова и снова, сдирая ногти о шершавый камень задней стенки, — «Пожалуйста, только не это. Где он?»       Отчаяние накрыло ее с головой. Она опустилась на колени прямо перед открытой панелью, упираясь лбом в холодное дерево полки. Если Том уничтожил маховик или унес его с собой, она заперта. Она останется в этом кошмаре навсегда, превратится в такую же послушную, безмозглую куклу, как парень за ее спиной.       Сзади все так же монотонно раздавался скрип пера.       Скрип. Скрип. Скрип.       Гермиона диким, загнанным взглядом обвела кабинет, молясь увидеть хоть какую-то зацепку. И тут ее глаза зацепились за тяжелую бронзовую вешалку у самой двери.       Там сиротливо висело плотное пальто из темной шерсти. Пальто Нотта. На подоле все еще виднелись подсохшие комья грязи и бледные пятна соли от того самого снега, который шел в ночь его убийства. Том, верно, притащил вещи парня вместе с его оживленным телом…       Движимая безумным, неосознанным импульсом, Гермиона поднялась с колен и бросилась к вешалке. Ткань пальто пахла холодом, сыростью и едва уловимым, горьким ароматом сигарет, которые Эверетт курил будучи живым.       Она запустила руку в правый карман — пусто. В левый — лишь пара пустых бумажек для записей и сломанный грифель.              «Ну же, пожалуйста», — шептала она, чувствуя, как слезы застилают глаза.       Она начала лихорадочно прощупывать подкладку, продвигаясь к груди. Пальцы наткнулись на внутренний потайной карман, скрытый за тяжелым отворотом. Ткань там была жесткой, а на самом дне прощупывалось что-то твердое, круглое и металлическое.       Гермиона судорожно потянула за край подкладки. Из темноты кармана на свет показался знакомый, покорёженный золотой ободок. Стекло на маленьких песочных часах было разбито, а внутри, застряв между сломанными шестеренками, неподвижно замерли искрящиеся песчинки времени.       Маховик. Он был здесь.       Гермиона прижала изувеченный артефакт к груди, едва сдерживая судорожный всхлип облегчения. Ее колотило от осознания открывшейся правды.       Том не знал.       Великий, гениальный, всевидящий Лорд Волан-де-Морт просто не знал о том, что маховик выкрали. В ту ночь он был настолько упоен своей безграничной властью над смертью, настолько поглощен чудовищным триумфом своего ритуала, что даже не снизошел до того, чтобы обыскать карманы убитого им мальчишки. Для Реддла Эверетт Нотт был никем. Глупым, влюбленным ничтожеством, посмевшим покуситься на его собственность. И эта абсолютная, слепая гордыня Дьявола сыграла с ним злую шутку. Он оставил ключ к ее спасению прямо у себя под носом, на вешалке в собственном кабинете.       Гермиона быстро спрятала сломанный маховик в глубокий карман своего платья, бережно придерживая его рукой.       Она обернулась к столу. Эверетт все так же монотонно скрипел пером, выводя ровные буквы. Свеча почти догорела, и длинная тень парня уродливо изламывалась на стене, напоминая тень марионетки на ниточках.       Девочка подошла ближе и в последний раз посмотрела на его бледный профиль. На этот раз в ее глазах не было слез. В них горел прежний, чистый и опасный гриффиндорский огонь.       «Я вытащу нас, Эверетт», — тихо, но до ужаса твердо пообещала она в темноту комнаты, — «обещаю тебе. Он заплатит за все.»       Парень не ответил. Перо в его руке совершило очередной плавный виток, продолжая переводить тексты для человека, который разорвал его душу. Но теперь Гермиона знала: этот театр абсурда скоро подойдет к концу.

