Петрович и Геральдович живы!

      Аникеев прижал Фосина к стене. Оба долговязые и жилистые, они переплетались и распаляли друг друга, едва смаргивая, лишь бы не отпускать даже взглядом.       — Спроси меня, да, спроси… Так сильно, чтобы… — хрипло произнёс Алик, а взгляд молодого альфы потемнел.       Непростая задача — найти слова, чтобы выразить страсть. Обозначить только свои необыкновенные ощущения, только в этом моменте, только с этим человеком. Отыскать грани мгновения и цвета разносящейся жизни. Виртуозно, с самой смелой палитрой вкусов, с особенным звучанием стонов и глубиной дыхания… Непросто. Слова всегда улетучиваются, отступают вместе с логикой и холодностью рассудка. И получается то, что получается. Импульсивно, просто и горячо, и всегда с привычным набором коротких фраз и телодвижений. Зато честно! Людям, как правило, бывает хорошо одинаково. И главное условие — их желание. Не первая попытка, не последний шанс, а спонтанное жгучее желание любить, быть, взять, отдать, слиться.       — Док, я тебя сейчас возьму…       Алик захлебнулся в этом порыве, послав к чёрту тормоза и узнав, что он может-таки ругаться со здравым смыслом. А ещё Фосин удивился, как молниеносно вспыхнуло его тело внутри. Он принимал поцелуи и ласки, отбирая губами и руками инициативу Даньки, совершенно не стыдясь своей жадности. Запах, вкус, сила молодого альфы не оглушали, а наоборот, давали с каждым глотком прочувствовать каждую ноту. Принц, которого почти скинули с рук, прошмыгнул на кухню, чтобы не затоптали в ходе «брачных» игр.       — В душ?.. — Фосин освободил рот, только запрокинув голову. — Не думай, что трахнуть возрастного омегу так просто… Не получится. Я — дитя комфорта. Правда, сейчас немного ошалевшее…       — Всё по-взрослому? — Данька улыбнулся, чмокая стоматолога в подбородок и в шею.       — Назови меня занудой, но я люблю чистоту.       — И я, наверное. Мы же врачи… Альк, у тебя стоит…       — Что? Где… — Фосин огляделся и ахнул, когда ему расщëлкнули ремень и приспустили штаны.       Данька опять схватил губы Алика, чуть исколотые щетиной, плюнул в ладонь и обжал оба члена.       — До душа не успеваем, Док, слышишь? Крышу срывает!       — Убеди…       Принц, лёжа под табуретом на мягком половичке, поблёскивал грустными навыкате глазëнками. Сами вон что-то хомячат, аж чмокают, а покормить любимого пса слабо? Просто баночку разогреть и выложить паштет в миску. Заскулить? Нет. Нельзя. Уж больно романтический настрой у хозяина. Дышит, стонет, гладит этого кобеля по спине… Ладно, можно потерпеть, уснуть и сберечь всем нервную систему.       — Да, вот та-ак… — дивный удовлетворённый стон в унисон, и взрыв нового пряно-кисловатого запаха. Пёсик прикрыл морду лапой: люди все на один запах, когда счастливы.       — Теперь в душ! Только вместе! — это рычит ветеринар.       — Убедил! — устало тянет стоматолог.       Они стягивают одежду друг с друга с маниакальным интересом пластических хирургов, оглаживая друг друга, трогая, притираясь. Будто бы секс не просто блюдо, а эффектная подача поз, каждое движение запивается поцелуем, закусывается засосом.       Когда никого больше не ждёшь, дверь ванной остаётся нараспашку, вода врубается чуть ниже температуры кожи, чтобы от её прохладного напора и по телу мчалась сладчайшая судорога. Ладони моют лучше всякой губки, пальцы скользят, проникают, доводят до первого крика, Алик уже смотрит через плечо теми ждущими глазами, которые Даня так давно мечтал увидеть.       — Где у тебя… презики, Док?       — В… аптеке за углом, кажется.       — Жестоко… Тогда придётся мне довериться.       