Из пепла

      — Мать любила меня, пока мне не исполнился год. Вскоре после первого дня рождения мои волосы стали такими. — Фаранак дёргает длинную прядь и отбрасывает за плечо, стараясь спрятать горечь за едкой усмешкой. Сколько тебе лет, думает Чайльд, но тебя всё ещё это ранит. Как же сильна твоя обида на мать, на людей, на целый свет? — В Сумеру полно предрассудков, от места к месту разнящихся до абсурда. Мать приехала к Стене из глухой деревни, встретила отца. — Её лицо озаряется нежной улыбкой, и теперь сходство с Кави становится пугающе очевидным. — Он был старше неё. Приехал из Академии изучать местный фольклор. Для понимания, — она поднимает взгляд, и в нём нет ничего от высокомерной и жестокой женщины, которую Чайльд увидел на пороге квартиры, — многие люди, посвятившие свою жизнь науке, подобны звёздам, которые погасли, не засияв. Отец был таким. В Хараватате его имя почти не известно. Он посвятил свою жизнь увлечению, которое не приносило дохода, а зарабатывал тем, что обучал местных жителей грамоте и адаптировал для них учебники, переписывал понятным живым языком. Многие пустынники благодаря его труду научились читать и писать, кто-то даже поступил в Академию. Мать любила его без памяти. Но потом я оказалась… — Она тяжело вздыхает. — Мной.       Чайльд подливает ей водки и двигает ближе тонко нарезанную копчёную рыбу. Если хорошо порыться в холодильнике у Итэра, может, получится найти что-то поинтереснее, но сейчас настроение сидеть развесив уши и по глоточку цедить из своей рюмки. Напиваться сильнее уже не хочется, он в той кондиции, когда на душу сходит благодать.       — Отец с ней ругался. Убеждал, что ребёнок не может быть виноват. Но мать твердила одно — её чрево не было проклято с рождения, а значит, ребёнка подменили джинны, и следует как можно скорее вернуть его, чтобы отвести от дома беду. Проще говоря, — теперь её кривая улыбка становится безнадёжно печальной, — отвезти меня подальше в пустыню и оставить на раскалённом песке.       Чайльд давится водкой.       — Чё?!       — Таковы были поверья в её родной деревне! — Фаранак так хохочет над ним, что сама чуть не обливается. В другой раз было бы обидно, но сейчас Чайльд рад, что тягостная атмосфера хоть немного развеялась. — К счастью для меня, отец возмутился не меньше. Не помню, чтобы он хоть раз при мне злился, но когда рассказывал эту историю, сжимал кулаки так, что лопалась кожа на костяшках. Я обожала его… обожаю до сих пор. Когда мать отказалась ухаживать за мной, он взял всё на себя, учился у повитух, как обращаться с ребёнком, чем лучше кормить, как лечить мелкие хвори. Помню, как я лезла к матери, если она оказывалась рядом, липла к её юбке, умоляла обнять или хоть коснуться, но она отталкивала меня миской или ещё какой-нибудь вещью, будто сама моя кожа могла её отравить. По ночам я слышала, как мать кричит на отца, что я отравляю её, его, саму землю. Я плакала, думая, как перестать быть чудовищем, как сделать, чтобы мама снова меня любила. Я помнила, как когда-то она прижимала меня к груди, каким нежным был её взгляд, но чем старше становилась, тем сильнее размывались сладкие воспоминания. Их заслоняло настоящее, где мать толкала мне чашку с едой с другой стороны стола и сквозь зубы шептала проклятия и охранительные молитвы, стоило мне подойти.       — Ну и сука, — с чувством комментирует Чайльд. — Бабка говорила, когда младенца кикимора полешком подменяет, он хоть и чурбан растёт, но в хозяйстве-то всё равно полезный! Лицом не вышел, так не беда, материна любовь всякого исправит!       Теперь самому становится горько.       Фаранак молча чокается с ним, и они опрокидывают по рюмке.       — А дальше-то чё?       — Ну, — крутанув пустую рюмку как волчок, задумчиво продолжает Фаранак, — в какой-то момент мать поняла, что отец не сдастся. Я росла, быстро училась говорить и читать. Для матери это было ещё одним доказательством, что я демон. Она в свои годы читала по слогам и считала едва до сотни. Конечно, она не верила, что ребёнок трёх-четырёх лет может быть настолько смышлёным. Тьма невежественности порождает жестокость — я слышала это много раз, ещё чаще сталкивалась лицом к лицу, но первый урок преподала мне женщина, из чьего лона я появилась на свет. Пожалуй, единственное, чему она меня научила. — Она исподлобья смотрит Чайльду в глаза и жестоко улыбается. — Не ешь и не пей из рук того, кому не готов доверить свою жизнь.       — Она пыталась тебя отравить?!       — О нет, её план был хитрее! — Кажется, Фаранак этой частью истории почти восхищается. — Мне не было пяти, когда я начала болеть. Ни повитухи, ни лекари не знали, что со мной. Я теряла аппетит, не хотела передвигаться, чахла на глазах. Отец говорил, в те дни видел в моих глазах тень, серую и мутную, как песчаная буря. Мать как по волшебству стала ко мне ласкова, ухаживала, старалась уговорить съесть хоть немного моих любимых овощей или рыбы, поила с ложечки. Скоро я перестала вставать, только лежала, безучастно глядя в потолок. Отец понял, что ждать больше нельзя. Он мало знал о дочерях Лилупар, и бредни матери навели его на мысль, что мне не хватает… чего-то, что нужно джиннам. — Она ласково смеётся. — Отец был таким милым. В какой-то народной сказке говорилось, что джинны берут подношения кровью и вином. Крови отец готов был дать и своей, а вот польза вина для ребёнка вызывала у него сомнения…       — Да у нас, бывало, и водки в рот вливают, если в прорубь провалишься, — фыркает Чайльд. — Ну, конечно, не каждый день.       — Правда? Вы смешные!       — Может. — Он пожимает плечом. — Но помогает же! Я раз пять в прорубь падал, и ничего, даже соплей не было!       — И ты смешной. — Фаранак по-матерински треплет ему чёлку, заправляет одну прядку за ухо. — В общем, отец узнал, что в дне пути от нашего поселения в деревеньке живёт гадалка, чья бабка пришла из пустыни и умела говорить с джиннами. Полагаться на науку было уже бессмысленно, и отец в отчаянии решился отвезти меня туда. Нанял отряд пустынниц и пару ездовых яков, стал собирать меня в путь. Мать обезумела. Цеплялась за его руки, умоляла не забирать меня, поехать одному и вернуться с лекарством или ответом, как меня лечить. Говорила, дорога убьёт меня, так я слаба, уж если умру, так хоть в своей постели. Чем горячее она убеждала, тем яснее отец понимал, что, вернувшись, не застанет меня живой. Он сделал вид, что согласился, попросил мать приготовить его любимый напиток из орехов аджиленах и красноплодников, а как только она ушла, схватил меня и выбежал из дома. Говорил, пустынницы, шагая рядом с нашим яком, до самого заката шептали молитвы Алому Королю, а когда добрались до деревни, гадалка вышла навстречу, хоть никто не говорил о нашем приезде, взяла меня на руки и начертала на моём лбу защитный знак. Ни о джиннах, ни о злых духах она ничего не знала, но сказала, что ещё в двух днях пути живёт древняя старуха, прабабка которой, как и я, была дочерью Лилупар. Ночь мы провели в её доме, окутанные дымом священных благовоний, а наутро двинулись в путь. Гадалка дала отцу укрепляющее питьё и велела давать мне по ложке в час. Пустынницы делились с нами едой и постоянно справлялись о моём здоровье, а когда мы остановились на ночлег в следующей деревне, под открытым небом, кутали меня в шерстяные накидки и пели свои любимые колыбельные. Злая ирония, правда? Даже чужие женщины были благосклоннее ко мне, чем родная мать. Отец рассказывал, в ту ночь впервые за недели мой взгляд прояснился, а когда мы добрались до деревни, где жила та самая старуха, я вовсю болтала и вертелась так, что отцу пришлось пристегнуть меня к седлу, чтобы не свалилась с яка. К старухе нас вели всей деревней, а когда объяснили, кто мы и зачем приехали, она посмотрела на меня, прослезилась и стала целовать мои руки, твердя, что предназначение исполнено.       Вздохнув, Фаранак перебирает ломтики рыбы, вынимает один из середины, рассматривает.       — Иногда после самума волны покрываются похожей рябью. Слышал о море песков? Стоит посмотреть, если будешь в тех местах. С непривычки будет жарко. Позаботься о том, чтобы ни сантиметра твоей бледной кожи не оказалось под солнцем, иначе через пару часов станешь как головёшка.       — Так что за предназначение?       — Бабуля Иас мечтала перед смертью увидеть ещё хоть одну дочь Лилупар. Она застала свою прабабку на закате дней, не успела толком поговорить с ней. Там, откуда их род, кровь Лилупар считалась священной. Вся семья пользовалась величайшим уважением, если хоть одна женщина в роду имела волосы цвета песка на закате. — Она фыркает. — Подумай только! Я могла родиться у другой женщины, и меня считали бы благословением, а не проклятием. Мы с отцом прожили в той деревне почти месяц. Бабуля Иас очень много знала о Лилупар, её проклятии и её наследии. Много позже отец выпустил свою единственную книгу — сборник народных преданий о таких, как его проклятая — или благословенная — дочь. Он собирал эти истории по всему Сумеру. Ох, — она доливает в рюмки себе и Чайльду, — снова отвлеклась. Когда рассказываю об отце, не могу остановиться.       — Он был хорошим человеком.       — Лучшим. Жаль, что Кави родился уже после его смерти. Они бы поладили. У отца тоже было мягкое сердце.       — Так тебе не потребовалась кровь?       — Вино я тоже попробовала уже взрослой! — смеётся Фаранак, но потом на её лицо находит тень. — Рядом с бабулей Иас жила её дочь, тоже Иас, всех женщин в их роду называли в честь цветков жасмина. Она сама обучилась грамоте, потом медицине, чтобы помогать местным, даже уезжала на курсы в Сумеру. Женщина с невероятным кругозором, с острой памятью, хотя к тому времени и сама была стара. Она расспросила отца о моей болезни, уехала на несколько дней к какой-то знахарке, а когда вернулась, дала отцу понюхать какое-то снадобье, спросила, знакомый ли запах. Я его тоже узнала. Незадолго до моей странной хвори мать купила у заезжих торговцев какую-то новую приправу, добавляла её и в еду, и в питьё. Тётушка Иас горько зарыдала, когда услышала наш ответ, обняла меня, прижала к груди, восклицая «бедное, бедное дитя». На её причитания сбежалась вся деревня. Оказалось, странную специю в тех местах, откуда родом моя мать, использовали для изгнания нежеланного плода, а если ребёнок всё-таки рождался на свет, его можно было медленно убить, понемногу добавляя порошок к еде. Симптомы отравления похожи на истощение, для которого можно найти множество причин. Никто не заподозрит в злом умысле несчастную, убитую горем мать. Взрослым эта трава никак не вредит, не все даже чувствуют её запах. Отец следующие несколько дней не спускал с меня глаз, держал мою руку, пока я спала, и я слышала скорбь в каждом ударе его сердца. Он любил мать очень сильно, надеялся, сможет убедить её, что я обычный ребёнок. Просто девочка, кровь от её крови, не подменыш, не злой дух. Но, сам понимаешь, когда тётушка Иас рассказала нам о той траве, мы никогда больше не вернулись в дом, где я родилась.       — Твоя мать знала, что даёт тебе яд?       — Да. Понимаешь, — беззаботно закинув в рот пару ломтиков рыбы, продолжает Фаранак, — сама трава, можно сказать, обычная. В некоторых племенах её добавляют в чай, чтобы прогнать сон. Лёгкий стимулятор, не более. Ей невозможно отравиться. Чтобы получить яд, знахарки собирают старые, почти высохшие стебли, отваривают в соке молочая, пока они не станут мягкими и липкими, несколько дней сушат у жаркого очага. Когда запах с едкого меняется на сажисто-горький, стебли ещё ночь сушат под навесом, связав в пучок, а под ними курят специальные благовония. К утру они приобретают сладковатый, будто бы цветочный аромат. Только тогда их толкут и рассыпают в пузырьки-кулоны, плотно закупоренные. Если слишком долго держать снадобье на воздухе, оно снова начнёт пахнуть сажей, загорчит и скоро потеряет силу. Случайно купить такой пузырёк, перепутав с молотым перцем, невозможно. К тому же, отравитель должен точно рассчитать дозировку. Чуть меньше — у ребёнка выработается иммунитет. Чуть больше — начнётся внутреннее кровотечение, а изо рта повалит пена.       — Я хуею с вашего Сумеру, — честно признаётся Чайльд.       — Я иногда тоже. — Фаранак достаёт сигареты и даёт ему одну. — Давай покурим и будем прощаться. Прежде чем навестить Кави, хочу заехать в отель.              ~       

