THE YEARNERS

      Грэм не верит, что это с ним происходит.       Это может происходить с кем угодно, но не с ним. С каждой проходящей секундой в этом мире кто-то начинает трахаться, но не он. Каждый день кто-то теряет девственность, но не он.       Это всё просто не может быть про него.       Однако. Реальность считает иначе. Реальность смотрит на него синими глазами, пахнет ландышем и жасмином, не терпит отказов, и ей ты в принципе никогда не захочешь сказать «нет».       Впрочем, каким бы ни было реальное мировое соотношение трахов в секунду, Боженька бросил кости и решил, что именно сегодня — черёд Грэма.       А как он этим воспользуется — уже не Его забота.       В свой первый выходной Грэм планировал поспать подольше, но просыпается вместе с рассветом, как диснеевская, ебать, принцесса. Причина у этого, правда, не столь очаровательная: живот ноет и крутит, вроде кишки внутри перестраиваются. Грэм даже задумывается, не траванулся ли вчера чем-то. На сонную мысль «ага, точно отравился. любовью» крякает, сворачивается калачиком, пробует заснуть опять.       На удивление, получается.       Проснувшись позже помятым и уставшим, вспоминает, как ещё дома, собирая чемодан в дорогу, несколько минут пялился на своё — прости, господи — нарядное нижнее бельё. Единственное в его распоряжении, так как не было особо перед кем наряжаться. Раньше. Чёрные трусы-шорты от Calvin Klein, слишком тесные и сзади и спереди, чтобы носить каждый день. Или вообще — носить. Помнит, ещё думал: ты идиот. Ты реально считаешь, они тебе пригодятся? Да и знаешь, как оно бывает. Не возьмёшь — может и мизерный шанс какой будет, а возьмёшь — сглазишь.       Он отпихивает ногой крышку чемодана и открывает отсек с нижним бельём.       Взял.       Хорошая работа, Грэм из прошлого. Иначе Грэму из очень-недалёкого-будущего пришлось бы идти к Нику без трусов. Да, он бы наверняка это оценил, да и в принципе трусы — любые — наверняка долго на нём не задержаться, но всё же.       На самом деле ещё не вечер и ещё можно успеть сглазить, но что-то ему подсказывает, что рядом с Ником никакие сглазы не работают. Точнее, ни одно дурное знамение не посмеет пойти против него и его желаний, как-никак, он — существо куда более высшего порядка.       Телефон загорается на тумбочке и Грэм как будто по одной вибрации чувствует, кто это там пишет.       В их общий чат летят сообщения. nickname09 внимание nickname09 завтракать НИКТО не идет nickname09 все приходим ко мне мы заказываем кучу вкусной и вредной жрачки и садимся смотреть какую-нибудь смешную ванильную хуйню для гетеросексуалов       Не ту смешную ванильную хуйню для гетеросексуалов, в которой снимался твой бывший? nickname09 феликс без обид       Феликс отзывается сразу же. salanderhusband хватит меня буллить я таким родился       Посмеиваясь, Грэм ставит на его сообщение большой палец вниз. nickname09 не упоминай песню леди гаги в своем гетеросексуальном контексте пожалуйста nickname09 не заставляйте меня ждать!!!!!!!! nickname09 грэм я на тебя смотрю тебя это касается в первую очередь       Интересно, почему же «не заставлять ждать» касается его в первую очередь?       Грэм, так или иначе, себе изменять не собирается, и на прямое обращение всё равно не отвечает — только вешает на последнее сообщение Ника поцелуйчик. Довольный собой начинает собираться, чувствуя, как урчит живот — не разберёшь, от голода или от волнения.       На чисто формальное опасение остаться с Ником наедине — видимо, переживает, что его начнут домогаться раньше положенного — судьба отвечает тем, что сводит с Симби и Феликсом по дороге, и в номер они заваливаются все втроём.       Внутри играет что-то темповое и ненавязчивое, подходящее для утренней разминки. На экран телевизора уже выведен список, состоящий из розово-цветочных и неоновых постеров сосущихся парочек, как будто бы говорящих «давай, попробуй выбрать из нас самых кринжовых». Слышится приглушённый голос, открывается дверь в ванную, и — да откуда у него столько шмотья? а главное, нахуя?       Ник выходит на очи скудной публики в невиданном ранее пижамном комплекте — светло-голубых штанах и рубашке в вертикальную полоску. Навевает ассоциации с каким-нибудь отдалённым от города пансионом для мальчиков, тайными встречами в холодных коридорах после отбоя, и тихими смешками под одеялом.       Одна из невоплощённых сексуальных фантазий, похоже. Хотя, фантазиям о закрытых и гендерно-изолированных учебных заведениях лучше ими и оставаться, ведь пансион для мальчиков в действительности стал бы для Грэма одним из худших кошмаров. Не говоря уже о том, что он точно не оказался бы там с кем-то под одним одеялом — скорее был бы тем, кому такие любители экшена мешают спать.       Смотреть на Ника, как обычно, невозможно — он выглядит мягким и воздушным, будто кувшинка, с босыми ногами, влажными кончиками волос и закреплённой сзади на заколку чёлкой, и Грэму до одури хочется подбежать, поднять так, чтобы ступни оторвались от пола, и вжать его в свои рёбра. Но он только прячет руки за спиной, словно доказательство своего намерения совершить нечто постыдное, и не может прекратить улыбаться как полоумный.       Не знает, что благоприятней скажется на способности адекватно оценивать реальность — если Ник уделит ему особое внимание, или на людях станет вести себя, как и всегда.       Но не ему это решать. Ему лишь принимать последствия.       Он и принимает.       Когда Ник похлопывает по ковру, приглашая сесть рядом на пол. Когда протягивает ему телефон с раскрытым меню, даёт первому выбрать себе поесть и жмётся грудью к его плечу. Когда отводит в сторону ногу, чтобы коснуться его колена своим коленом, и тянется мизинцем, чтобы коснуться его мизинца.       