Отблеск подброшенной монеты

Ночь пахла кровью. Это, конечно, в жизни кицунэ не редкость — кто не любит выйти поохотиться под светом луны? Но кровь была не чужой. Она тёплым ручейком текла из раны на его боку, собираясь в небольшую лужицу на покрытой мхом земле. От неё слипалась блестящая светло-рыжая шерсть, которой Хомура так гордился. И чем больше крови утекало, тем тяжелее становилась голова, тем труднее было дышать.       Нет, он, конечно, не умрёт. Где это слыхано, чтобы лисы умирали от одной только стрелы, пущенной не самым умелым охотником? Но как же больно, больно, больно… И от раны, и от бессилия, и от не находящей выхода ярости.       В нос ударил ещё один запах, чужой. То был человек; но не стрелявший. Бок пронзила резкая боль: торчавшую из него стрелу выдернули одним быстрым движением. Хомура успел лишь клацнуть зубами — то ли предупреждающе, то ли просто от боли. Незнакомец что-то тихо, успокаивающе сказал, погладил его по спине, и Хомура потерял сознание.        Ночь пахла гарью. Хомура поджёг дом, в котором ещё в начале весны был частым и желанным гостем. Изящная деревянная постройка вспыхнула, как вспыхивает сухостой от удара молнии, и через какую-то минуту вся почернела. Прислуга, молоденькая жена хозяина и даже их бестолковая пушистая кошечка спаслись, сам же он… Какая жалость. Хомура уже минут десять как смотрел на обугленный труп того, кто столько раз звал его по имени голосом, полным нежности.       Дом ещё пытались потушить, может, слуги даже надеялись спасти хозяина. Но, увы, внутри его не было. Он лежал здесь, в саду, куда его притащил Хомура. Все руки запачкал… И белые таби, обычно безупречно чистые.       Лучше бы пошёл босиком, как-то отстранённо подумал он. Хомура вытер чёрные от золы и запёкшейся крови руки о кимоно, которое всё равно придётся стирать, и вновь взглянул на то, во что превратился этот человек. Этот человек, самым первым кинувшийся из дома и даже не обеспокоившийся поисками своей «возлюбленной». Этот человек, ровно пять месяцев назад точно так же кинувшийся из дома, но не от страха, а от злости.       Он ведь хотел в сад. Хомура помог ему попасть в сад. Правда, на мольбы потушить его горящие одежды уже не откликнулся. Разве тот послушал, когда его просили объяснить, почему он вдруг заговорил о женитьбе, хотя раньше упорно твердил своим родителям, что останется одиноким, что есть у их семьи и другой наследник? Согласился спокойно всё обсудить? Нет, когда Хомура от хлынувшей на него волны ревности и ярости почти превратился в лиса, этот подлец, жалкий трус, оглушил его вазой и наставил на него свой лук. Надо было ещё тогда ему голову откусить.       Хомура отвернулся и зашагал в сторону леса. Деревья становились всë выше, сдвигались всë теснее, отрезая его от полыхающего дома.       Ближе к реке Хомура остановился, почуяв словно бы кого-то знакомого. Вскоре он увидел юнца лет двадцати. Тот был облачён в белое кимоно из жёсткой ткани и широкие штаны хакама. Высокая чëрная шапочка на его голове чуть съехала набок. Каннуси. Точно, где-то рядом находился храм. Если Хомура правильно помнил, то был храм Инари. Видимо, юноша прислуживал всеми обожаемой богине изобилия.       — Там пожар? — задыхаясь от бега, спросил он. — Я почувствовал гарь, потом увидел дым… Им нужна помощь?       В другой раз Хомура бы оскорбился отсутствием какого-либо уважения со стороны незнакомца, но сейчас ему было всё равно. Он обернулся. Ни отблеска пламени. Только густой дым поднимался к небу, закрывая и без того редкие звёзды.       — Должно быть, догорело. Или потушили. Твоего волнения не стоит.       — А вы ведь… — Юноша, позабыв о пожаре, повернулся к нему. — Как ваша рана?       Так вот почему запах показался ему знакомым. Но как юнец узнал его, да ещё и в темноте? Видел тогда, как Хомура выбежал из дома в человеческом обличии? А, точно, волосы… У людей они ведь обычно тёмные. И, кажется, в ту ночь он был одет в это же кимоно. У него было не столь много нарядов женского кроя — а они ему так шли. И так сводили людишек с ума…       И всё же, как он умудрился в ночь мести встретиться с одним из немногих свидетелей своего бегства? Какой позор. Нужно было и этому голову откусить.       — Всё зажило, — сдержанно ответил Хомура, направляясь, как и собирался, к реке. — Спасибо за помощь.       — Вы могли бы остановиться у меня в храме на время своего пребывания здесь! — крикнул вдогонку юнец. Неужели принял Хомуру за одну из тех хорошеньких лисичек, что служат Инари и в виде каменных статуй охраняют вход в храм? Ха. — А пожар и правда закончился?       — Да.       — Кто-нибудь пострадал? Не знаете, почему он начался? — спросил юнец, вновь приближаясь к Хомуре.       — Я его и начал.       — Как это? — опешил тот.       