Red Sun Rising — My Muse

             Дилюк валится с ног, но попрощаться первым не в силах. Они стоят недалеко от закрытой кофейни, Кэйа вертит в руках пустой стаканчик с белой на красном эмблемой местной сетевой забегаловки — места получше всё ещё закрыты.       Все слова сказаны. За прошлое и, может, на годы вперёд, потому что у Дилюка за душой не осталось тайн… не так-то их было и много, но насколько же легче дышать.       — Дилюк.       Дилюк вздрагивает так, будто ему выстрелили в спину, и взгляд Кэйи наполняется страхом.       — Нет-нет! Всё в порядке, я…       — Ты хочешь спать, — усмехается Кэйа с облегчением и касается его виска, заправляет за ухо выскользнувшую из хвоста прядь. — Да и я бы вздремнуть не отказался.       У Дилюка на языке трепещет «со мной?» и «не хочу тебя отпускать», потому что в это утро он чувствует себя всемогущим, но сейчас не время. Будь иначе, Кэйа предложил бы сам.       Будь иначе…       — Мы ведь ещё увидимся?..       — Если захочешь заглянуть в гости, попроси Альбедо привести тебя за руку.       — Хочешь сказать, я струшу?!       — Хочу сказать, буду рад тебя видеть… если не начнёшь ворчать на бардак.       У Дилюка становится тепло на сердце. Снова. Так тепло, будто ему четырнадцать, и он ещё не разучился чувствовать, не узнал горечи предательств, не разуверился в рыцарской чести и благородстве.       — Я соскучился по твоему бардаку.       — Я курю дома.       — Думаешь, я удивлюсь?       — Просто предупреждаю.       Как же он красиво смеётся.       Дилюк делает раньше чем думает — касается подбородка Кэйи большим пальцем, указательным обводит челюсть. Умолкнув, Кэйа медленно поднимает взгляд.       — Я люблю тебя, — говорит он. Его голос такой тихий, но Дилюку он кажется оглушительным. В мире гаснут все звуки, тускнеют все предметы.       Кэйа.       Кэйа.       «Я…» — думает Дилюк и почти решается сказать вслух…       Развернувшись, Кэйа впихивает ему пальто и уходит так быстро, что Дилюк не успевает прийти в себя. Какое-то время он стоит с вытянутой рукой и растерянно смотрит перед собой.       — Дилюк.       Только услышав за спиной голос Итэра, Дилюк понимает, как много напряжения скопилось в теле. Насколько он на самом деле на взводе, как оглушительно в голове бьются мысли.       — Он ушёл…       — Это плохо?       Дилюк задумывается. Итэр обнимает его сзади, сцепляет пальцы в замок на животе. Он Пиро — накрыв его руки своей, Дилюк чувствует отклик родной стихии.       — Нет. Я думаю, нет.              ~              Всё должно быть иначе. Разве Кэйа не получил всё, о чём мечтал, не исполнил своё самое большое желание, не…       Он бросает смятый картонный стаканчик в пустую урну, суёт руки поглубже в карманы и бездумно идёт дальше. Ему холодно, он хочет спать, в желудке снова сосёт, хотя он совсем недавно поел, у него кончились сигареты, а дома не осталось таблеток. Или остались? Он так спешил, что забыл взять с собой аптечку… забыл даже браслет, хотя…       Он растерянно смотрит на левое запястье. Потом на правое, поворачивает руки ладонями вверх. Нигде вдоль вен нет следов от уколов. Как давно он не был в реабилитационном центре?..       Может, Дилюк всё ещё рядом с кофейней.       Может, Дилюка там никогда и не было. Может, Кэйа снова в полусне шатался по парку, чтобы забыть о боли, и воображал, как его во всех отношениях прискорбная жизнь получает счастливый финал. Чжун Ли говорил, любая ложь ценна, если помогает выжить. Как иронично, что хотя бы в этом он не соврал.       По бедру разливается мягкая вибрация — кто-то звонит. У Кэйи падает сердце.       