Грэм принимает последствия, когда — непослушные ухмылки и нечаянные вздохи и взгляды украдкой, глаза в глаза, от которых мир ставится на паузу. Когда уже всё сказано и всё решено — и остаётся только приятное ожидание, притаившееся внизу живота и на кончиках пальцев.       Он почти начинает верить, что это сохранится между ними, как самая сладкая тайна, пока Феликс не предлагает сходить на ночной сеанс в кино. Грэм молчит, помешивая трубочкой лёд в стакане с колой, как бы доверяя Нику придумать им обоим отмазку.       Зря.       — Не сегодня, — отзывается Ник до того буднично, вроде ставит в известность, что цветы вечером поливал.       Будь у него больше времени, наверно, можно было бы почуять подвох.       — Мы с Грэмом ночью будем заняты.       И ничего. Ничего, сука, больше не добавляет. Только макает свою блядскую картошку фри в свой блядский соус.       Ночью. Заняты. Нет, Грэм может и умудрился бы понять это как-то по-своему, но у нормальных людей тут возможна одна-единственная интерпретация. К тому же она верная.       Он таращится на Симби с Феликсом, и ему кажется, что выражение на собственном лице сейчас ничем не отличается от их. И что у них есть все основания думать, что для него это — тоже новость.       «Вы с Грэмом будете заняты? А Грэм в курсе?»       Вероятно, именно благодаря этому выражению наивысшего замешательства, и состраданию того уровня, которое проявляют лишь к выброшенным на улицу щенкам, слова Ника остаются без сальных комментариев и игривых подхихикиваний. Иначе, с чего бы им ещё его жалеть? Ну, Симби разве что тянет длинное «оке-е-е-ей», будто сказанное курсивом, и такой широкий оскал, как у неё при этом, встретить можно только в средневековых сказках про лисиц.       После того, как Ник без спроса разлил весь их чай, Грэм едва подавляет в себе неловкость, смеётся над идиотскими поступками главных героев и абсурдным количеством постельных сцен вместе со всеми чисто на автомате, и в общем сидит так, будто ему подушечку с иголками под зад подложили. Умом вроде понимает, что Симби и Феликс наверняка уже хуй забили на эту информацию, и он буквально единственный, кого это всё ещё ебёт, но разумными доводами не получается заглушить тревожность. Ник всего-то прозрачно дал понять, что ночью у них важные дела — честно и без отговорок, — а ощущение такое, что предоставил право прийти и поглазеть, чем они будут заниматься.       Вроде таблички «не беспокоить», но если бы она не висела скромно не ручке двери, а сама стучалась ко всем на этаже.       Вот вам точное время и номер комнаты, и да, ни в коем случае не приходите.       Злиться на Ника не выходит, зато на себя более чем. Мог ведь ответить первым. Мог бы, вместо того, чтобы ещё и это на него взваливать, а потом обижаться, что он ответил как-то не так, как самому хотелось.       Не в первый раз же это происходит, а ты всё никак не научишься. Ник, может, и понимает об окружающих больше, но это совсем не значит, что он знает, как изъебнуться, чтобы не задевать твоих нежных чувств.       Казалось, обнажил вчера всю душу, но недооценил, сколько всего ещё предстоит узнать друг о друге. И это самая лучшая и худшая часть.       Ближе к концу первого фильма все принимают единогласное решение — происходящему не хватает мороженого. Ник, хоть и тоже был за, смотрит на всех, как на предателей, и открывает приложение доставки. Спустя полчаса точка на карте оказывается всего в паре поворотов от отеля, и кто будет спускаться в лобби решается уже не столь единогласно; поэтому приходится прибегнуть к «камень-ножницы-бумага». Ник, сначала проиграв камню Грэма, а потом ножницам Симби, матерится себе под нос и неохотно скользит в тапочки.       Дверь за ним захлопывается, Грэм смотрит на неё с опаской и недружелюбно, как будто понятия не имеет, почему эта часть стены внезапно пришла в движение и как она посмела отобрать его. Несколько раз неловко порывается следом, как верный, и немного глуповатый, пёс.       На третий всё-таки вскакивает.       — Я сейчас, — не зная, как объяснить свой порыв, и обязан ли вообще это делать, просто бросает дежурную фразу, вроде в туалет собрался.       — Эй, — оклик Феликса останавливает, заставляя обернуться, — вы там это, по дороге не заблудитесь.       — Ага, — Симби делает контрольный. — А то мороженое растает.       Нельзя на них обижаться. Они честно сдержались в первый раз, ну а тут… ты уже сам подставляешься.       Грэм дёргается в конвульсии — то ли в попытке что-то ответить, то ли показать неприличный жест, — но в итоге в сердцах машет на них рукой. До дверей его провожает гиений смех.       Он тормозит Ника на повороте в самом конце коридора, почти гавкнув его имя в страхе, что не успеет. Сводящий с ума оранжевый свет из плафонов выключили, и из больших окон по обеим сторонам льётся белым сквозь шторы. Ник останавливается в точности напротив, присно подсвеченным, как грёбаный святой.       Пижама эта ещё.       — Теперь ты у нас нетерпеливый?       В бархатной тишине его громкий голос особенно величественен. Если после света в конце тоннеля людей кто-то и встречает, то именно так он и звучит.       Похоже, Нику не нужны объяснения, почему рыжая шавка за ним увязалась. Почему пристыжено поджимает уши и хвост, но всё равно предано трусит за ним. Ник просто опирается рукой на стену и просто начинает говорить, как только Грэм оказывается на дистанции выстрела ружья в упор. Всё равно не так близко, как было вчера, а всё, что не так близко, как было вчера — Грэма больше не устраивает.       Кажется, что способен загрызть сейчас любого, кто надумает из своего номера и носа высунуть.       — Никак не дождёшься, когда останешься со мной наедине? — откровенный до желудочных коликов, он накручивает прядь на палец. — Одно твоё слово, и я вежливо их спроважу.       