***

      Прошло три дня. Три бесконечных, серых дня, в течение которых Гермиона превратилась в идеального призрака самой себя. Она научилась ходить бесшумно, опускать глаза при приближении Тома и послушно кивать на каждое его издевательски-мягкое замечание. Ночами, пока поместье засыпало, а Эверетт в кабинете продолжал механически скрипеть пером, Гермиона вела свою собственную, смертельно опасную игру.       Она тайно изучала починку маховика.       Каждую свободную минуту, когда Реддл отлучался по делам, она проводила в самых темных, заброшенных секциях библиотеки. Ей удалось найти старинный, покрытый плесенью трактат по хрономантии, магии времени. Она прятала его под матрасом, изучая сложные, изломанные формулы при свете тускло горящей свечи, зажав рот ладонью, чтобы не выдать себя ни единым шорохом.       Сегодняшнее утро началось с ледяного тумана за окном. Гермионе повезло. Том ушел еще до рассвета, и она воспользовалась этим, чтобы пробраться в закрытую архивную комнату на третьем этаже. Там, на самой нижней полке, среди старых бумаг, она нашла то, что искала, старую схему распределения временных потоков внутри артефактов.       Но там же, к своему огромному удивлению, среди хлама она наткнулась на пожелтевшую, потрепанную книгу в простом тканевом переплете. На форзаце изящным, размашистым почерком было написано: «Джейн Остин. Гордость и предубеждение». А чуть ниже стоял фамильный штамп: «Из библиотеки семейства Реддл. Литтл-Хэнглтон».       Это было наследие его магловских предков. Книга его бабушки или деда, которую Том, ведомый какой-то извращенной сентиментальностью или гордыней, похоронил тут, как позорное клеймо своей полукровности.       Гермиона схватила обе книги. Сердце бешено колотилось. Ей нужно было немедленно вернуться в свою комнату, пока дьявол не вернулся домой.       Она почти бежала по узкому, полутемному коридору второго этажа, прижимая фолианты к груди. Тоненький трактат по хрономантии она спрятала под обложку магловского романа, молясь чтобы этот трюк сработал.       Вдруг впереди, у самого поворота к ее спальне, послышались тяжелые, уверенные шаги.       Паника ослепила ее. Гермиона резко затормозила, пытаясь развернуться и броситься назад, в тень гобеленов, но подошва туфли предательски скользнула по начищенному паркету. Из-за угла на полной скорости вышел Реддл.       Она с размаху врезалась прямо в его широкую грудь. Старинные книги едва не выскочили из ее ослабевших пальцев, но она успела перехватить их, судорожно пряча за спину, за натянутую ткань своего платья.       «Мерлин, Гермиона!», — раздраженно выдохнул Том, покачнувшись от сильного удара. Он удержал равновесие и мгновенно перехватил ее за талию, жестко фиксируя на месте. От него пахло морозным воздухом, горьким табаком и той самой удушающей, темной силой, которая всегда заставляла ее колени дрожать.       «Ты совсем ослепла? Куда ты несешься, сломя голову?»       «Извините, сэр… я просто… я не хотела», — заикаясь, зашептала она.       Ее колотило от ужаса. Руки за спиной судорожно сжимали проклятый трактат. Если он опустит взгляд, если он почувствует ее животный страх, то всё кончено. Он поймет, что она замышляет. Он уничтожит маховик, а ее заперет в подземелье.       Реддл нахмурился. Его глаза, темные и проницательные, сузились. Он почувствовал ее панику, она была слишком явной, слишком острой, чтобы списать ее на обычный испуг от столкновения. Его ладонь на ее талии сжалась сильнее, притягивая девушку почти вплотную к своему телу.       «Что ты там прячешь?», — его голос упал до опасного, леденящего шепота. Он попытался заглянуть ей за спину, его левая рука, покрытая тем самым уродливым шрамом от ритуала, медленно двинулась к ее локтю, — «Ну же, Гермиона. Показывай.»       «Ничего, сэр, правда, ничего…»       «Не лги мне», — звенящая сталь в его голосе разрезала тишину коридора, — «твое сердце колотится так, будто ты совершила убийство. Что у тебя за спиной, милая? Неужто нож?»       Его пальцы железной хваткой сомкнулись на ее запястье, силой вытягивая ее руку из-за спины. Гермиона поняла: через секунду ловушка захлопнется. Ей нужно было отвлечь его. Любой ценой. Сломать его концентрацию, сбить с толку, заставить его переключить внимание.       Она была готова на все.       Гермиона резко подалась вперед, перехватывая инициативу. Свободной рукой она вцепилась в лацканы его идеально отутюженного пиджака и, приподнявшись на цыпочки, отчаянно, резко впилась в его губы поцелуем.       Дьявол замер.       Его тело мгновенно превратилось в камень. Он явно не ожидал от своей дрессированной, запуганной куклы такой яростной, судорожной вспышки. Его хватка на ее запястье на секунду ослабла, и Гермиона воспользовалась этим, чтобы незаметно протолкнуть трактат по хрономантии глубже за спину, зажимая его между своим бедром и холодной каменной стеной, к которой они были прижаты.       Поцелуй был сперва леденящим от подступившей к горлу паники, но мгновенно стал обжигающе горячим от безумного выброса адреналина. Она целовала его так, словно от этого зависела ее жизнь. Впрочем, так оно и было.       Удивление Тома длилось лишь мгновение. В следующую секунду его извращенная, хищная натура взяла верх. Он глухо зарычал прямо ей в губы, и его ладонь, соскользнув с запястья, грубо вплелась в ее густые, растрепанные волосы, закидывая ее голову назад.       Реддл ответил на поцелуй с той самой собственнической, удушающей нежностью, которая всегда ее пугала. Он подчинил себе ее дыхание, сминая ее губы, властно и глубоко проникая языком, словно заявляя свои права на каждую клеточку ее существа. Его тело, горячее и сильное, вжалось в нее, лишая малейшей возможности двигаться. Гермиона тихо застонала от этой тяжести, чувствуя, как земля уходит у нее из-под ног. Ей казалось, что он выпивает ее душу, заменяя ее своей темной, ядовитой магией.       Дьявол подался вперед еще сильнее, практически вколачивая ее в холодный камень стены. Гермиона шумно, прерывисто выдохнула ему в губы, когда он резко, без малейшего зазора прижал свои бедра к ее телу. Сквозь тонкую ткань колючего шерстяного платья и его брюк она явственно почувствовала горячую, требовательную твердость, уткнувшуюся ей в низ живота. Этот откровенный, животный импульс заставил ее замереть от шока.       Его пальцы на ее затылке сжались до боли, фиксируя ее неподвижной, пока его губы спускались к ее подбородку, а затем к чувствительной коже на шее, где он резко, до крови прикусил ее, заставив ведьму вскрикнуть.       Реддл действовал как хищник, упивающийся беззащитностью. Его свободная ладонь медленно, с тяжелым нажимом скользнула вниз по ее талии, жестко сминая складки юбки, и легла на ее бедро. Он властно подался промежностью вперед, усиливая это удушающее, интимное давление и заставляя ее еще сильнее прогнуться в пояснице.       Каждое движение рождало между ними лихорадочный, почти осязаемый жар. Гермиона до крови закусила губу, чтобы сдержать стон, в котором панический ужас опасно мешался с непрошеным, чистым, физиологическим откликом ее собственного тела на его напор. Том дышал тяжело, хрипло, его поцелуи становились все более властными, глубокими, не оставляющими ей ни единого шанса на глоток воздуха.       Пальцы на ее затылке сжались до боли, наматывая на кулак густые каштановые пряди и фиксируя ее голову, пока его губы медленно спускались ниже. Он обжег дыханием ее подбородок, готовый еще раз впиться зубами в чувствительную кожу на шее.       