Бай Чжу. Что-то случилось. Что-то важное. Может, страшное. Может…       Он смахивает кнопку звонка, прижимает смартфон к уху, пытается ответить, но через пережатое от страха горло не протискивается ни звука.       — Кэйа? Прости, что так рано. Я видел, что ты недавно был в сети, решил, быстрее будет позвонить. Ты сможешь зайти за Альбедо?       — Что с ним?! — Голос возвращается мгновенно. Не дожидаясь, что услышит в трубке, Кэйа торопливо направляется к клинике.       Мягкий смех Бай Чжу сбивает шкалу страха так же легко, как сам Бай Чжу сбивал шкалу температуры в старых градусниках.       — Всё в порядке. Одна пропущенная таблетка ещё никого не убила.       — Даже меня, — горько усмехается Кэйа.       — Даже тебя, — спокойно соглашается Бай Чжу. — Как себя чувствуешь?       — Как себя чувствует Альбедо?       — Спит. Заглянешь сначала ко мне?       — Да. Я здесь неподалёку.       — Тогда попроси сестру внизу меня предупредить.       Он сбрасывает первым. Кэйа ускоряет шаг. Его знобит, хотя утро не такое уж холодное…       Кого он пытается обмануть?.. Его рассудок как разорённое птичье гнездо. Скорлупки, которые он так берёг, разбиты, и больше не получится обманывать себя, что однажды из них вылупятся птенцы. Ничто не рождается из пустоты. Ничто не способно наполнить его быссмысленную, выхолощенную болью и временем жизнь. Иначе почему в момент счастья, такой невероятный и долгожданный, он не чувствует…       Он ничего не чувствует. Совсем ничего.       Он толкает дверь, просит дежурную сестру отправить сообщение Бай Чжу, проходит через турникет, не думая жмёт в лифте нужную кнопку. Его тело помнит, куда прийти за помощью. Его тело так не хотело умирать, сколько бы ни пытался утопить его волю к жизни искалеченный рассудок.       Он так хорошо научился выживать, но помнит ли, для чего?       — Кэйа… — слышит он, когда двери лифта открываются. Едва он перешагивает порог, его ловит за мизинец Ци Ци.       — Малышка, — ласково шепчет сестра Гань Юй; Кэйа так много времени провёл в клинике, но она до сих пор смущается разговаривать, — не нужно отвлекать…       — Как дела, Ци Ци? — спрашивает Кэйа, присев на корточки.       Задумчиво уставясь ему в глаза, Ци Ци вздыхает. Когда-то её потускневшие зрачки пугали, но потом Кэйа привык. Он и сам нечасто ощущал себя более живым.       — Я не помню, — расстроенно сообщает она, а потом трогает Кэйю за лоб и улыбается. Для неё это почти как рассмеяться в голос. — Не болит.       — Наверное, — соглашается Кэйа.       — Простите нас, — застенчиво вмешивается Гань Юй, — внизу ждёт пациент, мы…       — У Ци Ци важное дело, — напоминает Кэйа.       — Да. — Ци Ци отпускает его руку; застарелый страх пронзает виски, но на этот раз Ци Ци его обнимает. Просто обнимает. Не чтобы превратить его измученное тело в неподвижный кусок мяса. — Тебя… обнять.       — Ци Ци скучает по вам.       — Я думал, Ци Ци меня не помнит.       — Помнит. Почти всегда. — Гань Юй грустно улыбается. — Ци Ци, ты ведь помнишь Кэйю?       — Кэйа никогда не хочет есть закатники.       — Сейчас бы, может, и попробовал. — Кэйа бережно поглаживает её по спине. Под тонким платьицем выступают швы, но уже не такие толстые, как раньше. Видимо, Бай Чжу пробует новую технологию сохранения плоти. Всё становится совершеннее, и это хорошая новость.       — Я заморожу тебе один. Самый вкусный. Или, может быть… — Ци Ци, отпустив его, ненадолго задумывается. — Половинку. Одну попробую сначала сама.       — Спасибо, Ци Ци.       — Хорошего дня! — кланяется Гань Юй и, взяв за руку, заводит Ци Ци в лифт. — Поедем, милая. Хочешь сама нажать кнопку?       Столько раз Кэйа хотел нажать кнопку и уехать на лифте от себя, своей памяти и всей своей жизни. Стать кем-то другим. Кем-то, кто способен стать счастливым или хотя бы просто живым.       Кем-то, кто никогда не был Кэйей Альберихом.       Он приваливается спиной к стене и вздыхает от удовольствия — камни под краской и слоем штукатурки такие тёплые.       Такая мелочь, но ради неё хочется быть живым.