Вежливо, и так же прямолинейно?       — Нет, я… — Грэм покашливает, стараясь спрятать тот факт, что голос подводит, — я подожду до вечера.       Вечером хотя бы можно будет попросить свет выключить…       Вот Ник посмеётся.       — Идём, — он кивает в сторону лестницы.       Это была команда «следовать», если ты не понял.       Шагая почти рука об руку, спускаются в лобби по ступенькам. Телефон уже сообщил о прибытии курьера, но они ну прям совсем не торопятся.       — Зачем ты им так всё рассказал? — Грэм прикладывает все усилия, чтобы это не звучало как претензия. Или, ещё хуже — разочарование. Берёт ответственность за свои дурацкие чувства полностью на себя, как Ник вчера сделал для него.       Возможно, кое-чему всё-таки научился.       — Я думал, это останется между нами.       Признаётся в своих неоднозначных переживаниях, сразу провоцирует диалог, не надумывая лишнего, не размусоливая, и уверен, что поступает правильно — ещё не разблокированный уровень для Грэма Каннингема. Но вот откуда такое ощущение, вроде щёлкнул гепарда по носу?       То, что вчера он облизывал твоё лицо, ещё не значит, что сегодня его не откусит.       — Что, прости?       Ник замирает на ступеньке ниже. Оборачивается, яростно дёргая головой, хлестнув волосами по воздуху, как древнегреческая фурия. Поднимается обратно, вставая ровно на одну ступеньку выше, чтобы смотреть сверху вниз. Сквозь мягкие черты, которые ещё мгновения назад хотелось зацеловать до видимых отметин, проступает угрожающая гримаса. Она говорит: если ты извинишься прямо сейчас, я готов сделать вид, что этого не слышал.       Грэм рискует; но только потому, что верит, что выглядит сейчас достаточно покорно и смиренно, чтобы на него сильно не злились.       — Малыш, ты сегодня спишь со мной, — привычно одним предложением он выбивает из груди весь воздух. — Это ты должен ходить и всем рассказывать.       Ну конечно.       Конечно, это то, чего ты хочешь. Было бы странно, будь иначе.       Грэм думал: о связи с такими, как он, не желают распространяться такие, как Ник. Но теперь, теперь он понимает.       Тайна. Для кого — украшенный драгоценными камнями сундучок с замком-сердечком, для кого — заклеенная на скотч картонка.       Вопрос перспективы.       А какой звезде, рождённой космосом, свободной и не стыдящейся своих желаний, захочется быть засунутой в ссаную коробку?       Грэм бы и не посмел, правда. Более того, он бы и не выдержал веса такого секрета. Есть громкость, которую невозможно заглушить, и яркость, которую невозможно убавить. Сила, какую не сдержать. Грэм бы наслаждался тем, как Ник сияет во всей красе для всех, зная, что у сего бриллианта есть грани, сияющие только для него. И этого ему более чем достаточно, ведь не так давно — не было вообще ничего.       Но даже мысль, размазывает он собственный взгляд по его лицу. Даже мысль о том, что кто-то знает, что ты будешь делать со мной сегодня ночью, приводит меня в бешенство. Я ревную к ничтожному проблеску в чужом сознании, вспыхнувшему о том, что может принадлежать лишь мне. Что так давно и так долго принадлежало лишь мне.       Если бы я только мог прогнать твой образ из каждой головы в этом мире, чтобы хоть на полсекунды ты стал исключительно, чрезвычайно, единственно моим.       Я знаю, что моё отношение к нашей первой ночи как к чему-то сакральному — это моя, и только моя проблема. Я не хотел, чтобы кто-то знал о ней, но раз ты решил.       — Я не могу так, — Грэм упирает глаза в пол. — Это личное.       Подытоживает все свои мысли. «Это личное». Не знает, как описать по-другому. Он никогда не произнесёт такого вслух.       Даже интересно, Ник бы впечатлился или испугался, если бы узнал обо всём, что он думает? Или посчитал бы умилительным, вроде как собачонку, которая лает на всех подходящих слишком близко, но стоит сказать ей «фу» и она послушно притихает?       — Аккуратнее, — Ник смеётся слегка обескураживающе. — А то я ещё решу, что ты меня стесняешься.       Ты ведь не рассматривал, что эта твоя ревностная придурь может быть воспринята таким образом?       — Нет! Я… я, наверно, себя стесняюсь. Рядом с тобой.       Ник неодобрительно качает головой, типа для порядка, но не говорит ничего. Да и так-то не обязан.       Возможно, это его способ сказать «тебе нужно больше себя уважать, но если ты этого делать не будешь — ничего страшного».       Добравшись вместе до лобби, Ник забирает пакет с мороженым у симпатичного молодого доставщика. Улыбается ему так, что у Грэма возникает острое желание силой мысли взрывать каждого, кто приближается к нему на расстояние вытянутой руки и у кого есть хуй.       Да, Феликсу тоже придётся отойти подальше.       Вроде всегда признавал, что ревнив, но сегодня это переходит всякие границы. Логично, что чем ближе к мечте, тем обиднее её терять. И тем сильнее боишься, что её свиснут прямо из-под носа. Поэтому, когда они снова скрываются на лестнице, он позволяет своей мелочности ненадолго засиять — свободной от пакета рукой берёт Ника за локоть, и не отпускает весь путь наверх. Заявляет о своей позиции подчёркнуто молча, в лицо не смотрит, но воображения хватает, чтобы смутить самого себя до кончиков ушей.       Пару раз пытается беспалевно пощупать пульс на сгибе, как будто это поможет что-либо понять, но собственный шумит в ушах и мешает.       — Я тут ещё кое о чём подумал…       Решается обсудить один пункт, о котором как-то запамятовал вчера. Скорей всего, когда они окажутся наедине друг с другом в следующий раз — будет уже не до этого, да и поздно.       Ник останавливается рядом со своим номером. Опирается спиной о стену и по-деловому скрещивает руки.       Если бы это был коридор пансионата для мальчиков, он бы ждал в этой же позе, чтобы увести его в рай.       — Слушаю.       Грэм перебирает в пальцах завязки пакета, вперив взгляд Нику куда-то в район ключицы.       — Мне надо, э-э, побриться?       — Зачем? — его брови удивлённо изгибаются. — У тебя вполне гладкое лицо.       Пожалуй. Но, в отличие от тебя, у него не всё такое же гладкое…       — Я не… — Грэм пытается говорить серьёзно, но теряет слова посекундно, — я не про...       — Расслабься, я понял. Просто шучу. — Ник пожимает плечами, улыбаясь нарочито корректно. — Ну, если ты считаешь, что тебе так будет комфортнее… я не возражаю.       Грэм вздыхает, дёргает губами беззвучно, словно молящийся. Раздражается, что придётся повторять заново, петляя в предложениях, будто в какой-то шпионской комедии.       — Нет, я не об этом спрашиваю. Ты хочешь, чтобы я побрился?       Боится, что и сейчас выразился слишком иносказательно, но Ник в ответ издаёт ещё более глубокий и сердитый вздох. Разве что глаза не закатывает.       — Блядь, Грэм, нет. Если бы меня до такой степени отвращали волосы на мужском лобке, у меня бы секса не было. Не надо тебе бриться.       Не надо так не надо. Чего злиться-то сразу?       — Хорошо, — не смеет дальше испытывать его терпение. По крайней мере, ближайшие пять минут. — Я понял.       Ник берётся за ручку двери, как бы ставя в разговоре точку, но так и не нажимает на неё. Оборачивается.       — Слушай, а если бы я сказал, что мне обрезанные нравятся? Ты бы уже бежал к хирургу записываться?       — Откуда ты знаешь…       — Откуда я знаю? Грэм, давай серьёзнее.       Да куда уж.       Нет, правда, откуда он знает?       — Ну, эм, н-нет… наверно…       Ответ в аккурат такой же жидкий, как и его позиция по этому поводу.       С одной стороны, едва собрался с духом, чтобы член показать тому, кому действительно хочется. И то пока лишь на словах. Что тут говорить о том, чтобы показать его тому, кому не хочется совсем?       С другой же стороны… если ради кого-то готов и под танк лечь, то чего стоит лечь под нож?       Грэм кривится, остервенело гонит эти мысли. Если продолжит — разочаруется в себе до точки невозврата.       Ник скептически наклоняет голову, щурится. Как злой двойник твоего психотерапевта, ясно видит, что менталка напротив трещит по швам, но у него уже две минуты как закончились часы приёма, так что…       — Ладно, обсудим это позже.       Может быть. В первых числах никогдабря. Такой диалог Грэм не спровоцирует сам, а Нику будет легче — да и удобнее — просто забыть.       С момента, как они возвращаются в номер, и из гостиной слышится радостное — и немного издевательское — «мороженое пришло!», Грэм словно бы пытается ухватить происходящее за хвост, но оно случается с ним быстрее, чем он успевает осмыслить. Всё что он может сказать: остаток дня проходит… сумбурно.       Иногда даже слишком.       Мороженое съедается раньше, чем заканчивается второй фильм — в несколько раз нуднее первого, над которым даже посмеяться не выходит. Цокнув языком уже в какой-то там раз, Ник делает то, что давно хотелось сделать всем — выключает его нахуй. Раскидывает руки, потягивается так широко, что живот выглядывает из-под рубашки. Поднявшись с пола, толкает всех под задницы ногой и командует собираться на прогулку.       Его Высочество желает променадить.       Но, кажется, словно все именно этого и ждали. Ну, кроме Грэма. Он надумал сидеть весь день дома в свой первый выходной в родной стране, в которой не был шесть лет, только из-за того что будет вечером.       Ник был прав. Давай серьёзнее.       Грэм уходит к себе, влезает в джинсы, не протягивая ремень в последнюю шлёвку и оставляя кончик болтаться. Наверх надевает красную полосатую кофту в стиле то ли Фредди Крюгера, то ли Курта Кобейна, и в которой недавно был на ужине. Чемодан у него не бездонный, в отличие от некоторых. Возвращается обратно к уже собранному Нику в брюках в чёрно-белую полоску, облегающем эластичном топе и заправленной полурасстёгнутой блузкой. На его солнечном сплетении остаётся маленький перевёрнутый треугольник голой кожи, почти такой же белой, как и остальная одежда.       Не признать собственное желание оставить в этом месте укус, вроде аксессуара, привлекающего яркого пятна в его монохромном силуэте — значит соврать.       Считал, что Ник будет последним, кто станет предупреждать взрослых о том, что они куда-то намылились. Признаёт, был неправ.       — Нас отпустят одних? — спрашивает Симби, поправляя кудри у зеркала, когда он заканчивает разговаривать с Джонатаном по телефону.       — Нет.       — Отстой.       — Мы несовершеннолетние, и мы слишком дорого стоим, чтобы с нами что-то случилось, — Ник оттесняет Симби бедром, становится рядом в отражении и начинает приглаживать свои волосы, передразнивая её движения. За что она запускает в них пальцы, мстительно взъерошивая.       — Амир нас повезёт и сопроводит. Он как тень.       — Звучит как-то расистски.       — Не придуривайся, ты поняла, что я имею в виду.       На выходе из отеля пахнет моющим средством, которым чистили лестницу, стоит курьерский велик и почему-то одна единственная машина, которая вроде как готова куда-то ехать. И это вовсе не серый Астон Мартин.       — Эй, — Феликс зовёт Ника, когда он идёт к ней без какой-либо задней мысли, — Джо не оценит, если мы к чужому дяде в тачку сядем.       — Это наша машина. Мне прошлая надоела, я попросил новую арендовать.       — Только что?       — Ага, блядь, минут пять назад.       Грэм догоняет, что это скорей всего сарказм только через полминуты. Ну мало ли, деньги же многое решают.       Чёрный Кадиллак Эскалейд с дополнительной парой дверей, перегородкой от водителя и повёрнутыми друг к другу четырьмя задними креслами. Выглядит люксовым до пизды, пахнет богатством, и ощущается, как очень модный катафалк. В таких президентов убивают.       