Хомура повернулся к нему, приподнял одежды, обнажая ноги, и махнул одним из появившихся хвостов. Ближайший куст вспыхнул и озарил светом изумлённое лицо. Весьма симпатичное. Жалко будет откусывать, если доведёт. Хомура ещё раз махнул хвостом, и огонь погас.       — З-зачем?       — Не зачем, а за что. Тебе ли не знать? Если так его жаль, можешь пойти выразить соболезнования вдове. Или провести похороны, например.       — Стойте!       Застыв у каменистого берега, Хомура выжидающе уставился на юнца. Тот уже начинал его раздражать.       — Я хотел узнать… Шрам остался? Я собирался дать вам одну мазь, но когда я отошёл, вы исчезли…       И какая ему разница? Когда живёшь сотни лет, без шрамов не обойтись. Вот появится у Хомуры пятый хвост, и он возьмёт себе новое обличие, ещё незапятнанное связями с людьми. А пока придётся довольствоваться этим. Вспомнив, что люди плохо видят в темноте, Хомура встал под лунный свет, скинул верхнее кимоно, нежно-розовое с золотистой вышивкой, затем и нижнее, простое. Юноша сперва вытаращился на почти обнажённое тело, затем — резко отвёл взгляд в сторону.       — Ну что же ты? — ласково сказал Хомура, хотя внутри него закипала ярость. Не на этого недалёкого — просто ярость. Этот перед ним пока ни в чём не провинился. Но кто же ходит по ночам за кицунэ, только что убившими человека? — Ты ведь сам спросил. Смотри.       Юноша нерешительно подошёл, посмотрел на белёсый звёздообразный шрам и даже протянул руку, чтобы огладить кожу. Но, случайно коснувшись шёлкового белья, тут же отдёрнул.       — Рад, что с вами уже всё хорошо. — Хомуре захотелось расцарапать его очаровательно покрасневшие щёки. — Если вдруг понадобится помощь, приходите в храм.       — Как тебя зовут, юнец?       — Ёсито, — ответил тот после нескольких мгновений раздумий.       — Это фамилия?       — Имя… — ещё больше смутился юноша. — Подумал, вы хотите знать его.       Как самонадеянно.       — Спокойной ночи, Ёсито.       И Хомура использовал свой излюбленный приём, которым отпугивал деревенщин, когда те, увидев в ночи кого-то, похожего на девушку, начинали предлагать проводить его или привести к себе домой, чтобы «согреть и накормить». Он позволил своему лицу вытянуться, обрасти шерстью и, наконец, превратиться в лисью морду. В нос с новой силой ударили тысячи запахов, до этого приглушённых.       — И не ходи один по лесу в темноте, — произнёс он изменившимся голосом, грубым и чуть визгливым. — Можешь встретить кого пострашнее кицунэ.       Без того большие глаза Ёсито стали совсем огромными. Хомура вернул себе прежний облик и снял заколку, распуская собранные в хвост волосы. Тот труп, что когда-то был человеком, называл их бронзовыми и восхищался краской, которую Хомура якобы раздобыл в Киото у гейш. Он-то, конечно, раздобыл, но чёрную… На Ёсито его волосы, по-видимому, тоже произвели впечатление, но тот лишь склонил голову, тихо пожелал спокойной ночи и зашагал туда, откуда пришёл. Хомура проводил его взглядом и наконец ступил в холодную воду, чтобы остудить свою бурлящую кровь. Ночь пахла жарёным тофу и саке. Хомура подошёл к двум статуям лис в красных воротничках и осмотрел местность. В храме обитали духи, но, к счастью, настоящих кицунэ мёбу здесь не было. Опершись передними лапами о постамент, Хомура разом проглотил ломоть тофу, оставленного в качестве подношения, и принялся лакать почти прозрачное саке из чаши. Не пропадать же добру?       Управившись с едой, Хомура обошёл ворота, освящённые стоявшими по бокам дорожки фонарями, и, держась тени, зашёл на территорию храма. Судя по запаху, сейчас здесь служил лишь Ёсито, да и Хомуру, если он не показывает три лишних хвоста, от обычной лисы разве что собака отличит, но стоило быть осторожнее. Не хотелось давать этому юнцу лишнюю возможность посамодовольничать. Хомуре в последнее время было нестерпимо скучно, только и всего. Может, он что-нибудь украдёт у Ёсито и подкинет в ближайший дом, может, напугает спящего до икоты, может… Придумается.       Само святилище было небольшим. Оно оказалось единственной постройкой, если не считать павильона для омовения рук. Поодаль, уже за пределами храма, стоял скромный одноэтажный домишко. Хомура принюхался и направился к нему. Услышав какой-то шорох, застыл у кустов спиреи. Ёсито, одетый в однотонную юкату, сидел на энгаве и расчёсывал гребнем густые чёрные волосы. Они не были выбриты спереди или сбоку, как-то бывало у многих мужчин, и чёрным шелковистым полотном спадали чуть ниже плеч. Хомура, признаться, страсть как любил всё шелковистое… Но он явился сюда не за этим.       Он почти ползком направился к дому, надеясь незаметно проникнуть с другой стороны, но тут Ёсито вскинул голову и спросил:       — Мару?       «Мару? — возмутился про себя Хомура. — Ты кого здесь толстым назвал?»       — Иди сюда, мальчик, — позвал Ёсито. — Твой хозяин как раз оставил для тебя вяленой рыбы.       