Но в этот момент Том дернулся, еще сильнее вдавливая ее бедра в стену, и это движение стало роковым. От резкого сдвига ткань ее платья натянулась. Тяжелая книга магловского романа скрывающая в себе тонкий трактат по хрономантии, которую Гермиона отчаянно прижимала бедром к холодным камням, выскользнула. В гробовой тишине коридора раздался отчетливый, тяжелый и глухой стук упавшей на пол книги.       Реддл замер.       Его губы, находившиеся в миллиметре от ее ключицы, остановились. Изогнулись в улыбке. Вся та горячая, удушливая похоть, которая только что заставляла его тяжело дышать, испарилась в долю секунды, уступая место ледяной, бритвенно-острой паранойе хищника. Наваждение спало.       Гермиона почувствовала, как ее сердце просто перестало биться.       Наконец он медленно отстранился. Его дыхание было тяжелым, рваным, а глаза горели тем самым опасным, лихорадочным блеском, от которого у нее перехватывало горло. На его бледных губах блестел влажный след от их поцелуя.       Дьявол смотрел на нее сверху вниз, и на его лице медленно расцветала сытая, торжествующая улыбка психопата, который верил, что окончательно сломал свою жертву. Но вместе с тем в его взгляде мелькнуло опасное, трезвое понимание. Том Реддл был слишком умен.       «Как интересно…», — прошептал он, и его пальцы нежно, почти любовно очертили контур ее покусанных губ, — «моя маленькая, покорная девочка сама бросается мне на шею. Какая поразительная страсть.»       Он наклонился к ее уху, обжигая его горячим дыханием, и добавил со смешком:       «Но ты плохая актриса, Гермиона. Что же ты там так усердно прячешь, если платой за это стал твой поцелуй? Ты ведь готова была отдать мне все, лишь бы я не смотрел вниз, верно?»       Гермиона заставила себя выдохнуть, хотя внутри все кричало от ужаса. Трактат по хрономантии остался незамеченным, плотно обхвачен обложкой романа. Теперь пришло время для второй части ее блефа.       Она медленно опустилась перед ним, подняла упавший предмет и протянула вперед руку, в которой осталась лишь одна книга. Та самая, со штампом его магловской семьи.       «Вот, сэр», — ее голос дрожал, идеально отыгрывая роль пойманного с поличным, устыженного ребенка, — «я… я нашла это в архиве. Я знаю, что вы ненавидите маглов. Я испугалась, что вы разозлитесь, если увидите, что я читаю это.»       Том опустил взгляд на протянутую книгу. Когда он увидел название и, самое главное, фамильный штамп семейства Реддл на обложке, его улыбка мгновенно исчезла. Лицо превратилось в холодную, непроницаемую маску.       Он вырвал книгу из ее рук, брезгливо перелистнул пару страниц и захлопнул ее с громким, сухим стуком.       «Магловская чушь», — выплюнул он, и в его глазах на мгновение вспыхнула застарелая, болезненная ненависть к отцовской крови, — «глупые сказки о грязных людях, которые мнят себя высшим обществом. Ты права, Гермиона. Мне не нравится, когда ты тратишь время на этот мусор.»       Он швырнул книгу на ближайший столик у стены, даже не посмотрев, куда она упала. Затем снова повернулся к девушке, и его взгляд смягчился, возвращаясь к той самой удушающей, «заботливой» тональности.       «Но твоя попытка искупить вину…», — он провел ладонью по ее волосам, слегка потянув их назад, заставляя ее снова поднять голову, — «твоя попытка была весьма… убедительной. Растёшь в моих глазах, милая. Иди к себе. И чтобы я больше не видел этой макулатуры в твоих руках.»       «Да, сэр», — тихо ответила она.       Том развернулся и зашагал прочь по коридору.       Гермиона подождала, пока его шаги окончательно стихнут. Едва это произошло, она обессиленно сползла по стене. Ее руки ходили ходуном, а место укуса на шее саднило и горело.       Выдохнув, она встала, взяла книгу и прижала ее к груди закрылв глаза. Ловушка захлопнулась, но на этот раз в пользу куклы. Теперь у нее было все, чтобы вернуть свое время назад.