Ник не даёт конкретного пункта назначения, просто говорит «куда-то в центр», и машина трогается с места.       Где, собственно, начинается центр Голуэя становится понятно, когда отели вдоль дороги не смешиваются органично между пабами, кафе, магазинами и супермаркетами, а втискиваются через одного, а то и подряд. Не один Грэм обращает на это внимание. Ник отрывается от обсуждения, стоит ли им всем вместе идти в кино на «Русалочку» или не нести лишний раз деньги Диснею. Наклоняется к его уху, шепчет, ладонью прикрывая рот, второй рукой указывая на проползающий мимо очередной хостел.       — Хочешь, отправим их домой и снимем номер на пару часиков?       О, в нетерпеливости с ним точно не выйдет тягаться.       — Это же центр туристического города, — Грэм хотя бы старается привести рассудительные аргументы против. Кроме, ну, очевидных. — Тут всё забронировано на месяцы вперёд.       — Считаешь, я не смогу договориться?       Ник, конечно же, их ебал.       — Нет, не хочу.       — А сюда?       — Отстань, — проговаривает Грэм одними губами. — Вечером.       Похихикав, он ненадолго замолкает. Рассматривает дорогу, устроив щёку Грэму на плечо, естественным образом заставляя того дышать через раз. Отстранившись, открывает рот снова — видимо, перед этим подумав «чего бы мне такого спиздануть, чтобы всем окружающим захотелось надрать мне зад».       — Отели, пабы, церкви, отели, пабы, церкви. Здесь только спят, пьют и молятся?       — Церковь Святого Николаса, — бормочет Грэм себе в подбородок, — я бы не возникал на твоём месте.       — Не твоей южнолондонской заднице говорить про отели, пабы и церкви, — пожимает плечом Симби.       Грэм вспоминает: помимо своего нигерийского происхождения, она упоминала, что выросла в северном Лондоне, в Энфилде. Оказывается, у неё с Ником куда больше поводов стебать и подначивать друг друга, чем казалось раньше.       — Так можно о любом городе сказать, — закинув ногу на ногу, Феликс крутит большими пальцами в воздухе. — Ты звучишь не так умно, как тебе кажется.       Ник фыркает, передёргивая воротник блузки.       Становится немного стыдно, но гордость не позволяет вступиться за него. Неловко, неприятно даже признавать, что Феликс сейчас прав. Нельзя ему позволять невежественно мелить языком без каких-либо замечаний, — для его же блага, в конце концов. Грэм мог бы, наверно, отшутиться, смягчить ситуацию чем-то вроде «эй, только я тут имею право его оскорблять», но в мыслях оно звучит настолько пошло, что из себя выдавить не получается и подавно.       — О чём думаешь? — спрашивает лёгкое прикосновение к ладони.       — Да так… — Грэм выписывает рукой что-то неясное, вытаскивает из всей истории своих мыслей за последние десять минут нечто самое отстранённое. — Как будто я Мартин Каннингем и еду в карете на похороны.       Сидящий напротив Феликс встревает быстрее. От его мягкого голоса, такого беспричинно и внезапно озлобленного, во рту становится кисло.       — О, ещё один. Посмотрите на меня, я Грэм Каннингем, я читал Джойса, я такой умный и такой ирландец.       Даже если бы ему дали время, даже если бы отмотали его вперёд на тот момент, когда моясь в душе, придумываешь остроумный ответ на спор двухнедельной давности — он бы этот ответ и там бы не нашёл.       Переглядывается с Симби и видит на ней выражение собственного лица. Опять.       — Ты совсем охренел? Завидуешь нам что ли?       Ник — такой яростный, что хочется неуютно закусить губу — аж привстаёт в кресле, впиваясь ногтями в кожу сидения. Пихает Феликса в голень ботинком, оставляя на его штанах пыльный след.       — Извинись перед ним.       — Извини, Грэм.       Странно, но он не тянет ни секунды, чтобы извиниться, не делает это сквозь зубы, и его тон приторно-вязкий, как после удачной шалости.       — Ладно, — Грэм принимает извинения машинально; всё равно нихуя не понял, что это только что было.       — Ты слишком добрый, — ворчит Ник хоть и с упрёком, но каким-то удивительно ласковым. — Я бы в лицо плюнул и только потом простил.       Феликс криво улыбается, и так, чтобы кроме Грэма этого никто не заметил...       подмигивает.       Если он думает, что так станет понятнее, то ни черта подобного.       Грэм отворачивается к окну и почти слышит, как собственные мозги завывают вентилятором внутри системника. Озарение приходит выстрелом в голову, собственно, как и многое в его жизни.       За Ника не вступился, а вот Ник за него — ещё как. Кинулся на защиту, не раздумывая ни мгновения. И, если бы не Феликс, он бы этого не увидел.       Блядь, ну только за оскорбление в свой адрес ещё спасибо не говорил. Может и было приятно узнать, что Ник в обиду не даст, но всё-таки он не просил этого делать.       Нет уж, перебьётся.       Дорожный знак, один из многих, попадается на глаза. Грэм читает вслух.       — An Fhaiche Mhór.       Громче, чем рассчитывал. Наверно, в данном случае это действительно потребность слышать себя, которой у него никогда нет, когда говорит на английском. Даже язык во рту ощущается по-другому, когда говорит на ирландском. В первую очередь хотя бы ощущается вообще.       — Площадь Эйр, — смущённо поясняет, когда замечает, что все на него смотрят. — Это парк. Остановимся там?       Ник соглашается с настораживающей радостью, но когда они оставляют машину недалеко на подземной парковке и доходят до парка пешком, всё воодушевление из него куда-то улетучивается.       — И что нам тут делать? — он разводит руками, словно собирается обхватить ими весь фонтан. — Смотреть на ржавый кусок металла?       Не выдерживая, Грэм огрызается.       — Сам ты ржавый кусок металла. А это паруса традиционных голуэйских рыбацких суден.       — Прости, но я тут на его стороне, — подкравшись сзади, Симби похлопывает Грэма по плечу. — Понимаю, что они имеют ценность для города, но выглядит не особо впечатляюще.       Общими усилиями они отговаривают Ника смотреть в карты, ведь «не у всего должна быть цель», и решают просто гулять по улицам, как изначально и планировалось. Идти куда глаза глядят.       Глаза Феликса приводят в розничный магазин, так как он не успел зарядить телефон, а зарядку проебал в отеле. На вопрос «ты реально купишь сейчас зарядку за десять евро на полдня, потому что свою забыл в отеле?» отвечает лаконичным «да», и толкает дверь.       — Грэм, мы должны убить их обоих, я сейчас серьёзно, — цедит Симби сквозь зубы перед тем, как пойти за ним.       Грэм смеётся ей вслед, пока дверь в магазин не закрывается, и припадает одним боком к красной витрине со смартфонами. Оказывается, не один остался снаружи. Не считая Амира, конечно, которого и вправду нигде не видно, но очевидно, что он держится поблизости.       Ник обходит его, останавливается напротив, зеркалит позу. Окидывает взглядом оживлённую улицу, кафешки, банк, красный двухэтажный автобус, разрисованный граффити старый и грязный таксофон. Убирает волосы, прилипшие из-за ветра к губам. И, как оно часто бывает, начинает разговор с середины.       — Прости, иногда я не могу сопротивляться.       — Ты о чём?       — О том, что ты редко мне поперёк говоришь. Правильно делаешь, в принципе, но я сейчас не об этом.       Забывшись на секунду, прислоняет голову к стеклу, но тут же дёргается в обратную сторону. Грэм ухмыляется, вспоминая, как проходил тест на достаточную ухоженность своих рук, чтобы коснуться его волос.       Он мог бы сделать это прямо сейчас. Даже не помолившись перед этим всем богам.       — Думаешь, я твои национальные чувства задеваю из-за реальных предрассудков? Я же англичанин, на такое от меня ты промолчать не можешь.       Нет, он так не думал. Ну, может, чуть-чуть. Знает, как звучат и выглядят настоящие предрассудки. Ник же просто много пиздит, и понимает, что ему за это — ничего не будет.       Это не настолько плохо, но всё ещё не хорошо.       Так или иначе, Ник ни разу не шутил про Уильяма Уоллеса или ношение килта без белья при Феликсе, а если у англичанина есть предрассудки против ирландцев — в комплект обычно идут и шотландцы тоже.       Можешь быть уверен, что все эти шпильки предназначались исключительно тебе, Грэм. И твоя ирландская идентичность была не столько окончательной целью, а лишь одним из средств пробраться тебе под кожу.       — Знаешь, когда ты ругаешься, у тебя акцент становится сильнее. Ты очень секси, когда злишься.       Знаешь, думает Грэм, я бы мог ругаться с тобой с таким акцентом, что фермер из «Крутых легавых» показался бы тебе логопедом, если бы ты просто попросил…       — Не делай так больше...       Пытается звучать решительно в своих словах, пока буквально всё остальное тело говорит в точности обратное.       — Ты же знаешь, что я не серьёзно.       Ладно, я заставлю тебя перестать. Сам.       И тебе это… понравится.       За окном книжного магазина, на стопках, подвернув под себя лапки в позе курочки на гриле сидит кот — рыжий, мордатый и толстенький. Прям потерянный брат Ку. Пока Грэм фоткает кота с разных ракурсов, остальные не обходят стороной и сам книжный.       Внутри на глаза попадается целая полка, состоящая из экземпляров книги, по которой был снят просмотренный утром фильм. На стеллаже, отведённому буктоку.       Это многое объясняет.       Увидев стеллаж и чему он посвящён, Ник целую минуту всем рассказывает, почему этого существовать не должно, и Грэм внутренне радуется, что их мнения совпадают. Ещё минут десять проходят в увлекательном занятии: все поочерёдно открывают рандомные страницы, зачитывают дурацкими голосами и ржут над каждой строчкой.       Когда работники начинают косо на них поглядывать, веселье заканчивается само собой.       А ведь увидев подобную компанию за подобным занятием со стороны, Грэм был бы именно тем, кто косо на них смотрит. Что, в прочем, и делал, если пересекался с группой подростков, громко слушающих музыку или орущих, как дикие обезьяны.       Стоило лишь обрести компанию, в которой весело, и самому стало плевать на окружающих.       Не переживай, Грэм. Лицемеришь ты не в первый и точно не в последний раз.       Когда Ник, Симби и Феликс расходятся по разным сторонам, очевидно, хотя бы примерно понимая, что хотят найти, он остаётся один на один с абсолютным непониманием, чего хочет сам. Прогулявшись туда и обратно вдоль стеллажей, несколько раз возвращается к О’Брайену и его водоплавающим, и несколько раз передумывает. Так-то ему Джойса хватило, но — а когда ещё читать такую литературу, если не сейчас? Когда станет старше, не будет уже ни желания, ни ресурсов искать пояснения к пояснениям и часами голову ломать над противоречивыми мыслеизлияниями прошловековых пьяниц и извращенцев. Пусть и гордых соотечественников.       Грэм забирает издание с полки с закрытыми глазами и, чтобы не так акцентировать чужое внимание на своём задротстве и претензии на высокую интеллектуальность, прихватывает «Кармиллу» с полки неподалёку. Говорят, любопытное чтиво с мощным лесбийским вайбом, и совсем не претенциозно.       Отправляется на поиски Ника на чистом рефлексе, потому что без него и правда чувствует себя, как с закрытыми глазами. Находит в отделе современной прозы. Он так же держит какую-то книгу, прижимая её к груди, из-за чего ни названия, ни автора не разглядеть.       Ник слышит приближение, вскидывает голову, словно потревоженный оленёнок. Смотрит несколько секунд немигающим широким взглядом, изящно заправляя мешающую прядь волос тонкими пальцами. Перетекает плавным движением в укромный угол, к стыку двух стеллажей, скрытому с трёх сторон. Приманивает к себе кивком.       