Альберт за всё время замужества ни разу не подумал о любовнике. Несмотря на то, что очень часто в его кресло садились охрененные мужики, Фосин даже не фантазировал на их счёт. У Алика не нашлось задушевного друга, чтобы обсудить такое своё бесчувствие. Не беспокоит, и ладно. Рядом был Марк, нежный и сильный, а ещё… Альберт вдруг осознал, что не помнит, каким муж был в постели. Что он делал приятно, а что слишком быстро… Зато на каждое прикосновение Даньки изнутри словно било током, мощно, головокружительно и сладко.       Смазка у Алика конечно же не где быстро схватить, а там, где у всех омег интимное место в доме — в шкафчике у кровати. Данька держится, но звереет. Когда возвращается с заветным флаконом, трясёт обоих. Поэтому альфа входит максимально осторожно, но после первых пяти сантиметров сопротивления плоти Алик неожиданно впускает на полную с таким стоном, что Даниила накрывает. Молодой современный альфа бывает гуру любви, если меняет омег как перчатки. И омеги с опытом и вкусом. Аникеев охотником и коллекционером не был. Несколько несерьёзных связей в студенческие годы показали, что обычно несерьёзно только для альф, а у заек — вдребезги бьющиеся сердца. Даниил стал выбирать осторожнее: скучающие домоседы, деловые омеги в очках, замороченные на спасении китов активисты. Всё было не то и не так. Искра, проскочившая между ним и Фосиным в подростковом возрасте, спаяла пару контактов. Любовные похождения не приносили удовлетворения? Ещё какое! Данька ханжой не был. Молодой, интересный, изголодавшийся по любви и теплу, ему было хорошо и с молодыми и с постарше. Аникеев каждый раз слушал сердце, оно одно было способно дать особую оценку происходящему. Батя смотрел с прищуром: он-то заявление сына никогда не забывал:       — Я женюсь на докторе Фосине, Дмитрий Васильевич! Вот увидишь!       — Слушай, ну тогда надо много учиться.       — И стать врачом? — глаза пацана начинают разгораться.       — Не обязательно. Просто стать настоящим и надёжным. Этот парень должен увидеть в тебе того, ради кого можно без сожаления оставить прежнюю жизнь. И начать заново.       Даник тогда ни хрена не понял… Но позже смысл этих слов дошёл. Мало стать кем-то профессионально, надо вырасти человеком.       Данька крепко обнял стонущего Алика. Хотелось ещё больше: засунуть ему в рот пальцы, растереть до красна и острого прихода головку члена, ласково кусать тонкую кожу на вздрагивающей спине. Что-то в мозгу щёлкнуло: делай! Док не добрал таких ласк, не понравится — остановит. Он сильный взрослый омега…       Пальцы Алька просто втянул ртом, нежную россыпь укусов по спине сопроводил такими стонами, что молодой альфа чуть не кончил раньше, чем планировал, а вот к члену прикоснуться не дал. Сжал руку Дани и всхлипнул:       — Не трогай… взорвусь… Хочу подольше…       Аникеев зацеловал каждую алую метку, оставленную на светлом теле любовника. Кончили с разбегом в пару секунд. Алика Даниил почти вынес на руках. Потом топали по кухне мокрыми ногами, в полотенцах, загадочно улыбаясь.       Фосин заварил чай и разогрел творожную запеканку, нарезал сыр и ветчину. Даня слопал полтарелки, пока дождался ужин. Потом долго целовались напротив тёмного окна, дав Луне и звёздам чуть-чуть подсмотреть человеческое счастье. Поцелуи сместились ниже опять же по обоюдному согласию. Ночь обещала быть бессонной и ненасытной.       Ах да, где-то между сороковой и сорок пятой минутой поцелуев Принц тихонько напомнил о себе. Этим немного заземлив любовников до уровня ма-а-аленькой ответственности за питомца.       