***

      Прошла неделя. Жизнь в поместье превратилась в изнурительный, монотонный танец на пороховой бочке. Том больше не зажимал её по углам так откровенно, как в тот день у стены. Но их тактильная связь не прерывалась ни на сутки. Реддл словно упивался своей властью, то и дело нарушая её личные границы с извращенной, пугающей нежностью.       Он мог подолгу, почти гипнотизируя взглядом, гладил её по волосам, пока она покорно сидела за книгами в библиотеке. Его ледяные пальцы медленно, нарочито неторопливо убирали непослушную каштановую прядь ей за ухо, обязательно задевая кожу. Отчего у Гермионы каждый раз по спине пробегала дрожь. Иногда за завтраком он задерживал ладонь на её шее, аккуратно поглаживая большим пальцем вену, словно проверяя уровень её страха по бьющемуся пульсу, а затем с неизменной, удушающей заботой пододвигал ей чашку кофе. Эта постоянная, мягкая демонстрация контроля изматывала сильнее любых пыток, напоминая ведьме каждую секунду, что она здесь пленница.       Эверетт стал её постоянной тенью. Реддл приказал ему охранять Гермиону, и парень следовал за ней повсюду, безмолвный и исполнительный. Он стоял у дверей её спальни, сидел в углу библиотеки, когда она читала, и никогда не заговаривал первым.       Но этой ночью всё изменилось.       Гермиона сидела за столом в своей комнате. Часы давно перешагнули за полночь. Убедившись, что Том уехал на очередную встречу Пожирателей, она достала из-под матраса заветный трактат по хрономантии и вытащила сломанный маховик времени.       У неё не было волшебной палочки, Реддл лишил её главного оружия. Без палочки любая попытка починить сложнейший артефакт казалась безумием, но Гермиона цеплялась за этот шанс как утопающий за соломинку. Если магия недоступна, она сделает всё, что возможно, своими руками. Она тайно стащила из швейной корзины в гостиной тонкую серебряную иглу и крошечные щипцы, надеясь выровнять погнутые шестерни вручную.       Эверетт, как обычно, замер у самой двери. Его фигура сливалась с тяжелыми портьерами, пепельные глаза смотрели вникуда. Для него её манипуляции не имели значения, Том не давал приказа отнимать у неё старые железки, только следить за её перемещениями. Не позволять ходить в его кабинет, в архив, в подвал…       Гермиона зажгла крошечный огарок свечи, тщательно заслонив его со стороны окна ладонью, и склонилась над механизмом. Согласно книге, перед тем как запечатать хронометр заклинанием, нужно было идеально, до микрона, выровнять центральную ось. Работа в полумраке, без люминесцентных чар, была изнуряющей. Пальцы Гермионы подрагивали от вечного стресса и недосыпа.       Она осторожно завела острую серебряную иглу под разбитое стекло, пытаясъ подцепить крошечное золотое колечко.       Щёлк.       Металл скользнул. Острый край разбитого магического стекла маховика глубоко полоснул её по подушечке большого пальца. Гермиона тихо, болезнечно шикнула и отдернула руку. На золотой корпус артефакта упала крупная, рубиновая капля крови.       Пропитанные хроноэнергией песчинки внутри механизма мгновенно среагировали на этот всплеск. Они вспыхнули тусклым, сиреневым светом и с тихим шипением впитали влагу. Шестеренки внутри маховика сами сделали короткий, судорожный полуоборот. Кровь волшебника — чистая, концентрированная магия.       В ту же секунду у двери раздался странный звук.       Гермиона обернулась. Эверетт, который до этого часами мог стоять неподвижно под ее дверью, резко качнулся вперед, отварив дверь. Его шаг не был похож на механическую походку куклы, он споткнулся, словно его собственное тело внезапно отказалось ему повиноваться.       «Эверетт?» — испуганно прошептала она, на всякий случай прикрывая маховик ладонью.       