Грэм подходит вплотную, думая, что ему хотят сказать что-то по секрету, но Ник молчит, и лишь водит глазами по постмодерновским минималистичным обложкам. Чуть выждав, он заговаривает сам; нависнув губами над мочкой, опустив голос ниже уровня эмбиентного шума.       — Когда… когда ты просил почитать тебе ирландские стихи, это был просто способ затащить меня в постель?       Ник усмехается и это видно по тому, как его ухо сдвигается вверх.       — С чего ты это взял?       — Ну… как-то…       Никаких реальных тому доказательств нет, просто он так чувствует.       Ник перебивает.       — Мы тут ещё целую неделю, так что обязательно устроим себе вечер поэзии.       Оглядывается и смотрит, будто перед ним полыхает пожар, который он сам и устроил.       — Я налью себе вина, ты разденешься, ляжешь в постель, и будешь мне читать. Понимаешь, я стихи куда лучше перевариваю, когда мне их читают красивые голые парни.       Грэм стискивает своих водоплавающих так, что они имеют вполне реальные шансы пострадать. Обложка угрожает слезть со страниц, как кожа с мяса.       — Я тебя ненавижу.       Произносит самым неподходящим для этих слов голосом.       — Я так не думаю. А тебе лучше думать, перед тем как задавать мне глупые вопросы.       Встречаются они у кассы. Прихватив ещё артбук по Геншину для Сирши, Грэм наконец видит, что за книгу себе присмотрел Ник. «Всё хорошо» Моны Авад.       Понятия не имеет, о чём она, но он совершенно не согласен.       Дальше следует десяток фотографий живописных зданий. Попадается по дороге уличный музыкант, которому достаётся пятьдесят евро одной купюрой, ведь ни у Феликса, ни у Ника меньше нет. Звучит предложение по приколу зайти в тату-салон (после которого выясняется, что у Феликса уже есть тату в месте «которое я никому из вас не покажу» и что Ник хочет позже сделать себе маленькое на пояснице). Следующей остановкой — кафе с бабл-ти.       Все встают в очередь на заказ, включая загруженного пакетами с книгами Амира.       Ник забирает из рук Грэма стакан, который он только получил, и подносит донышко с застывшими шариками к его лицу.       — О боже, они на твои глаза похожи.       После чего делает кучу снимков, и в большей их части глаза у Грэма размером со щёлочки из-за улыбки во всю рожу.       — Мы убиваем кареглазых ради шоколадных шариков для бабл-ти, — заявляет голосом эко-активиста на каком-нибудь форуме. — Стоит ли оно того?       Позади него Феликс смачно втягивает из трубочки.       — М-мм, ещё как стоит.       — Грэм, напоминаю, — Симби привлекающе трясёт стаканом. Её глаза похожи на шоколадные шарики куда сильнее, — мы их должны как минимум отпиздить.       Неразборчивый гомон недовольных Ника и Феликса прерывается. Просьбой сфоткаться.       Грэм поворачивает голову на незнакомый голос и видит подошедшую к ним сзади девушку, примерно их же возраста. Она смотрит на Ника снизу вверх искрящимися глазами, с надеждой сжимает в руке телефон, и выглядит так, словно своего же вопроса испугалась. За её спиной стоит, видимо, чуть более застенчивая подруга.       Грэм чувствует несвойственную себе снисходительную ухмылку — в первый раз не он здесь самый стеснительный.       Ник приятно улыбается, быстро ставит стакан на ближайший столик, ритуальным движением поправляет волосы. Наклоняется, повернув перед этим разнервничавшуюся фанатку лицом к окну. Вторая — видно, действительно боится их задерживать — подлетает следом сразу же с открытой камерой.       Эта краткая возня в кафе занимает не больше минуты, но Грэм, потягивая из трубочки в сторонке, успевает достать из глубины своих непрошеных мыслей обиду за то, что на них троих не обращают внимания.       Было бы ещё за что.       А потом — сам не понимает, рад или не рад оказаться неправым.       Пристраиваясь в кадр уже для общего снимка, ведь девушки на самом деле очень ждут сериал, знают их всех по именам и фолловят в соцсетях, на Грэма обрушивается мысль: теряет девственность, как актёр, которого никогда раньше не просили о фото.       Точно. Многовато первых разов на сегодня.       Вот бы лицо ещё нормальным вышло.       В сувенирном магазине дальше по улице идеально мягкий свет для селфи и пахнет деревом. В нём продают кладдахские кольца (которые Ник наотрез отказывается покупать именно здесь), и вообще много стереотипных — и кринжовых — вещиц для туристов. Но они всё ещё настолько колоритные, что Грэм искренне наслаждается.       Симби, наверно, думает так же, когда нахлобучивает ему на голову зелёную лепреконовскую шляпу.       Попозировав для Феликса, Грэм поднимается по тревожно шатающейся лестнице на второй этаж, придерживая шляпу за поля. Протискивается между манекенами, наряженными в разноцветные старушечьи шали и пончо, мимо полок с безделушками вроде значков, магнитиков, ручек и флажков. Почти обходит зеркало, но возвращается на секунду; цепляет висящий рядом брелок с лепреконом, прикладывает к лицу и смотрит в отражение.       К этому моменту Ник уже сам его замечает, отрываясь от разглядывания расписных глиняных горшочков и настольных ламп.       — О, — бесспорно дразнится, — вижу, ты обрёл свою истинную форму.       — Ага, — Грэм хмыкает, смущённо трогая шляпу.       Спешил ему показаться, чуть манекен не сшиб, а теперь, получив порцию подшучиваний — понятия не имеет, что делать дальше.       Внезапно, блеснув адской искрой в глазах, Ник касается его плеча. Ведёт обтянутыми вертикальной полоской бёдрами сначала в одну сторону, потом в другую. Смыкает губы, тихо тянет неузнаваемую интригующую мелодию. Которая, спустя несколько озадаченных морганий и судорожных сглатываний, превращается в «You Can Leave Your Hat On».       Его голосом звучит как то, что хочется вколоть себе в мозг напрямую.       