Вяленая рыба — это хорошо. Хомура вышел из кустов и сел под каменным фонарём, вокруг которого беспорядочно кружились мотыльки. Ёсито от удивления резко выпрямился. Хомура склонил набок морду и продолжил смотреть на него.       — Так это не Мару… — Он встал, скрылся в доме и вскоре вернулся с белым блюдцем в руках. Оставив его на траве, Ёсито вновь с ногами забрался на деревянный настил. — Угощайтесь. Я бы предложил что-то повкуснее, но остался только рис и овощи…       Хомура осторожно — скорее копируя повадки животных, нежели действительно чего-то опасаясь — приблизился к горке мелких рыбёшек и стащил одну.       — Мы ведь недавно встречались с вами у реки? — Хомура поднял на него взгляд, но пока не спешил отвечать. — Нетрудно догадаться. Вы крупнее обычных лисиц. И они в тёплое время не такие пушистые. А у вас всегда шерсть густая и почти что сияет.       Ёсито чуть наклонился вперёд, как будто надеясь лучше её разглядеть.       — Кто такой Мару? — спросил Хомура. Ему не очень-то нравился тявкающе-визгливый голос этого обличья, но человеком рыбу с блюдца изящно не поешь.       — Один деревенский пёс. Он часто ко мне приходит, так что его хозяин стал оставлять для него еду. Не хочет меня объедать.       — Не боишься, что этот пёс как-нибудь затреплет одну из лис, заглядывающих в твой храм?       — С чего бы ему кидаться на посланников Инари-сама? — нахмурил брови Ёсито.       — Далеко не все лисы служат Инари.       — Он хороший мальчик. Без команды не нападает. И разве кицунэ не сильнее обыкновенной собаки?       Хомура только насмешливо тявкнул. Съев ещё несколько рыбин, он лапой отодвинул от себя блюдце.       — Не понравилось? — обеспокоенно спросил Ёсито. — Не любите тунец?       — Пить хочется.       Тот поспешил принести ему кувшин с водой. Какой простак… Хомуре даже немного стало его жаль. Вряд ли он ждал вознаграждения — в прошлый раз ведь его не последовало. Просто отдавал свою еду незнакомцу. Таким обычно несладко приходится. Рано или поздно кто-то начинает ими пользоваться. Например, кицунэ.       После того, как Хомура утолил жажду, Ёсито вдруг заговорил:       — Прошло почти две недели с нашей последней встречи. Уже и не надеялся увидеть вас здесь.       — Соскучился? — ехидно спросил Хомура.       — Не каждый день встречаешь кицунэ, — уклончиво ответил Ёсито, краснея. В этот раз у Хомуры не возникло желания расцарапать ему лицо. Разве что медленно провести когтем по щеке, чтобы проверить, насколько тонка его кожа. — В наших местах вообще редко можно встретить кого-то, кроме людей из близлежащих деревень. Знаете, если хотите, можете переночевать у меня.       Хомура подошёл к дому и вскочил на энгаву. Превратился в человека, расчесал чужим гребнем волосы и, закинув ногу на ногу, покачал соскальзывающей с ноги сандалией. Сердце Ёсито точно начало биться быстрее. Добраться бы до него, подержать в руках… Хомура не из тех ёкаев, что едят людей, но иногда ему хотелось разобрать их по частям и внимательно изучить. Жаль, что они такие смертные.       Он развернулся боком и упал к Ёсито на колени, на ходу возвращаясь в лисье тело. Тот сперва застыл от удивления. Потом аккуратно опустил руку на покрытую шерстью спину и, едва касаясь, провёл вправо. Показать человеку его место или проявить снисходительность? Так-то Хомура любил, когда его гладили. Но после этого люди — да и не только они — обычно слишком многое себе позволяли.       — Можно ведь? — тихо спросил Ёсито.       Хомура лишь неопределённо дёрнул хвостом. Он пока и сам не знал. Ёсито же продолжил его поглаживать. Пальцы у него были нежные. От их монотонных движений начинало клонить в сон.       — Как я могу к вам обращаться?       — Я не называю своё имя кому попало, — ответил Хомура, приоткрыв один глаз.       — И много людей знает ваше имя?       — Людей — нет… Ёкаев и то меньше.       Он зевнул, и рука на его спине замерла. Неужто юнец испугался зубов? Да нет. Смотрел он куда-то в лес и явно не опасался остаться без руки.       — Наверное, оно столь же красиво, как и вы.       Хомура фыркнул. Рука продолжила двигаться. Вовремя — он уже думал подняться и оставить этого дурачка в одиночестве гадать его имя.       — Не подлизывайся.       — Но вы ведь правда красивы. Не думаю, что найдётся несогласный со мной человек.       — Правда? А мне иногда хочется расцарапать своё лицо до неузнаваемости.       Как он сделал это с прошлым обличием, женским. И самым первым — тоже мужским, но чуть более юным и слишком похожим на человека. Было бы удобно иногда обращаться девушкой, потому что так дурить людям головы куда проще, а на иллюзии его сил хватало недолго. Но тогда он не думал о последствиях. Да когда он вообще о них думал?       — Зачем?       — Просто так. Разве для всего нужна причина?       — Вряд ли вы послушаете, если я попрошу этого не делать, — сказал Ёсито после короткого молчания. — Но если вы вдруг тогда будете поблизости, заходите ко мне. Я обработаю раны. Вы ведь знаете, у меня хорошо получается.       — Тебе лишь бы взвалить на себя лишние хлопоты…       Хомура вновь зевнул, подобрал распластанные на досках хвосты и поддался сну.        Ночь пахла рыбой. Хомуре больших трудов стоило выловить такую большую. Ещё больших трудов, конечно же, стоило съесть всю ту мелочь, что попадалась ему до этого. Он и сам теперь пах скорее речной рыбой, чем лисом. Чего только не сделаешь ради того, чтобы хорошенько посмеяться…       Остановившись неподалёку от дома, Хомура положил серебристую тушку в траву и навострил уши. Солнце уже готовилось встать, но Ёсито пока спал. Отлично. Хомура подхватил рыбину, взобрался на то самое место, где прошлой ночью умудрился уснуть — как он на себя разозлился, когда осознал утром свою оплошность! — носом толкнул сёдзи в сторону, вошёл в тёмную комнату и закрыл за собой. Постель с самим Ёсито, безмятежно спящим, низкий столик, старенький деревянный сундук… Не забыть бы потом проверить, нет ли там чего поинтереснее одежды каннуси, например, того самого кимоно, от которого Ёсито оторвал кусок ткани, чтобы перевязать рану.       О, и множество полок. То что надо. Хомура мигом взобрался на самый верх. Устроился поудобнее, свесил вниз все четыре хвоста и посидел, вслушиваясь в тихое сопение. Вдруг проснулся? Никакого веселья тогда не выйдет. Наконец, Хомура закивал мордой, готовясь, и скинул рыбу вниз.       Та упала рядом с Ёсито, шлёпнув его толстым хвостом по шее. Юноша заворочался. Тогда рыбина, видимо, собрав оставшиеся жизненные силы — а Хомура-то думал, что придётся свои тратить на иллюзии, — вдруг подпрыгнула и принялась судорожно биться. Ёсито резко сел, потом вскочил, шатаясь, на ноги и завертел головой. Хомура, не сдержавшись, зашёлся лающим смехом, чем ещё больше напугал растерянного юнца.       — Это вы, кицунэ-сама?       Ох уж эта темнота. И почему люди так очаровательны в своей беспомощности?       — Я, — ответил Хомура и спрыгнул вниз уже человеком.       — Рыба? — спросил Ёсито, щуря глаза и забавно втягивая носом воздух. — Вы принесли рыбу?       — Именно так.       Ёсито, вздохнув, опустился обратно в постель и, нащупав затихшую рыбину, скинул её с одеяла на пол.       — Как же вы меня напугали! — воскликнул он, звуча почти сердито. Хомура дёрнул хвостом: ему понравилось выражение, появившееся на лице Ёсито.       Тот принялся шарить вокруг себя, но Хомура любезно подсказал:       — Я принёс лишь одну, не беспокойся.       — Я ищу свои очки. А, точно… — Он потёр лоб. — Привычка.       — У тебя плохое зрение?       — Да… — Ёсито пригладил растрёпанные волосы и поправил юкату. — Сильно в жизни не мешает, но с очками всё же удобнее.       Хомура сделал несколько шагов назад и спросил:       — Ты меня сейчас видишь?       — К сожалению, сейчас слишком темно, чтобы я видел что-то, кроме вашего силуэта, — улыбнулся Ёсито, явно сдерживая смешок. Это выражение его лица тоже понравилось Хомуре. — Но я бы вас видел, просто размыто. Как букву, написанную слишком жидкой тушью. Прошу прощения, не самый лучший пример…       По мнению Хомуры, очки шли далеко не всем. Большинство выглядело в них попросту смешно. Но на Ёсито, пожалуй, он бы посмотрел.       — И что случилось с твоими очками?       — Потерял, — неловко рассмеялся Ёсито. — Везде посмотрел, но так и не нашёл. Уже начал было думать, что кто-то из детей забрал, но не хочется их подозревать. — Когда Хомура вопросительно склонил голову набок, пояснил: — Поблизости нет школы, так что я иногда обучаю местных детей грамоте.       Так здесь ещё могли появиться человеческие детёныши? Досадно. Хомура не хотел бы, чтобы их с Ёсито прерывали. К тому же, могли поползти слухи, а люди так их не любят.       — Как они выглядели? Вдруг найду. У меня-то зрение получше твоего.       — Линзы круглые, оправа из бычьего рога, чёрная. Довольно потёртая.       По-видимому, окончательно придя в себя, Ёсито поднялся на ноги. Он подошёл к сёдзи и толкнул вправо. Сперва в комнату проникли лучи рассветного солнца. Вслед за ними — свежий воздух раннего утра. Ёсито постоял, глубоко дыша. Затем оглянулся.       — Я был бы рад взглянуть на вас, будучи в очках.       Хомура задумчиво покачался взад-вперёд и в два стремительных шага оказался прямо перед Ёсито. Тот от неожиданности отпрянул и уставился на него широко раскрытыми глазами.       — И куда же ты? Сам ведь хотел меня видеть.       — Верно…       Ёсито выпрямился. Они были примерно одного роста, но, поскольку обут был лишь Хомура, любивший носить гэта повыше, Ёсито пришлось задрать голову. Хомура склонил свою и вдруг вспомнил, что наверняка даже для человеческого носа весь пропал рыбой. А ему сейчас хотелось бы пахнуть чем-то сладким или, может, фруктово-пьянящим.       — Возможно, после стольких лет вам надоели восхищения вашей внешностью, — осторожно начал Ёсито. Хомура приподнял брови, намекая продолжить, и тот восхищённо воскликнул: — Но я и вправду никогда не видел никого прекраснее!       — Ты тоже недурен собой для человека, — хмыкнул Хомура.       Он придвинулся ещё ближе, и ещё, пока Ёсито весь не зарделся. Хомура намотал на палец прядь его не собранных волос, приоткрыл губы, встал почти вплотную… и прихватил Ёсито за нос. Тот застыл в ступоре и быстро-быстро заморгал.       — Ну и личико, — расхохотался Хомура, легко отпрыгнув назад. — Так бы и съел.       — Мне стоит начать переживать за свою жизнь? — подрагивающим голосом спросил Ёсито, ощупывая нос, на котором вообще-то даже отпечатков зубов не осталось. Хомура умел рассчитать силу. Обычно.       — Поздно уже. Думать нужно было, прежде чем связываться с ногицунэ. — Ёсито поднял на него удивлённый взгляд. — Да-да, ногицунэ. Я из тех самых, что обманывают, соблазняют, грабят, убивают… В общем, от людей особо не отличаются. А ты решил, что я один из хвостиков Инари? Мёбу, конечно, тоже иногда любят повеселиться с людишками, но по сравнению с нами — они ведь скучные до неприличия.       — Я подозревал… но не думал, что вы захотите об этом говорить. И что же из перечисленного вы собираетесь сделать со мной?       На удивление, испуганным тот не казался. Видимо, за свой нос переживал сильнее, чем за жизнь. Ну, за такой хорошенький нос, может, и стоило переживать. Хомура не был уверен, что не попытается снова его укусить. Или, например, это красное ушко. Да, напуган Ёсито особо не был, но смущение его никуда не делось.       — Даже я не всегда знаю, чего захочу в следующий момент. — Хомуре пришлось отвернуться, чтобы не кинуться на Ёсито прямо сейчас и не испортить себе всю охоту. — Но красть у тебя точно нечего, раз ты ещё не купил новые очки. Убивать пока не за что — знаешь, на самом деле я не очень-то люблю кровь, её так трудно отстирать… А обманывать человека, который об обмане знает, не так уж интересно. Напомнишь, что осталось, Ёсито?        Ночь пахла сыростью и попрятавшейся в норы зайчатиной. Хомура тоже искал кое-какую нору, но еда его пока не интересовала.       Он остановился на идущей круто вверх тропинке и втянул носом воздух. В прошлый раз Хомура повстречал её где-то здесь… Его уши дёрнулись, уловив какой-то шорох. Ямауба была дома. В несколько прыжков Хомура оказался у закрытой булыжником пещеры. Он полуобратился, оставив лисью морду — симпатичным личиком эту каргу всë равно не очаруешь, — и постучал по камню, поросшему мхом.       — Я знаю, что ты зде-есь, — нараспев произнёс Хомура, когда внутри стало подозрительно тихо. — Не у тебя одной нюх хороший. Выходи, дело есть.       Камень медленно отодвинулся. В проёме появилась низкая косматая старуха с широким ртом и крючковатыми руками.       — И чего лису надо от бедной престарелой женщины? — спросила она скрипучим голосом.       — Знаешь храм Инари у подножия горы? — сразу перешёл к делу Хомура.       — Что-то не припоминаю, — отвечала она, прищурив глаза.       — Да ладно тебе. Там всё ещё тобой пахнет. К сожалению… Ты ведь жила в доме у храма?       — Я мно-ого где жила, знаешь ли. Мне ведь побольше твоего.       Хомура вздохнул. Ну зачем всё так усложнять?       — Ты забрала оттуда вещь, которая тебе не принадлежит. Отдай, пока прошу по-хорошему.       — Тебе, думается, она тоже не принадлежит, — заметила старуха.       Она потёрла длинный висячий нос и отступила назад, собираясь, видимо, на этом разговор и закончить. Хомуре очень захотелось укоротить ей какую-нибудь из конечностей. Но пришлось сдержаться: несмотря на внешний вид, силищи у ямаубы наверняка было хоть отбавляй, а очки она уже могла куда-то деть. Он с очередным вздохом достал заткнутый за пояс длинный узкий футляр. Лицо старушки тут же вытянулось.       — Ёсито не курит, я бы почувствовал. Так зачем ему трубка? Полагаю, она принадлежала старику, что жил в этом доме года четыре назад. Его запах, к сожалению, тоже ещё не до конца выветрился… Раз очки пропали недавно, ты, вероятно, после долгого отсутствия вдруг решила вернуться и в спешке схватила то, что первым попалось на глаза. Так тяжело быть в месте, где его уже нет? — Хомура покачал головой. — Или ты просто решила насолить тому, кто, в отличие от тебя, не был вынужден скрываться, кто был его семьёй? Может, кровью они и не связаны, но старик явно любил Ёсито, раз дарил подарки. Очки, кажется, вещь не из дешёвых. Неужели так привязалась к человеку? Кто бы мог думать, что ямауба…       — А сам-то? — прервала его старуха. — Тот паренёк знает, что у тебя из-под кимоно иногда выглядывает?       — Знает, — фыркнул Хомура. И уже серьёзней пояснил: — Молодость и красота. Мне повезло больше твоего.       — Ду-умаешь? — Она огладила мох и неприятно царапнула когтем по камню. — А чья это кровь лет тридцать назад окрасила целую реку в красный? Что-то с тех пор я не видела твоего прошлого облика. Такого же молодого и красивого. Не покажешь?       Хомура клацнул зубами и нетерпеливо протянул ей трубку. Зарекался ведь возвращаться в места, где ещё не все знакомые померли. Но тот мужчина, чьё имя Хомура не считал нужным вспоминать, решил переехать, а потом и вовсе жениться, и попытаться убить своего любовника… И вот куда это Хомуру привело.       — Что, о своём прошлом уже не так интересно разговаривать? — трескуче рассмеялась ямауба.       Она всё же взяла бамбуковый футляр с трубкой, ощупала, понюхала, попробовала на зуб. Затем, переваливаясь со стороны в сторону, направилась в глубь пещеры. Вернулась она с очками. Те были совершенно обычными — неровного чёрного цвета, с круглыми стёклами, с петельками для ушей и незамысловатой «подставкой», которая не давала им съезжать с носа владельца. По крайней мере, по задумке мастера. И ради этого он поднимался на гору, ради этого унижался перед старухой… Хомура спрятал очки, бросил взгляд на камень, успевший вернуться на место, и уже лисом побежал вниз.       И чем он был лучше той старухи, что привязалась к старику, который о её существовании в лучшем случае подозревал? И как же глупо: бежать во весь опор по предрассветному лесу, чтобы разбудить какого-то человека, чтобы посмотреть, как он отреагирует, чтобы увидеть, быть может, его улыбку. Эту улыбку, от которой Хомуре одновременно хотелось вцепиться ему в горло и безвольным щенком отдаться ему в руки.       В Хомуре всегда словно боролось два противоположных начала. Может, эта борьба началась в нём лишь с появлением второго хвоста — воспоминания, оставшиеся со времён животного существования, были похожи на расплывшиеся от дождя картины, поэтому сказать наверняка он не мог. Может, было в этой борьбе что-то человеческое, но обострённое повадками его самого первого «я». А может, не было в нём никогда ничего человеческого, и он только пытался походить на тех, кого презирал и кому тайно завидовал, и эта самодельная маска так ему жала, что он был готов кусать собственный хвост. Хомура злился на себя, на Ёсито, на ямаубу и весь мир, но всё-таки бежал, и раздражение медленно вытеснялось предвкушением.       Почти что кубарем скатившись с горы, он застыл у ворот храма, чтобы отдышаться. Затем отряхнулся — мало ли какой листик пристал — и спокойной походкой направился к дому. И, к своему удивлению, обнаружил Ёсито сидящим снаружи.       — Рано проснулся, — пояснил тот с несмелой улыбкой, когда Хомура появился из-за кустов и встал под свет фонаря. — Чувствовал, что вы сегодня придёте.       — Неужто я тебе снился?       — Может быть, я плохо запоминаю сны… — тихо пробормотал Ёсито, потупив взгляд. Точно снился.       Хомура уже человеком сел рядом с Ёсито и протянул ему очки.       — Что это?       — Настолько плохо видишь? — фыркнул Хомура. — Нашёл то, что ты потерял. Правда, пришлось отдать взамен кое-что другое.       — Так вот куда делась трубка, — понимающе кивнул Ёсито. Он огладил оправу очков. — Спасибо…       — Хомура.       — Спасибо, Хомура-сан. — Ёсито вновь одарил его улыбкой, но в этот раз несколько грустной. — Я, конечно, мог бы купить новые, но эти мне дедушка подарил. Мы не были кровными родственниками, но я всегда звал его дедушкой… Ему нужен был помощник, и родители отдали меня в храм, чтобы не кормить лишний рот. Он заплатил им, правда, никогда не говорил, сколько… Извините, я что-то разболтался.       — Сколько тебе тогда было лет?       — Около девяти, кажется.       — А сейчас?       — Двадцать три.       — И почему ты не вернулся к семье? — продолжал Хомура расспрос, сам не понимая, зачем ему это знать.       — Какая мы уже семья? — невесело усмехнулся Ёсито. — Я первое время очень боялся дедушку. И долго не мог простить родителей за такое предательство.       — Хочешь, сожгу их дом?       — Надеюсь, это шутка? — уточнил он обеспокоенно.       — Зависит от твоего ответа, — пожал плечами Хомура.       — Не надо ничего жечь, пожалуйста. Мы стали друг другу чужими, только и всего. — Ёсито помолчал и добавил, покачивая ногой: — Но мне приятно знать, что вы обо мне беспокоитесь.       Он надел очки и повернулся к Хомуре. Выглядел Ёсито и вправду забавно, но опять эта улыбка… Хомура отвёл взгляд, закинул ногу на ногу, поправил кимоно и закрыл глаза. Всё. Теперь точно всё. Он отплатил Ёсито сполна. Пришло время уйти — уйти, прежде чем всё станет слишком серьёзно, прежде чем он окончательно потеряет голову, прежде чем кто-то из них пострадает. Над горизонтом как раз с грациозной медлительностью поднималось солнце. Символично получится. Хомура легко соскочил на землю, хотя ему казалось, что тело его стало раза в два тяжелее.       — Вы уже уходите? — Ёсито поймал его за руку, но тут же опомнился и отпустил. — Ох, прошу прощения. Но я думал, что мы могли вместе поесть… Разве вы не голодны?       Хомура резко развернулся, схватил его за запястье, привлёк к себе и с жадностью поцеловал. Сперва Ёсито просто позволял себя мять и вылизывать. Затем робко попробовал ответить на поцелуй. Когда он осторожно приобнял Хомуру за талию, тот едва удержал когти при себе.       — Может, нам лучше зайти внутрь? — смущённо шепнул Ёсито. От одного его голоса от ясного рассудка не оставалось и следа.       Решив последовать его примеру и понизить голос — людям почему-то очень нравится шептаться друг с другом, — Хомура склонился к его уху и предупредил:       — Я буду царапаться. Кусаться.       — Н-ничего страшного.       У Хомуры хватило самообладания снять с Ёсито очки, отложить подальше в сторону, чтобы ненароком не разбить, и лишь потом броситься на него, распластанного на неубранной постели. Хомура провёл языком по его шее, тут же покрывшейся мурашками, чуть прикусил кожу и прижался губами к тому же пульсирующему кровью месту.       — А вы ведь на самом деле не больно кусаетесь, — заметил Ёсито. Голос его подрагивал, но скорее не от страха, а от волнения. Может, даже предвкушения. — Что тогда, что сейчас.       — Кровь трудно отстирать, — напомнил Хомура. — Особенно с шёлка. Не хочется устраивать себе лишнюю головную боль. А что, тебе хочется больнее?       — Нет-нет, но… У меня кожа толстая, я хорошо переношу боль. Мне так ещё в детстве говорили.       Толстая, как же. Хомура фыркнул, оставил на его губах долгий влажный поцелуй — словно пытаясь не просто поцеловать, но испить до дна, — и спустился ниже. Заставив Ёсито согнуть ноги в коленях, он забрался под его юкату и зубами стащил бельё до бёдер.       — Что вы…       — А ты как думаешь? — поинтересовался Хомура, пока только проводя пальцем по его члену, аккуратному, не большому, но и не маленькому. Под стать своему хозяину. — Чего бы ты сам хотел, м?       — Чего угодно, — признался Ёсито.       Какой покладистый. Опасно, опасно. Для них обоих. Но какая уже разница? Хомура обхватил губами головку, медленно спустился до самого основания и в том же темпе двинулся обратно. Наградой ему послужили сбитое дыхание и приглушённые вздохи-стоны. Этого хватило, чтобы юката натянулась от длинных рыжих ушей, так не вовремя появившихся на его макушке. Ёсито дёрнул ткань выше и сжал плечо Хомуры.       — Не закрывай лицо, — попросил Хомура, подняв взгляд. — Я хочу видеть. И слышать.       Ёсито послушно убрал вторую руку и опустил ему на голову, зарывшись пальцами в волосы. Хомура вернулся к своему занятию. Как удобно с этим обликом — никакой тошноты, лишь лёгкая приятная слабость от недостатка воздуха. Эта слабость проникала даже в его разум, и всё, о чём он теперь мог думать, — как бы угодить, как бы заслужить похвалы за старания. Но привычка есть привычка. Пока ему хватало выдержки не выдать своих мыслей.       — Погоди… те… Я сейчас…       Хомура проглотил всё до последней капли. Дочиста вылизав член, он оправил чужие одежды и упал рядом с Ёсито.       — А вы? — вдруг спросил он. Его рука пригладила разметавшиеся рыжие волосы и опустилась на поясницу. Хомуре пришлось развязать пояс, чтобы удобно улечься со своим множеством хвостов, бугрящихся под тканями кимоно.       — Хочешь ещё? — с хитрой улыбкой спросил Хомура. — Ты когда-нибудь спал с женщиной?       — Нет, — смущённо ответил Ёсито.       — А с мужчиной?       — Разве что с вами…       — Ох уж эти девственники, — вздохнул Хомура, хотя в его голосе сквозила скорее радость, нежели разочарование. — Понимаешь ли, мужчине нельзя просто вставить. Будет больно и тебе, и мне.       Какая-то часть Хомуры была готова на эту боль. Если бы Ёсито настоял, он бы с радостью лёг на живот и позволил ему войти. Может, тогда его наконец похвалили бы… Хомура сжал ладони в кулаки. Он ненавидел эту часть себя, эту жалкую податливую глину, ненавидел так же сильно, как и дремлющего в нём зверя, всегда готового вскочить на все четыре лапы и ощетиниться. Хотя сколько у того зверя было лап или ног — тот ещё вопрос.       — Но ведь только я получил удовольствие, — вдруг сказал Ёсито. — Я мог бы вам помочь, так же, как вы мне… Хотя я не уверен, что смогу ртом…       Ёсито ещё помешкал. Его взгляд заметался между безмятежным лицом Хомуры — он наконец-то взял эмоции под контроль — и его телом. Так и встретив никаких возражений, он собрался с духом и откинул верхнее кимоно. Разобравшись с остальной одеждой, коснулся пальцами давно стоящего члена. Хомура невольно дёрнулся. Ёсито застыл, наивно заволновавшись:       — Больно?       — Продолжай, — попросил Хомура. Похоже это было скорее на мольбу, чем на просьбу, но сил, чтобы злиться на себя, не осталось.       Ёсито кивнул, шумно сглотнул и задвигал рукой так же, как Хомура до этого — ртом. Хомура резко привлёк его к себе, поцеловал, промахнувшись, в уголок рта, вцепился когтями в плечо и едва заставил себя ослабить хватку, чтобы не оставить на коже глубоких царапин. Застонав, он закусил губу и уткнулся лбом в грудь Ёсито. Прежде чем тот успел вытереть ладонь о собственную юкату, Хомура схватил его за запястье и собрал языком всё до последней белёсой капли. Горьковато.       — Вы продолжаете меня удивлять, — не сдержал смешка Ёсито. Он всё же вытер обслюнявленную руку об измятую ткань и спросил: — Можно вас обнять?       — Странно после такого спрашивать разрешения, — усмехнулся Хомура. — Но похвально.       Он сам ещё ближе притянул Ёсито, и позволил тому обнять себя. Странное было чувство, даже непривычное — словно он уже сотню лет не лежал вот так вот рядом с человеком. Хотя даже в его случае это не было правдой.       — Вы удивительное создание, — шепнул Ёсито. — Мне так показалось, ещё когда я увидел вас в первый раз.       — Когда я, поджав хвост, убегал от направленной на меня стрелы? — уточнил Хомура.       — Нет, нет… Я вас раньше встретил. В первый раз — в деревне, вы что-то покупали на рынке. Вы тогда были с чёрными волосами, и под зонтом, но день был дождливый, и мне показалось, что в отражении в луже вы выглядели как-то по-другому. Но я был без очков. Подумал, может, привиделось. А потом я увидел вас в лесу — я часто гуляю, когда не могу уснуть, особенно в лунные ночи, — и всё встало на свои места. У вас были по-лисьи светлые волосы, несколько рыжих хвостов, уши… Вы словно сияли в темноте. Теперь я понимаю, куда вы шли, но тогда я не знал. И всë же я не мог не догадаться, что вас где-то ждут, что вы и сами ждали этой встречи, раз не обращали внимания ни на что вокруг. Даже на притаившегося за деревом человека.       Он замолчал, словно бы очарованный тем воспоминанием, и Хомуре пришлось провести когтями по его запястью, чтобы тот продолжил. Ему не хотелось думать о похождениях в дом, которого уже не существовало, и о человеке, от которого не осталось даже мстительного духа. Особенно если тогда Хомура упустил возможность познакомиться с Ёсито раньше.       — Когда вас ранили… для меня эта была уже наша третья встреча. Знаете, как я волновался, когда вы пропали? Думал, вас растерзали дикие звери. Или вас всё же добил тот человек. Я ведь даже не разглядел стрелка, не знал, почему в вас стреляли и где вас искать!       — Плакал небось? Ты похож на того ещё плаксу.       — А что, если и так? — спросил Ёсито, хмуро сдвинув тонкие выразительные брови.       — Да ничего. Жаль, что я этого не видел.       — Вам наверняка ещё представится возможность.       — Не обижайся, — ласково сказал Хомура. — Мне ведь просто интересно.       — Если вам так интересно, приходите почаще.       — Хм-м… Хочешь, буду приходить каждую ночь?       — А день? — спросил он с надеждой.       Хомура прищурил глаза. Ему привычнее было появляться перед людьми при лунном свете, но юнец дело говорил. Даже с его лисьим зрением ночью многого не видно.       — Посмотрим, — сказал он наконец. — А по темноте ты всё-таки без меня не гуляй.        Ночь пахла человеком и благовониями — потому что Хомура лежал, прижавшись к спине Ёсито и уткнувшись носом в его тёплую шею. Он сегодня допоздна задержался в храме, ведь всем так и хотелось поблагодарить Инари за богатый урожай риса, и уставший, быстро уснул. Хомуре же спать не хотелось. Ему хотелось лежать не рядом с Ёсито, а под ним; ему хотелось, чтобы Ёсито стонал, вздыхал и, неспособный сказать ничего другого, звал его по имени, вместо того, чтобы преспокойно посапывать.       Сопение вдруг оборвалось. Ёсито заворочался, затем и вовсе повернулся к Хомуре лицом. Тот, продолжая лежать с открытыми глазами, наблюдал за ним.       — Не можешь уснуть? — сонно спросил Ёсито. Хомура навострил уши: впервые он говорил столь неформально. Должно быть, не до конца проснулся. Будет чем утром подразнить. — Иди сюда.       Он раскрыл руки для объятий. После недолгих раздумий Хомура прильнул к его груди и теперь уткнулся носом в шею спереди. Ёсито погладил его по спине и уже через несколько мгновений провалился обратно в сон. И почему люди так от него зависят? Сплошные неудобства.       Но так… тоже неплохо, решил Хомура. Он ещё успеет довести Ёсито своим телом до забытья. Пока же можно было любоваться его безмятежным лицом, слушать его размеренное дыхание и без каких-либо стеснений вдыхать его запах. Хомура медленно подтянулся выше, стараясь не разбудить спящего, и положил подбородок ему на плечо. Ёсито вновь заворочался, но не проснулся, лишь ещё крепче прижал его к себе.       Приятная ночь.