Парень тяжело, со свистом вдохнул воздух. Его грудная клетка судорожно поднялась. На его бледном лбу выступили крупные капли пота. Он сделал еще один рваный шаг к столу, его руки, обычно безвольно висевшие вдоль туловища, задрожали.       Он смотрел на её окровавленный палец. Ритуал Тома связал Эверетта узами крови и подчинения, но, похоже, магия её пролитой крови пробила брешь в его ментальных оковах. Магия её сущности, впитавшаяся в маховик, на мгновение срезонировала с его собственным изломанным сознанием.       «Гермиона…» — этот выдох был другим.       В нём не было того деревянного, монотонного тона. Голос сиплый, сорванный, живой. Из самого адреса его запертой души.       Он рухнул перед её стулом на колени, точь-в-точь как тогда, в кабинете, но теперь его движения были хаотичными, испуганными. Его дрожащие пальцы потянулись к её раненой руке. Он перехватил её запястье, хватка была слабой, судорожной, но невероятно горячей.       «Эверетт, ты слышишь меня?» — у неё перехватило дыхание. Она подалась к нему, вцепившись взглядом в его лицо.       Мутная пепельная дымка в его глазах отчаянно, судорожно завихрилась. На секунду, всего на одну бесценную секунду, серая пелена полностью сошла с его зрачков. На неё посмотрел прежний Эверетт Нотт. Тот самый мальчишка, который целовал её между стеллажами. В его взгляде плескался такой первобытный, дикий ужас и неописуемая ментальная боль, что Гермионе захотелось закричать.       «Больно…» — прохрипел он, и из его глаза выкатилась одинокая, прозрачная слеза, оставляя дорожку на бледной, похожей на мел щеке.       «Гермиона, мне… так больно. Внутри… его голос. Он везде.»       «О боже, Эверетт…», — она свободной рукой обхватила лицо парня, чувствуя, как его бьет крупная, непрекращающаяся дрожь, — «я починю его. Слышишь? Еще немного. Я вытащу тебя, я всё изменю, потерпи, пожалуйста, борись с ним!»       Он судорожно замотал головой, его пальцы до боли впились в её ладонь, пачкаясь в её крови.       «Не успеешь, не стоит меня спасать. Я мертв…», — его губы дрожали, он хватал ртом воздух, словно тонул, — «он знает… он чувствует всё. Каждый раз, когда я… когда я пытаюсь вспомнить… он выжигает мне разум изнутри. Гермиона, если я… если я забуду окончательно... Пожалуйста. Оставь меня.»       Это была его настоящая, последняя воля. Крик о помощи живого человека, запертого в собственном сознании, которое насильно перекраивали под нужды Тёмного Лорда.       «Нет, я не оставлю тебя! Мы уйдем вместе!» — из её глаз всё-таки брызнули слезы, смывая маску хладнокровия.       Но время вышло.       Внезапно Эверетт замер. Его зрачки расширились, а затем серая, мертвая дымка с новой силой хлынула из глубин его глаз, затапливая живой блеск, словно чернила, пролитые в чистую воду. Его лицо мгновенно разгладилось, теряя всякое выражение. Мышцы расслабились. Он медленно отпустил её руку и поднялся с колен. Движения снова стали плавными, идеальными, механическими.       «Кровь нужно остановить, Гермиона», — произнес он тем самым плоским, чужим голосом, от которого у неё внутри всё заледенело, — «Мой Лорд расстроится, если ты повредишь свое тело. Тебе нужно быть аккуратнее.»       Он повернулся спиной к столу, зашагал обратно к портьере у двери и вышел на свое привычное место, превращаясь в безупречное украшение интерьера.       Гермиона осталась сидеть, глядя на свой окровавленный палец и на маховик, который затих и перестал искриться, впитав её магию. Её колотило. Но теперь, сквозь удушающий кошмар происходящего, она точно знала: Эверетт там, внутри.       Она вытерла слезы рукавом, подняла с пола серебряную иглу и снова склонилась над золотыми шестеренками. У неё больше не было права на ошибку. Каждая секунда промедления продлевала его личную пытку.