Грэм прячет улыбку в ладони и желание в неудобном смехе.       — Ну вот откуда ты, блядь, её знаешь?       Просили же думать и не задавать глупые вопросы. И разве он не может спросить тебя то же самое?       — В смысле? — Ник больше не напевает, но не перестаёт качать бёдрами под уже заданный ритм. Выкрашенные в белый половицы поскрипывают под его ногами. — За кого ты меня принимаешь? Я — разносторонняя личность. Я смотрел «Девять с половиной недель».       Запрокинув голову, он бесстыдно хохочет, разрывая уютную тишину. Тянется к Грэму, словно хочет сотворить из него человека.       — Будешь моей Элизабет?       Грэм стискивает протянутые пальцы, даёт Нику закрутиться, поднырнув под руку, но машет головой отрицательно. Шляпа падает на пол, но до неё сейчас никому нет никакого дела.       — Я не буду даже твоей Анастейшей, Николас Чарльз Кристиан Белл.       Оу, это прозвучало… нечаянно интимно. Но так даже лучше. Наверное.       — Ну естественно, — Ник замирает, позволяя волосам закончить движение за него и по инерции скользнуть на лицо. — Естественно, ты знаешь моё полное имя.       Он порывисто шагает, припадая ладонью к груди Грэма и губами к уху.       — И как часто ты кончал, произнося его?       — Заткнись.       — Нет-нет, это серьёзный вопрос.       Отрывается от его тела так же быстро, как и прилип. Делает шаг за спину, огибая по ровной дуге, словно Грэм — случайно вставший посреди дороги фонарный столб. Не отрывая мерно разгорающегося взгляда, идёт спиной вперёд вдоль шкафов с узорчатыми вазами и вращающейся стойки с открытками. Касается всего, что попадает под руку — то ли держит таким образом равновесие, то ли это рефлекс — оставить как можно больше своих следов в любом месте, куда бы ни пришёл.       — Сколько раз ты это делал, думая про меня?       Грэм идёт следом так, будто за каждый шаг у него отнимают из гонорара. Понятия не имеет, куда прятать себя и свой стыд, за секунды разросшийся до размеров комнаты.       — Давай не будем обсуждать это здесь.       Ник обводит это «здесь» глазами, вроде и правда не понимает, почему нет. На втором этаже они сейчас одни, разговаривают негромко, и чай не в церкви находятся.       — Просто назови цифру.       Грэм не должен был считать, не должен этого помнить. Но помнит: один — он свёл себя с ума, два — Ник свёл его, три — они обоюдно ебанулись.       — Три…       — … раза в день?       — Нет! Просто три.       — Всего?       А надо было больше? И что именно: сказать больше или сделать больше?       — Ладно, — Ник ведёт плечом, тут же сбрасывая надетый на мгновение оскорблённый вид. — Не хочешь говорить настоящую цифру — не говори. Я всё понял.       Грэм снова не думает, когда спрашивает.       — А ты?..       Нормальные слова, как обычно, пролазят сквозь фильтр мозга с большим трудом, и выходят изо рта уже перемолотыми в фарш из пауз и указательных местоимений вместо названия процесса.       — Ну, ты… делал… это?       Ник тянет с ответом издевательски, как профессиональный палач, несколько очень долгих секунд наслаждается Грэмом, впечатавшим глаза в расписной графин за стеклом.       Что тут сказать — искусство.       На графине нарисован синий цветок — вероятно, василёк, — и это совсем-совсем не помогает отвлечься.       Вслух Ник так ничего и не говорит. Зато с показательной ухмылкой достаёт телефон и печатает абсолютно безумное по меркам Грэма количество времени, когда всё, чего он ожидал — это «да» или «нет».       Мог бы походить ещё, рассмотреть товары и всякие красивые штучки, но вместо этого стоит над душой, кусает губы и грызёт заусеницы, и не может сдвинуться с места, будто не сообщение от Ника ждёт, а письмо с сумой для выкупа всей своей семьи.       Наконец в кармане вибрирует. Ник убирает телефон, скрещивает на груди руки, указывая бровями вниз. «Ну давай-давай, читай».       Грэм понимает: что бы там ни было написано, ему это придётся прочесть под его внимательным взглядом, и не превратиться в конце в кучку пепла. nickname09 своим маленьким признанием вчера ты свёл меня с ума. я вертелся в постели несколько часов всё вспоминал твои глаза как у щеночка во время течки и твою мокрую дрожащую ладонь на колене. у меня так ныл член что я не мог его игнорировать. так что я довел себя до оргазма думая о том как уже сегодня оседлаю твои бедра и буду кататься на них пока ты физически не будешь способен больше стонать       — Такой ответ тебя устроит?       Непонятно, как он угадал, когда именно Грэм заканчивает читать последнее слово. Возможно, по насыщенности оттенков красного на его лице.       — Эй, не умирай. Ты мне ещё нужен.       Подскакивает, чтобы похлопать по спине.       Грэм давится слюной и красочно подстраивающимися под текст картинками в голове.       — Кхе-кхе, кхе, чёрт.       Как было бы неловко и позорно сейчас задохнутся насмерть.       Прокашлявшись, он шмыгает носом. Раскрасневшийся ещё гуще, со слезящимися глазами.       Знает, что выглядит сейчас бесконечно убого и жалко, но Ник смотрит так, как будто этого не видит. Или его всё устраивает.       Почему он этого не видит?       — Да, я… э, э, эм-м.       Готов уже даже азбукой Морзе говорить, лишь бы не произносить вслух всё, что хочет сказать. Что нужно сказать.       — Может домой поедем? — закусив изнутри щёку, Грэм поднимает такой взгляд, с каким хозяина встречает пёс, разодравший в пух и прах весь диван. — Я что-то нагулялся.       — А, то есть теперь ты домой захотел?       Ник смеётся, но ответа не требует. Просто берёт его мокрую дрожащую руку в свою — уверенную и холодную. Не оглядываясь, ведёт к лестнице и вниз.       Оставшийся день Грэм живёт только мыслями о том, как позже — Ник вновь возьмёт его за руку и поведёт за собой.       Но на этот раз — только вверх.