Наевшись, Принц на коготках прошёл в спальню, нюхая уже знакомый запах, зафиксировал горячую позу на кровати, кстати, с ним одноимённую, и поспешно вернулся на кухню. Наподглядывался уже одним глазком в ванной… Чуть не покраснел. Доктора пошли в отрыв, доктора пошли на взлёт, и желудок приятно тяготила еда.       Ну и что, что немного шумно, день был насыщенным и тяжёлым, зачем же облегчать ночь. Пёсик покрутился на коврике, лёг и уснул.       Тяжёлая рука Даниила наконец ослабила контроль и соскользнула с Альберта. Он даже улыбнулся. А согретая и натруженная поясница — нет.       — Ну а шо вы хотите, батенька? — шепнул сам себе Фосин и выскользнул из постели. Профорсировав до душа и обратно, захватив кружку горячего чая с кухни и пару овсяных печенек, он в халате нараспашку сел в кресло у окна. Данька был хорошо обозреваем, спал на животе, подмяв под себя подушку. Вернее, лежал с одним открытым глазом.       — Док, я, конечно, всё понимаю, но от меня ночью ещё никто не сбегал.       — Разбудил? Я ж только ополоснуться, чтобы задница не склеилась, — Алик опустил глаза в записную книжку. Строка за строкой.       — Пишешь план-максимум? — Даниил зевнул. — Иди ко мне. Я бы посмотрел…       — Сейчас… Почти… А? — Алик блеснул глазами в свете ночника. — Интересует, каким пунктом идёшь ты?       — Очень бы хотелось знать, и надеюсь, что… Док, что я тебя очень заинтересовал. Ты взрослый человек, серьёзный, воспитанный, что греха таить, — обеспеченный и… охрененно сексуальный.       Альберт смутился. Он и сам себя сегодня удивил и уж точно не воспитанием. Вот что означала свобода. Нет, не неразборчивость в связях, а выбор партнёра по желанию тела. Даниил привстал на локте. Они говорили так просто, словно знали друг друга много лет и вполне осознанно подошли к интимным отношениям.       — Ты спросил, какой я настоящий тогда в кабинете. Понимаю почему… Ты решил, что я, как многие омеги, флиртую и зажигаю с альфами. Мне было плохо, я почти отключался, позволил себя уничтожить в очередной раз и не справился. Тот альфа… даже лица его не помню… даже имени пациента, что мне не свойственно. У меня профессиональная память вплоть до диагноза.       — Я тогда сделал выводы не разобравшись. От тебя качало. Несло таким ароматом, что кишки скручивало, и член колом встал. Повезло, что толстовка широкая… — Даниил подтянулся к краю кровати и лёг на предплечья подбородком. — Вот это сейчас — по-настоящему, Альк. В другое верить не хочу.       — Тогда спи. А я допишу план и лягу к тебе. Завтра… воскресенье, обсудим по пунктам.       — Угу… — альфа уже уплывал, боролся со сном, ловя тускнеющим взглядом Фосина.       Окно пришлось прикрыть, потому что подул довольно прохладный ветер. Альберт поëжился, но отважно сбросил халат и лёг. К нему тут же придвинулось горячее тело, обняли сильные руки. В этом движении было столько земного… даже нет — вселенски правильного, что Алик задохнулся эмоцией. Моментально согреваясь, устроился головой на плечо, присматриваясь, как сон смягчил крепкие скулы, линии большого рта и тяжёлого подбородка. А ещё… Фосин невольно покраснел:       — Я ж волосатее тебя… Дань.       — Переживу… Это непривычно, пушисто, но очень сексуально, Док… — пробубнил молодой альфа, тыкаясь губами в висок Альберта.       Смущение ловко подменил сон. Алику снилось море, жмурящееся от солнца каждым бликом на волнах, тёплое, интимно шуршащее, обнимающее тысячью рук его и Даньку в этой солёной лазурной купели. Где-то с берега орал Петрович в своих чёрно-утячьих шортах, гремел низкий пароходный бас Дим Васильича, гавкал Принц… А ещё противно будил гудением сотовый.       Фосин разлепил глаз совсем на чуть-чуть, вторым закрытым удерживая упоительный сон, подождал чуда, что телефон, например, разрядится, но он продолжал упрямо ползти к краю стола.       — Фосин слушает, чёрт вас побери…       — Аленький, прости, что среди ночи… Не могу я, на тебя одна надëжа!       — Дядь Вов?! — Алик сел по стойке смирно, словно комсомолец, которого поймали с рукой в штанах. — Что-то на даче…       — Не-е-е, там, как на государственной границе, тишь и порядок. Зубом занемог. Я ж просто так бы не звонил: он, собака такая, шатается и болит. Сначала сам зуб крутил-вертел, полотенцем тянул — никак. Держится корнями за челюсть, как дерево за планету. Сало солёное за щеку клал, наелся уж до изжоги… а зуб не унимается. Пал Палыч, сосед, мимо на своей колымаге ехал, я попросил его зуб помочь дëрнуть. Смех и грех: он рванул, а я испугался, вдруг всю челюсть выставит, и бегом за машиной. Орать не могу, бежал минут пять; как леска начала натягиваться, я её того, ножом секанул. Потом я с электриком договорился зуб за ручку двери привязать. Тот, шкура, обещал её неожиданно распахнуть через десять минут, как я с духом соберусь. Собрался, стою, как дурак, свистнул и жду. Полчаса жмурился, а этот гад допил в крысу пол-литра и уснул. Спасай, Аленький, кончаюсь. Кто б сказал, что старого бойца победит какой-то зуб — засмеял бы!       — Так на такси почти час ехать! — прошипел Альберт, радуясь тому, как крепко спит молодой альфа. — Только, дядь, местной анестезии хватит, ладно?       — Час я ещё продержусь! — дядя Вова говорил так, словно рот был полон орехов. — А водка закончилась, да и не лезет уже… Мне б рассолу.       Альберт прихватил небольшую дорожную аптечку и гремящую коробку с инструментами. Наскоро натянул штаны и рубашку и вызвал такси. Подумав, он развернул исписанный лист бумаги и доцарапал пару предложений. Бросать молодого альфу в постели без элементарной записки было глупо и непорядочно.       Аникеев проснулся резко, как от хлопка над ухом, обшарил кровать и сел, вытирая лицо. Альберт таки сбежал, хотя в подобной ситуации всё должно было случиться наоборот. Внимание привлёк призывно алеющий листок на столе. Даня выдохнул и потянулся за объяснениями. Он читал и улыбался, радость касалась губ, как луч солнца, пробившийся в брешь тяжёлых тёмных гардин.       «Я на выезде. У Владимира Владимировича зуб разболелся. А ещё… я писал не план, а стихи. Для тебя.       Что под кожей моей ты хотел найти?       За ребром Адама, за яблоком в горле?       Я не спорю, мне трудно вперёд идти,       Так бери за руку и веди за собою.       Позволяй оступаться и тормозить,       Разрешай сомневаться, но не в себе…       Но прошу лишь руку не отпустить       И хочу, чтобы таял твой взгляд на мне.       А из всех подарков, что от судьбы       Прилетает не жаждущим, а ждущим,       Я прошу у Бога простой любви       От того, кто рядом со мной идущий.»       Данька потянулся за трусами, а потом за телефоном.       — Петрович? Доброе утро.       — Тамбовский волк тебе Петрович. В воскресенье. В восемь часов утра, вражина!       — Утятам ветеринар не нужен?       — Они у меня все порядочные, ручные и спят.       — Ты знаешь Владимира Владимировича?       — Какого из? — проворчал Серёга, пакуя зевок в кулак.       — Думаю, вряд ли это Путин.       — А-а-а-а, Ворошиловский стрелок и великий партизанен дядь Вова. Смотритель Алькиной дачи. Он ему как второй отец, а это, друг, пострашнее Путина…       — Ясно! Спасибо!       — Э-э-э, стопе! Причём тут ВВ? — Петрович подполз к краю кровати — шипеть в пол.       — Алик уехал к нему. Стало быть, на дачу.       — Поедешь? — Петрович почувствовал сзади шевеление в медвежьей берлоге и зашептал тише. — Пиши адрес, чтобы по посёлку не колесить.