***

      Произошедшее ночью оставило в душе Гермионы глубокий след. Весь следующий день она ходила как во сне, поминутно разглядывая свой большой палец, на котором остался лишь едва заметный, тонкий розовый шрам.       Она была ошеломлена. Поражена до самой глубины своего аналитического, привыкшего к строгим правилам разума.       Всю свою жизнь в магическом мире Гермиона опиралась на логику, учебники и четкие законы заклинаний. В Хогвартсе магия крови упоминалась лишь вскользь, на уроках Истории магии, и всегда в одном контексте, как темное, варварское и давно изжившее себя наследие темных веков. В библиотеке светлой школы не было ни одной книги на эту тему. Она искренне считала это пережитком чистокровных предрассудков.       До сегодняшнего дня.       Гермиона не знала о магии крови ровно ничего. Она не понимала её законов, её цены и её анатомии. Но то, как сиреневые песчинки маховика жадно впитали её каплю, и то, как этот мимолетный всплеск её жизненной силы едва не разбил абсолютное ментальное проклятие Тома Реддла… это меняло всё.       Её кровь сработала как мощнейший проводник и катализатор. Она не просто запустила мертвые шестеренки, она на секунду вернула душу Эверетту. Между её сущностью, разбитым артефактом времени и изломанным сознанием Нотта существовала невидимая, глубинная связь, основанная на жертве и крови. И если Гермиона хотела довести починку маховика до конца без волшебной палочки, ей придется разгадать эту формулу.       В обед Том Реддл снова устроил ей изощренную ментальную пытку своим присутствием. Они сидели в малой столовой. За окном хлестал ледяной дождь со снегом, а в камине весело потрескивали дрова, создавая обманчивую иллюзию домашнего уюта.       Реддл вел себя безупречно галантно. Он сам нарезал для неё сочный стейк с кровью, и от одного вида багрового сока на белой фарфоровой тарелке Гермиону едва заметно передернуло.       «Ты плохо ешь, милая», — тихо заметил Том, откладывая приборы.       Он неторопливо обошел стул и остановился позади её спины. Его тяжелые, прохладные ладони легли ей на плечи, слегка сжимая их. Гермиона замерла, заставив себя не отпрянуть.       «Я замечаю в тебе странную перемену», — его голос лился над её ухом, как густой мед, но в глубине этого тона сквозила бритвенная острота. Том наклонился ниже, и его пальцы медленно скользнули вверх по её шее, лаская кожу и останавливаясь у самого подбородка. Кончиком большого пальца он аккуратно провел по её нижней губе, словно напоминая о том, как горячо и отчаянно она целовала его совсем недавно.       «Ты стала тихой. Послушной. Но твои мысли… они далеко отсюда. Ты что-то замышляешь, Гермиона?»       «Нет, сэр…» — выдохнула она, чувствуя, как его ледяное дыхание щекочет кожу.       «Я просто… я всё еще не могу забыть Эверетта. Такого, каким он был. Мне тяжело видеть его другим...»       Это была идеальная полуправда. Том не рассмеялся картинно. Вместо этого из его груди вырвался тихий, низкий смешок, от которого у Гермионы поползли мурашки по коже. Он подался вперед, почти невесомо коснувшись губами её макушки. Его пальцы медленно, с пугающим наслаждением погрузились в её каштановые волосы, плавно потянув пряди назад. Он заставил её запрокинуть голову, полностью открывая её беззащитную, подрагивающую шею.       В его глазах, обычно холодных, сейчас клубилась густая, осязаемая тьма. Это была чистая, хищная энергия хозяина, который упивается слабостью своей добычи.       «Ты все еще такая глупышка, милая», — его голос опустился до вкрадчивого, почти интимного шепота у самого её уха, — «признаться честно, иногда это утомляет меня...»       Его ладонь медленно скользнула вниз, тяжело легла на её горло. Большой палец мягко, но настойчиво надавил на сонную артерию, заставляя Гермиону судорожно сглотнуть. Он чувствовал, как бешено бьется её пульс под его кожей, и это доставляло ему видимое удовольствие. Хватка стала чуть крепче. Ровно настолько, чтобы лишить её воли к сопротивлению.       «Просто смирись. Его судьба предрешена. А твоя в моих руках. Помни об этом.»       Он отпустил её горло так же внезапно, как и сжал, но ладонь не убрал. Его пальцы лениво очертили линию её ключицы, поднимаясь к подбородку. Напряжение в комнате стало удушающим. Том сощурился, и его маска дьявола сменилась привычным, светским лоском. Но от этого перехода стало только страшнее.       «Кстати, о судьбе», — лениво протянул он, отступая на шаг и закладывая руки за спину, — «тебе пора привыкать к своему новому статусу в обществе. Заводить знакомства. В преддверии Святок в поместье состоится праздничный вечер. Советую тебе усиленно поработать над этикетом и манерами, дорогая».       Гермиона замерла, все еще пытаясь выровнять дыхание после его прикосновений.       «Вечер?..» — тихо переспросила она.       «Именно», — Том удовлетворенно кивнул, и на его губах заиграла тонкая, холодная улыбка, — «приедут мои приближенные. Ближний круг, их семьи, чистокровные лорды, которые разделяют мои взгляды. Малфои, Блэки, Лестрейнджи… Дом будет полон гостей, Гермиона. И ты будешь присутствовать на этом приеме. Рядом со мной.»       Внутри у неё всё похолодело. Вспышка страха была настолько сильной, что скрывать её было бесполезно. Снова предстать перед лицом этих монстров, будучи абсолютно беззащитной, без палочки, под прицелом десятков оценивающих, пренебрежительных взглядов…       Заметив, как она побледнела, Реддл снисходительно приподнял бровь.       «Не нужно так паниковать, милая. У тебя будет время подготовиться», — его голос снова приобрёл вкрадчивые, мягкие интонации. — «На следующей неделе тебя навестит Беллатриса. Я поручил ей заняться твоим внешним видом. Вы вместе отправитесь в Косой переулок, в магазин мадам Малкин, чтобы выбрать платье».       При упоминании этого имени сердце Гермионы пропустило удар, но вопреки всему, это был не ужас. Напряжение в её плечах даже немного спало.       Том внимательно проследил за тем, как разгладилось лицо Гермионы. Он, разумеется, рассчитывал именно на такую реакцию.       «Вижу, эта новость тебя успокоила», — лениво протянул он, коснувшись пальцами своей длинной сигареты, — «Беллатриса с радостью согласилась помочь. Но не забывай вести себя благоразумно. Эверетт пойдет с вами в качестве охраны чтобы ты не натворила глупостей. Надеюсь, мы поняли друг друга?»       Гермиона с трудом сглотнула и послушно кивнула.       «Да, сэр».       «Вот и славно», — Том снова улыбнулся своей безупречной светской улыбкой, затягиваясь дымом сигареты.       Вскоре, когда Том ушел, Гермиона судорожно перевела дыхание. Её колотило, но панический страх перед приемом неожиданно вытеснила холодная, бритвенно-острая решимость. Том сам, своими руками, только что приоткрыл дверцу её запертой клетки. Косой переулок. Это был её единственный и самый ценный шанс.       В голове, привыкшей к сложным уравнениям, мгновенно выстроился четкий, дерзкий план. Одной лишь библиотеки Реддла было мало. Там Том контролировал каждый её шаг, да и многие книги были защищены его личными чарами. Но в Косом переулке, среди сотен лавок, она могла легально достать то, что вернет ей свободу.       Во-первых, ей были необходимы компоненты для маховика. Чтобы завершить починку вручную. Ей нужен был звездный хронопесок взамен высыпавшегося из разбитого корпуса, а также магический припой на основе серебряной пудры. Особый алхимический состав, способный намертво скрепить шестеренки и ось артефакта без единого взмаха волшебной палочки.       Во-вторых, и это было самым важным, ей нужно было знание. Произошедшее ночью доказало, что она не знает о магии крови ровно ничего. Ей придется научиться говорить на языке дьявола, погрузиться в ту самую темную грязь, которую она всегда презирала, изучить родовые узы, проклятия подчинения и основы некромантии. Только так она сможет найти брешь в ритуале Тома и освободить Нотта.       В Косом переулке, в лавке старьевщика или на дальних, скрытых от посторонних глаз стеллажах «Флориш и Блоттс», наверняка можно было отыскать запретные трактаты, которые чистокровные покупали в обход министерских запретов. Ей нужно будет лишь правильно использовать расположение и доверчивость семнадцатилетней Беллы, чтобы на пару минут отвлечь её внимание у витрин.       Гермиона поднялась из-за стола и посмотрела на Эверетта, стоявшего у двери. Его глаза снова были пустыми и мертвыми, но теперь она знала, какая мука скрывается за этой фарфоровой маской.       «Потерпи», — мысленно обратилась она то ли к нему, то ли к самой себе, сжимая кулаки до белизны в костяшках.