Красота в глазах смотрящего

      Антонов взгляд сползает с отфрезерованных Ромкиных рук, поддевающих ласковые гитарные струны почти что ленивыми поцелуями грубых пальцев, и плавно натекает на дёрнувшую его за плечо сокурсницу. Она сначала пристально лепится к нему глазами в глаза, как-то ширя их в любопытстве, а затем склоняется к его уху. – Тошка, – с Алисы стекает аромат жжёных бенгальских огней и вина, когда её завитые пышные волосы касаются его плеча. Она стреляет острыми глазами в Рому в центре комнаты. – Правда его любишь?       Антон слегка поворачивает голову в её сторону, мимолётно вновь оглаживая взглядом Рому, а затем наклоняется к Алисе. – Давай не сейчас, – он ловит на себе ровный Ромкин взгляд и нелепо улыбается, зачем-то говоря: – Очень люблю…       Алиса на это выкатывает с губ смешок: – Ой, ну-ну-ну, Тоша, – её громкий шёпот звучит с озорством и она вдруг бодает Антона в плечо. – Я бы такому не доверилась лишний раз. – и отстраняется.       Антон лишь прикрывает глаза и вливается полупустой головой в мягкую мелодию гитары, покачивается ей в такт и расплываясь тонкими поющими губами по лицу. Рома тоже поёт: еле слышно, низко и вельветово на ощупь душой — однако Антону его слышно громче всех и желаннее чего-либо ещё; кажется, он мурлычит рядом в грудь, прямо в сердце, и льнёт ближе, по-уютному неуклюже кольцуя крупными руками — и оттого сладко пульсируют мышцы, теряющие хватку напряжения и сразу сминающиеся в нежности мыслей.       Рома в последний раз спускает с пышных губ дымку песни и замолкает, чтобы позволить теплу комнаты быть подбитым горячими салютами улюлюканий и аплодисментов. Он тихо усмехается, оставляя губы приоткрытыми, и выдыхает, зачёсывая волосы назад широкой ладонью. Его глаза жарко темнеют и мерцают в лёгком свете глухого света, а щёки едва румянятся в утомлённости. Рома встаёт с гитарой и принимается бережно крыть её в чехол, и Антон поднимается со своего места и направляется к нему. – Ну, ребят, – Ромка забрасывает чехол на спину и лениво потягивается, зевая. – Мы с Тошиком погнали, вы тут без нас продолжайте. Хорошо посидели…       Он размашисто хлопает по чужим протянутым ладоням, жмёт руки, приобнимает, после же лишь делает рваный мах рукой и разворачивается, а за ним и Антон.              Они быстро обуваются и выходят из дома.              В окнах домов, прощаясь, подмигивают закатные отблески, липнут к щекам, носам и волосам, с лёгкостью целуя мир и втискивая его в полноту своей солнечной любви — круглой-круглой и тесной. Рома закуривает, неспешно шаркая потрёпанными кроссовками по неровному асфальту. Антон качает головой и лишь пускает в рот подушечку мятной жвачки и его мысли студятся.        – Завтра коллоквиум по биостату, – задумчиво тянет Антон, тычась взглядом в измазанный облаками небосвод. – Ну ты, конечно, и гад, Ром, затащи-ил меня…              Рома на это виновато гнёт брови и приобнимает Антона, укладывая голову на его плечо.        – Да ну, Тох, – он ласково тычется носом Антону в шею, а затем садится на лавку на трамвайной остановке и, оглянувшись и убедившись в безлюдности, жмётся щекой к его животу, крепко стискивая в крупных объятиях талию. – Ты ж у меня умник как этот… с собаками… Павлов бля!              Антон выдыхает и пускает руку в жёсткие Ромкины волосы, оглаживает их длинными пальцами и макает взгляд в сливочное и едва уже цветное небо, застенчиво прячущееся за парео тёплого майского духа. Конечно, упрёк и не был серьёзен, ведь иногда надо было всё же отвлекаться от учёбы, а такое времяпрепровождение всегда отзывалось приятным жаром грудной лампадки, но Рома никогда не был смущён надобностью лишний раз извиниться перед Антоном.        – В июне практика на Белом море, – говорит Антон через некоторое время молчания и оборачивается на рокот приближающегося трамвая. Рома в последний раз затягивается сигаретой, а после отстраняется от Антона и тушит её о лавку, затем же встаёт, слегка елозя чехлом с гитарой по стеклу остановки. В пустом трамвае, точно в цистерне, качается поздний светлый вечер и крутится серебрёная прохлада. – А хотелось бы на ю-ю-юг, – с досадой тянет Антон, плюхаясь на одиночное сидение и сгибая высокие колени, точно кузнечик.              Рома садится позади него, обнимая гитару, и тогда Антон поворачивается к нему лицом, когда тот вдруг выдаёт:        – Слуш, а мож я кредит возьму, чтобы мы на море махнули, а, – он твёрдо улыбается и склоняется к спинке чужого сидения. – Скатаемся, отдохнём, а я потом выплачу! И делов-то!        – Что ты, что ты, – Антон смущённо улыбается, – Мы же дай бог отплатим это, Ромка! – он тянет руку и расторопно треплет его по голове, отвлекаясь на залитые мёдом панельки.              Рома на это ловит его ладонь и принимается с весёлостью оцеловывать её, пока тот заходится тихим, но ярким смехом, льющимся по салону трамвая как отбивающиеся о пол золочёные бусины звёзд, вдруг сорвавшиеся с неба грузными каплями.        – Ну почему мы, – важничал он меж поцелуев, – я, я, Антон, это я оплачивать всё буду, а тебе — море! Я, знаешь, я иногда думаю — а как ты вообще полюбил меня, – начинает разве что Рома, как его прерывают.        – С лёгкостью! – Антон перегибается через спинку сидения и быстро целует Рому в лоб. – Красота в глазах смотрящего, Ром, а материальное не значимо.              И они замолкают.              Трамвай идёт мимо живых деревьиц, остывающих с янтарного обжега, мимо пустеющих уже улиц в неоживлённых районах, трамвай идёт мимо мира, храня его в себе совсем иным, всё равно обласканный нежными облаками, осевшими на нём густыми меловыми разводами.        – Красота в глазах смотрящего, – лишь тихо вторит Рома, отводя задумчивый взгляд за окно.